— Ты идёшь? Я слышала, Виктор будет.
Сообщение пришло в воскресенье утром, когда я ещё лежала в постели и никуда не торопилась. Галка Соснина, она же Соснова в замужестве, она же главный организатор всех наших встреч последние лет десять. Неугомонная женщина. Я её уважаю, но иногда она действует мне на нервы своей энергией.
Я посмотрела на экран, перечитала ещё раз. «Виктор будет». Три слова, а внутри что-то такое качнулось. Что-то, что я давно считала намертво приколоченным к полу.
Кот Степан посмотрел на меня с подлокотника дивана. Степан вообще смотрит на меня с таким выражением, будто уже всё знает и ему немного жаль.
— Ничего ты не знаешь, — сказала я ему.
Степан отвернулся.
Я встала, поставила чайник, достала пакетик чая «Усадьба», малиновый, мой любимый. Встала у окна. За окном Зареченск жил своей обычной воскресной жизнью: кто-то выгуливал собаку, кто-то тащил сумку из магазина, голуби сидели на карнизе напротив и ни о чём не думали. Хорошая жизнь у голубей.
«Виктор будет».
Виктор Сапрыкин. Мне было семнадцать лет. Ему тоже. Мы сидели через ряд в классе, он за Лёшей Кривцовым, я за Мариной Дёминой. Он носил синюю спортивную куртку с белыми полосами на рукавах. Стриженый, быстрый, всегда немного дерзкий. Не хулиган, нет, просто такой… незаимствованный. Как будто у него были свои правила, и всем остальным правилам он следовал по доброй воле, а не потому что боялся.
Я в него не влюблялась резко. Это шло постепенно, как вода поднимается. Сначала просто замечала. Потом стала замечать, что замечаю. Потом начала думать о нём в неподходящих местах, на уроке физики, например, когда надо было решать задачи про маятник. Маятник качается, а я смотрю в затылок Лёше Кривцову и думаю про Виктора.
Он со мной разговаривал. Мы танцевали на двух дискотеках, один раз на Новый год, второй раз на чей-то день рождения. Ходили в кино компанией, человек восемь, сидели почти рядом. Ничего не было. Совсем ничего. Ни одного поцелуя, ни одного письма в клетчатой тетради. Только эти два танца и то, как он однажды сказал мне: «Оль, ты сегодня хорошо выглядишь», когда я надела новую блузку.
Он сказал это мимоходом, я не уверена, что он вообще понял, что говорит. А я потом три дня ходила с этой фразой в голове.
Вот и весь роман.
Я налила чай, намазала хлеб маслом. Степан пришёл на кухню и сел смотреть, как я ем. Это его утренний ритуал.
Галке я ответила не сразу. Сначала дочитала её сообщение до конца. «Встреча выпускников 1 июня, кафе «Огонёк», зал до 30 человек, сбор в семь. Придут почти все, кого нашли. Виктор едет из Самары специально. Уже подтвердил».
Из Самары специально. Значит, он уехал из Зареченска, я не знала этого. Впрочем, я многого не знала. Последние лет тридцать наши жизни шли параллельно и не пересекались.
Я написала Галке: «Подумаю».
Она ответила мгновенно: «Думай быстрее, надо записаться заранее!»
Я закрыла телефон и пошла в ванную. Встала перед зеркалом. Ну, в зеркало я смотрюсь каждое утро, это не подвиг. Пятьдесят пять лет. Лицо как лицо. Есть морщины, есть. Никуда они не делись. Глаза у меня карие, это хорошо, карие глаза с возрастом не выцветают так, как серые. Волосы… ну, волосы крашеные уже лет пятнадцать, сейчас тёмно-каштановые, и стрижка нормальная, аккуратная, Надя из «Виктории» делает хорошо. Фигура. Ну, фигура не как в семнадцать. Кто в пятьдесят пять выглядит как в семнадцать, тот либо голодает, либо делает что-то хирургическое, либо выиграл в генетическую лотерею. Я в лотерею не выиграла, голодать не умею, хирургии боюсь. Но я за собой слежу. Хожу пешком, не ем что попало, пью воду. В общем, смотрю на себя в зеркало без восторга, но и без ужаса.
«Виктор едет из Самары специально».
Интересно, каким он стал.
Стоп, Ольга. Ты сейчас думаешь о Викторе Сапрыкине, которого ты не видела тридцать восемь лет. Которому ты была, по всей видимости, совершенно безразлична. Который, возможно, вообще тебя не помнит.
Но я всё равно думала о нём весь день. И на следующий тоже.
Это было странно и немного смешно. Мне пятьдесят пять лет. Я работаю в городском архиве, разбираю документы, описываю дела, ставлю печати. Работа тихая, хорошая, мне нравится. Я развелась с Андреем восемь лет назад, спокойно, без скандала, просто разошлись как два корабля, которые давно плыли в разные стороны, а потом наконец это признали. Моя дочь Катя живёт с мужем в соседнем районе, иногда приезжает, иногда я езжу к ней. Нормальная жизнь. Устоявшаяся. Тихая. И тут… «Виктор будет».
