Я открыл калитку своим ключом и сразу увидел, что сливная яма переполнена. Вода стояла почти вровень с краями бетонного кольца, мутная, с радужной плёнкой. С этого началась моя суббота восемнадцатого апреля. До этого я открывал дачный сезон только в июне – когда уже всё работало, вода шла из крана, а в холодильнике стояла трёхлитровая банка с чем-нибудь холодным.
Сейчас апрель. Я стоял над ямой в своих резиновых сапогах, купленных три года назад в хозотделе. И только теперь до меня дошло, что я не знаю, кого вызывать. Ассенизаторскую машину? Сантехника из посёлка? В кладовке должен быть насос – но я понятия не имел, работает он или нет.
Жена ушла в конце февраля. Ушла к коллеге, с которым вместе работала в городской администрации – оба сидели в отделе архитектуры, она ведущим специалистом, он начальником сектора. Я никогда его не видел, только пару раз слышал его фамилию за ужином. Говорила: ‘Сегодня с Ильясовым опять допоздна генплан правили’. Я кивал и тянулся за добавкой котлет. Меня это не касалось. Меня вообще много что не касалось.
Дача была моя. Участок достался мне от родителей – ещё в конце восьмидесятых они получили шесть соток, потом построили двухэтажный домик из бруса. Мы с Наташей поженились уже после того, как отца не стало, а мать оформила дарственную на меня – чтобы решить всё сразу. Но дачей всегда занималась она. Я просто жил, приезжал летом, кушал шашлык, лежал в гамаке и считал, что этого достаточно.
В то утро я приехал на электричке. Машина осталась жене – мы договорились, что я не буду отжимать иномарку, на которой она и так всегда ездила. Мне хватает служебного микроавтобуса. Я работаю мастером участка в теплосетях – обслуживаю районные котельные и трубопроводы. Каждый день с семи утра на ногах, поэтому на дачу всегда ехал отдыхать. Отдыхать, а не вкалывать. Так я думал.
Ключ от дачи лежал под деревянным ящиком у крыльца – там же, где и двадцать пять лет подряд. Я поднял ящик, взял ключ и открыл дверь. Внутри пахло сухим деревом и немного затхлостью. Я снял сапоги, прошёл на кухню, повернул вентиль на стояке. Вода пошла – тонкой струйкой, но пошла. Значит, трубу не разморозило. Уже хорошо.
Я сел на табуретку и оглядел кухню. В шкафу у внутренней стены стояли банки – с огурцами, с помидорами, с кабачковой икрой. Подписаны её почерком. ‘Огурцы солёные, август 2023’. ‘Икра кабачковая, сентябрь 2023’. Я открыл холодильник – пусто, только открытая пачка масла, завёрнутая в фольгу. На дверце лежала бумажка с перечнем того, что нужно привезти в следующий раз. Список её же рукой: средство для чистки, средство от муравьёв, перчатки резиновые, пакеты для заморозки.
Я перечитал список. Перчатки резиновые. Я никогда не покупал резиновых перчаток для дачи. Я вообще не знал, какие нужны – плотные, тонкие, с напылением внутри или без. Я просто приезжал, мыл руки после шашлыка и шёл в гамак.
Я вышел на участок. В дальнем углу стояла бочка для полива, накрытая крышкой. Рядом – несколько пластиковых вёдер, перевёрнутых вверх дном. Я подошёл к бочке и поднял крышку. Внутри было пусто, только на дне темнела лужица. Я знал, что осенью она всегда сливала воду, чтобы бочку не разорвало морозом. Я даже помнил, как она говорила:
‘Костя, надо бочку заполнить, поможешь?’
А я отвечал: «Давай завтра, я сегодня набегался».
Завтра наступало, и я опять набегивался.
Теперь бочка стояла пустая, а вёдра перевёрнуты. И я вдруг понял, что это было сделано без меня. Год за годом. Пока я отдыхал, кто-то таскал воду, сливал её, мыл бочку. Кто-то полол грядки. Кто-то собирал смородину и варил варенье. Кто-то мыл окна, выбивал коврики, чистил дымоход, травил муравьёв, менял прокладки в кранах, заклеивал щели в рамах.
Я стоял над пустой бочкой и пытался вспомнить, хоть раз я спросил её: ‘Давай я помогу’? Наверное, спрашивал. Но как-то так, между делом, когда она уже заканчивала. И ответ был всегда один: ‘Я уже почти всё’. Почти всё. Потому что ждать меня было бессмысленно.