Ну Галка, ну молодец.
Я несколько дней говорила себе, что не пойду. Потом несколько дней говорила себе, что, может, и пойду, но только ради остальных одноклассников. Потом поняла, что вру самой себе, и это неприятно. Потому что врать посторонним людям можно, это иногда называется вежливостью. Врать самой себе некрасиво.
Я шла ради Виктора. Точнее, ради того, чтобы он меня увидел.
Вот. Вот оно. Позорная, глупая, абсолютно подростковая мысль: пусть увидит, какой я стала. Пусть увидит, что упустил. Или не упустил, потому что он никогда и не пытался взять. Но всё равно. Пусть увидит.
Мне пятьдесят пять лет, а я думаю как семнадцатилетняя девочка.
Я засмеялась. Степан посмотрел на меня с подозрением.
— Я нормальная, — сказала я ему.
Степан не поверил.
Я написала Галке: «Иду». Она прислала в ответ три сердечка и смайлик с конфетти.
И вот тут начался этот сумасшедший марафон, который я про себя назвала «операция «Ольга»». Или нет, не так. «Операция «Пусть увидит»». Хотя, если честно, я и себе хотела доказать что-то. Что я ещё ничего. Что пятьдесят пять, это не конец. Что женщина в этом возрасте может выглядеть… нет, не молодо, это глупо. Просто хорошо. Достойно. Так, чтобы самой было не стыдно в зеркало смотреться.
Сначала я позвонила Наде в салон «Виктория».
— Надь, мне нужно что-то особенное. Встреча одноклассников, тридцать восемь лет спустя.
— Ого, — сказала Надя. — И там будет кто-то интересный?
— Там будут одноклассники, — уклончиво ответила я.
Надя засмеялась. Она умная женщина.
— Понятно. Приходи в четверг, сделаем. Окрашивание подправим, стрижку освежим, укладку сделаю, как ты любишь, волна мягкая, чуть набок. Хорошо будет.
— Хорошо, — согласилась я.
Потом я пошла за платьем. Это было отдельное приключение. Я не люблю ходить по магазинам одежды. Вернее, я люблю, когда я заходила и сразу нашла то, что надо. Но так бывает редко. Обычно бывает иначе: заходишь, смотришь на ценники, смотришь на размеры, смотришь на себя в примерочной при ужасающем освещении, которое делает всех людей похожими на несчастных, выходишь ни с чем.
Я обошла три магазина. В первом было всё неподходящее. Во втором было одно красивое платье, тёмно-синее, с рукавом три четверти, правильного кроя, но оно мне не подошло по росту, я невысокая, и на мне оно смотрелось как мешок с картошкой. В третьем я нашла то, что нужно.
Тёмно-зелёное. Плотный трикотаж, хорошо держит форму. Длина чуть ниже колена. Небольшое декольте, не вызывающее, просто женственное. Пояс можно затянуть, можно не затягивать. Рукав до локтя. Я надела его в примерочной, посмотрела на себя и подумала: «Вот. Вот это правильно».
Туфли у меня были. Чёрные, на небольшом каблуке, я их купила ещё два года назад на Катину свадьбу… нет, не на свадьбу, на юбилей свадьбы, пятилетие отмечали в ресторане. Каблук не шпилька, сантиметров пять, я в них могу ходить без мучений, это важно. В молодости я любила высокий каблук. Сейчас думаю, что молодость, это когда ноги ещё не понимают, что с ними делают.
С украшениями я долго думала. Перебирала в шкатулке. Остановилась на простом золотом браслете и маленьких серёжках-гвоздиках с зелёным камушком. Камушек не настоящий, но выглядит достойно.
Вся эта «операция» обошлась мне в приличную сумму. Платье, салон, новая помада, потому что старая куда-то запропастилась. Но я себе сказала: раз в год можно. Не чаще. И я это правило соблюдаю.
За неделю до встречи я поняла, что начала волноваться. По-настоящему. Сплю плохо, думаю о лишнем. Это меня немного раздражало, потому что взрослая же женщина. Разумная. С высшим образованием, между прочим, хотя какое это сейчас имеет значение. И вот сидит эта взрослая женщина и думает: а вдруг он меня не узнает. А вдруг я его не узнаю. А вдруг он посмотрит на меня и пройдёт мимо. А вдруг он красивый. А вдруг он женат. Ну и что, если женат, мне-то что. Я же не за этим иду.
А зачем иду?
Да затем.
Я позвонила Кате.
— Мам, ты молодец, что идёшь! Хорошо развеешься, одноклассников увидишь.