Я вернулся в дом, нашёл в кладовке насос – старый вибрационный, на длинном шнуре. Попробовал включить – гудит, но воду не качает. Пришлось лезть в интернет с телефона, искать инструкцию. Оказалось, надо было залить воду в корпус, чтобы клапан заработал. Я налил, опустил насос в сливную яму, включил – пошло. Мутная жижа потекла по шлангу в дренажную канаву за забором. Я простоял с полчаса, глядя, как уходит вода, и думал.
А думал я вот о чём. Когда мы приезжали на дачу, я считал это заслуженным отдыхом. Я же пашу на основной работе. Я же встаю в шесть утра. Я же лазаю по теплотрассам, дышу пылью и мазутом, слушаю жалобы жильцов, заполняю дефектные ведомости, отчитываюсь перед главным инженером. Я устаю. Я имею право в выходной лежать в гамаке. Это была моя логика. Простая, железобетонная, не допускавшая никаких возражений.
Она работала в администрации – с девяти до шести, в кабинете, за компьютером. Я считал это лёгкой работой. Ну что там – бумажки перекладывать, заседания, совещания. Не мёрзнуть же в траншее. Не менять же задвижки. Я даже когда-то вслух это сказал, давно, лет десять назад: ‘Тебе-то что, ты в тепле сидишь’. Она тогда промолчала. Вообще она много молчала в последние годы.
Теперь, стоя над сливной ямой с гудящим насосом, я вспоминал всё подряд.
Вот она после работы едет на электричке, с тяжёлыми сумками. Я спрашивал: ‘Чего набрала-то?’ Она отвечала: ‘Рассаду, удобрения’. Я кивал и шёл смотреть телевизор.
Вот она утром в субботу надевает старую куртку и идёт на грядки – а я сплю до десяти.
Вот она вечером закатывает банки, обжигая пальцы кипятком, а я читаю на веранде.
Вот она просит: ‘Костя, поднимись на чердак, посмотри, нет ли протечки’. Я говорю: ‘Завтра’. Завтра, завтра, завтра.
Протечку я так и не посмотрел. Чердак остался необследованным.
Я выключил насос, отнёс его в кладовку и пошёл в дом. На кухне я сел за стол и открыл блокнот, который нашёл в ящике. Это был её дачный журнал. Записи по годам. Когда что сажали, чем подкармливали, какой был урожай. Я пролистал несколько страниц. 2021 год. ‘Помидоры в теплице – позже на две недели из-за холодного мая. Подкармливала золой и настоем крапивы’. 2022 год. ‘Смородина – отличный урожай, собрала вёдер двенадцать, заморозила, сварила варенье’. 2023 год. ‘Огурцы – много, раздавала соседям и на работу’. И везде глаголы в единственном числе. Собрала. Заморозила. Раздавала. Я нигде не упоминался. И не потому, что она меня вычеркнула – я просто не участвовал.
Я закрыл блокнот и вышел на крыльцо. В соседнем дворе гремел музыкой Сергеич – дачный сосед, пенсионер, бывший сварщик с автозавода. Он возился с мотоблоком. Я подошёл к забору.
– Здорово, – сказал он, вытирая руки ветошью.
– Здорово, Сергеич.
– Один приехал? А Наташа где?
Я помедлил. У нас не было с ним близких отношений, просто здоровались через забор.
– Разошлись мы, – сказал я. – В феврале.
Сергеич помолчал, потом кивнул.
– Ясно. Слышал краем уха. Ну, бывает. А участок-то теперь чей?
– Мой, – сказал я. – Дача моя. Наташа просто всегда ею занималась. А я – нет.
Сергеич хмыкнул и ничего не сказал. Но я почувствовал в этом хмыканье какой-то вопрос. Или осуждение. Или просто констатацию факта. Я и сам не понимал, зачем приехал. Может, хотел доказать себе, что справлюсь. Может, хотел почувствовать то, что чувствовала она все эти годы. Может, просто не знал, куда себя деть в пустой квартире.
Пустая квартира – это отдельная история. Когда она ушла, она забрала только личные вещи. Две сумки и ноутбук. Квартира осталась мне – мы её покупали в ипотеку, я был основным заёмщиком, потому что моя зарплата в теплосетях была выше её бюджетной ставки. Мы выплатили кредит три года назад. Теперь она просто сказала: ‘Оставайся, Костя. Мне не нужно’. И ушла. А я остался – в трёхкомнатной, с ремонтом, который делали вскладчину, с мебелью, которую выбирали вместе. Только теперь там было тихо. Очень тихо.
Я попрощался с Сергеичем и пошёл в дом. Надо было что-то делать с грядками. Я вышел на огород и остановился. Земля была сухая, кое-где пробивалась прошлогодняя трава. Теплица стояла с открытой дверцей – видимо, с осени не закрыли. Я заглянул внутрь. Помидорные кусты засохли и лежали на земле, скрученные, серые. Подвязки болтались на шпалере. Я никогда не подвязывал помидоры. Я даже не знал, как это делается.
Я присел на корточки и начал выдёргивать сухие стебли. Земля была твёрдая, корни держались крепко. Я тянул, упираясь ногами, и думал о том, как она делала это каждый год. Одна. Пока я лежал в гамаке.
Потом я нашёл в сарае лопату и начал перекапывать грядку. Это оказалось тяжелее, чем я думал. Через полчаса у меня заболела поясница, вспотели спина и шея. Я снял куртку, повесил на забор и продолжил. Лопата входила в землю с трудом – дёрн слежался, кое-где попадались корни сорняков. Я рубил их штыком, выдёргивал руками, отбрасывал в сторону. Через час я вскопал примерно квадратный метр. Всего теплица была четыре на три. И это только теплица.
Я выпрямился и посмотрел на свою работу. Криво, мелко, с комьями. Земля была перекопана так, как перекапывает человек, никогда в жизни не державший лопату. Мне стало стыдно. Не перед соседями – они не видели. Перед ней. Перед Наташей, которая делала всё это годами, не жалуясь, не упрекая, просто молча и методично. А я даже не замечал.
Я бросил лопату и сел на скамейку у дома. Телефон лежал в кармане. Я достал его, открыл её номер. Пальцы зависли над экраном. Что написать? ‘Прости’? За что? За все наши годы лежания в гамаке? ‘Я всё понял’? Что понял? Что был невнимательным человеком? Она и так это знала. Не просто знала – она жила с этим. И молчала.
Я убрал телефон и пошёл в дом. На кухне я открыл одну из банок с кабачковой икрой. Свинтил крышку, понюхал. Пахло летом, чесноком, укропом. Я взял ложку прямо из банки – да, так я и делал, потому что посуды после меня не оставалось, а если и оставалась, то я мыл её кое-как, оставляя разводы. Она потом перемывала. Всегда перемывала. Молча.
Я доел икру, закрыл банку и поставил в холодильник. Потом помыл ложку. Тщательно, с мылом, вытер полотенцем. Положил в ящик. И понял, что это первая ложка, которую я вымыл на этой даче за последние лет десять. Не потому что не хотел – просто всегда была она. И посуду мыла она. И грядки полола она. И воду таскала она. И сливную яму откачивала она. Я даже не знаю, как она договаривалась с ассенизаторами. Может, вызывала машину. Может, сама качала насосом. Я никогда не спрашивал.
Вечером я затопил печь. Дрова лежали в поленнице за сараем – сухие, аккуратно наколотые. Она колола? Или нанимала кого-то? Я не знал. Я взял охапку, заложил в топку, поджёг бересту. Огонь занялся быстро. Я сидел перед открытой дверцей и смотрел на пламя. Дом наполнялся теплом. За окном темнело. Я был один. Совершенно один в доме, где каждая вещь напоминала о ней.
Я сидел и вспоминал наш последний разговор. Это было на кухне, в городской квартире.
Она сказала: ‘Костя, я ухожу’.
Я спросил: ‘К кому?’ – хотя уже мог бы и догадаться, слышал ведь эту фамилию.
Она ответила: ‘К Ильясову’.
Я не кричал, не ругался. Просто сидел и смотрел на неё.
Она сказала: ‘Ты даже сейчас ничего не скажешь?’
Я спросил: ‘А что говорить? Ты уже всё решила’.
Она кивнула и вышла.
Вот и весь разговор. Я не спрашивал почему. Я и так знал. Просто не хотел признавать.
Ночью я плохо спал. Кровать была холодная, одеяло пахло старым домом. Я вставал, подкидывал дрова в печь, смотрел в телефон. Листал старые фотографии. Вот мы на море, лет десять назад. Она молодая, улыбается, я рядом с надутым лицом – потому что солнце жарит, а мне лень идти купаться. Вот мы на даче, она с лейкой в руках, я на заднем плане с книгой. Вот она с подругами, я где-то с краю, с отсутствующим видом. Я смотрел на эти снимки и видел только одно: её руки. Они всегда были заняты. Лейка, тяпка, банка, тряпка, ведро, сумка, перчатки.
Я заснул под утро, а когда проснулся, солнце уже стояло высоко. Я вышел на крыльцо и увидел Сергеича, который возился со шлангом у своего забора.
– Доброе утро, – сказал я.
– Доброе, – ответил он, не оборачиваясь.
– Сергеич, у меня вопрос. Наташа раньше воду из бочки как брала? Вёдрами таскала или шлангом?
Сергеич выпрямился и посмотрел на меня внимательно.
– Шлангом. Она насос подключала. Но насос старый, капризный. Я ей пару раз помогал, когда не заводился. А ты чего, сам теперь?
– Сам, – сказал я. – Научи.
Сергеич кивнул и перелез через низкий штакетник, разделявший наши участки. Мы пошли к бочке. Он осмотрел насос, проверил контакты, подключил к удлинителю.
– Тут дело такое, – сказал он. – Он воду не держит. Надо вручную заливать в патрубок, чтобы клапан схватился. И фильтр на входе почистить. Сетка забивается.
Я слушал и запоминал. Мы прочистили фильтр, залили воду, подключили насос. Через минуту из шланга потекла вода. Сергеич направил струю в пустую лейку, стоявшую рядом.
– Вот так, – сказал он. – Осенью не забудь слить воду из корпуса, чтобы не разорвало морозом.
– Понял, – сказал я. – Спасибо.
Он ушёл к себе, а я остался стоять со шлангом. Вода текла в лейку, переливалась через край, тёмным пятном расползалась по земле у моих ног. Я смотрел, как она впитывается, и думал о том, что Наташа делала это из года в год. Не я. Не мы. Она.
К обеду я выключил насос, убрал шланг и сел на скамейку. Телефон зажужжал. Сообщение от дочери. Живёт в соседнем городе, работает бухгалтером на мебельной фабрике, приезжает редко, но пишет исправно. Я открыл сообщение.
‘Пап, ты на даче?’
‘Да’, – написал я.
‘Мам сказала. Ты зачем туда поехал?’
Я подумал и ответил:
‘Захотел помочь. Запоздало’.
Дочь долго печатала. Потом пришло:
‘Ты хоть знаешь, как там всё устроено?’
‘Теперь узнаю’, – написал я.
Я убрал телефон и посмотрел на участок. Предстояло ещё много дел. Почистить водостоки. Побелить стволы яблонь. Подрезать малину. Заменить подгнившую доску на крыльце. Проверить проводку в сарае. Сделать то, что она делала годами. То, что я даже не замечал.
Я встал и пошёл к сараю. Там, в углу, стоял ящик с инструментами. Я открыл его и начал перебирать. Молоток, отвёртки, гаечные ключи, гвозди, саморезы. Всё было разложено по отделениям. На дне ящика лежала бумажка с её почерком: ‘Гвозди оцинкованные 70 мм – для забора. Саморезы по дереву 45 мм – для теплицы. Скобы для степлера – для обивки двери’.
Я смотрел на бумажку. И тут до меня дошло: она не просто работала – она систематизировала. Она знала, где что лежит. Она готовилась к каждому сезону. А я приезжал, когда всё уже было готово.
Я взял гвозди и молоток и пошёл к забору. Две штакетины оторвались ещё прошлой осенью – я помнил, как она говорила об этом. Я приставил доску на место и начал забивать гвозди. Молоток срывался, гнул шляпки, попадал по пальцам. Я хмурился, но продолжал. Через час я заменил три доски и укрепил расшатавшийся столбик.
Когда я закончил, ко мне опять подошёл Сергеич.
– Нормально, – оценил он. – Кривовато, конечно, но держаться будет.
– Спасибо, – сказал я и пошёл мыть руки.
На кухне я включил электрический чайник – старый, с накипью, который она всегда мыла лимонной кислотой. Я насыпал заварку в кружку, залил кипятком и сел за стол. И подумал: а что я скажу ей, когда вернусь в город? Или не скажу ничего? Или просто привезу банку кабачковой икры и поставлю на стол – как доказательство того, что я хоть что-то понял?
Я не знал. Но одно я понял: дача для меня теперь – не гамак. Я тут впервые всё делал сам. Может, поздно. А может, и нет.
Я допил чай, вымыл кружку и поставил в сушку. Потом взял телефон, открыл сообщения и написал:
‘Наташ, я на даче. Откачал яму, проверил насос, починил забор. Я теперь знаю, как включать насос. И знаю, где лежат гвозди’.
Я нажал ‘Отправить’ и положил телефон на стол. Ответа я не ждал. Я просто хотел, чтобы она знала: я наконец-то проснулся.