— Да, одноклассников, — сказала я.
— А там будет кто-то, кто тебе нравился?
Дети. Они всё равно всё чувствуют, даже когда ты ничего не говоришь.
— Был один мальчик, — призналась я. — Давно. Ничего серьёзного.
— Мам! И он придёт?
— Придёт, говорят.
— Мама, ты купила платье?
— Купила.
— Какое?
— Зелёное.
— Красиво! Мам, ты у меня вообще отлично выглядишь, не переживай. Все сейчас поправились, постарели, это нормально.
Спасибо, дочь. Утешила.
Катя засмеялась, я тоже засмеялась. Хорошо, что у нас с ней нет никакой натянутости. Мы разные, но ладим.
В день встречи я встала в два часа дня, хотя встреча была в семь вечера. Поняла, что мне нужно готовиться долго. Приняла ванну, намазалась кремом, покрасила ногти. Ногти у меня короткие, я не люблю длинные, это неудобно при работе с документами, но аккуратные, с тёмно-вишнёвым лаком. Потом стала делать макияж. Я сделала, стёрла, сделала снова. Вторая попытка была лучше. Тональный крем, тушь, карандаш, помада. Немного румян. Не много, а то буду выглядеть как актриса провинциального театра.
Надела платье. Туфли. Браслет. Серёжки.
Посмотрела на себя в большое зеркало в прихожей.
Ну… неплохо. Честно, неплохо. Для своих лет, конечно. Но и без этой оговорки, думаю, вполне. Я стояла и смотрела на себя, и мне было немного странно. Когда я смотрю на себя в зеркало каждое утро, я вижу просто себя. Привычную, обычную, немного сонную. А тут вдруг увидела что-то другое. Женщину, которая… ну, которая не сдалась. Которая вот так встала, собралась, причесалась. И идёт куда надо.
Степан сидел у двери и смотрел на меня.
— Хорошо? — спросила я.
Степан встал, потёрся об мою ногу и пошёл на кухню. Его мнение было, по всей видимости, положительным. Или ему просто понадобилось в миску.
Я вызвала такси «Едем-Едем», надела лёгкое пальто, взяла сумочку и вышла из квартиры.
В машине было тихо, водитель молчал, радио играло что-то спокойное. Я смотрела в окно на вечерний Зареченск. Тридцать восемь лет прошло. Тридцать восемь. Это больше, чем мне было, когда мы окончили школу. В семнадцать лет тридцать восемь лет вперёд, это вечность. Это немыслимое расстояние. А оказалось, что ничего. Раз, и уже вечер, и я еду на встречу выпускников в такси, и за окном знакомые улицы.
Кафе «Огонёк» я знала. Хорошее место, там светло и незачем кричать через весь зал, это важно, когда много народу. Зал был уже почти полон. Вешалка у входа завешана пальто и куртками.
— Оля! Олечка!
Это Галка Соснина. Она выбежала из-за столика, обняла меня, отступила, посмотрела.
— Красота какая! Платье, волосы… Ты у нас лучше всех.
— Галь, перестань.
— Правда говорю! Смотри, все уже здесь почти. Лёша Кривцов вон сидит, Марина пришла с мужем, Света, Женя, Толик…
Я смотрела по сторонам и испытывала то странное чувство, которое, наверное, испытывает каждый на таких встречах. Вот стоит незнакомая пожилая женщина и при этом это Маринка Дёмина, я же знаю, что это Маринка, потому что смотрю на бирку с именем, Галка придумала сделать бирки, умница. Вот сидит грузный мужчина в клетчатой рубашке, и это Лёша Кривцов, который в школе был тощим как жёрдочка и бегал быстрее всех на физкультуре. Время делает с людьми всякое.
Оно делает всякое и со мной, это я понимаю. Наверное, кто-то смотрит на меня и думает: вот стоит немолодая женщина в зелёном платье, и это Оля Рябинина, помнишь Олю Рябинину?
Галка потянула меня к столику.
— Садись рядом со мной, потом пересядешь. Сейчас все соберутся, начнём.
Я огляделась ещё раз. Виктора не было.
Ну и ладно. Может, опаздывает.
Я стала здороваться, обниматься, называть имена и слушать, как называют моё. Это было приятно. Правда приятно. Вот Галка, которую я слышу в мессенджере почти каждый день, а видела последний раз года три назад. Вот Света Огарёва, она стала совсем седая, но у неё красивые волосы, не крашеные, именно такая уверенная седина, которая идёт людям с правильным лицом. Вот Женя Куприянов, он немного похож на себя прежнего, один из немногих, кто похудел с возрастом, а не поправился. Вот Толик Барсуков, он работает, кажется, начальником какого-то отдела, у него такой вид, что он готов объяснить тебе, как надо работать, уже при первом взгляде.
Я пила воду, смотрела на одноклассников и думала: а ведь хорошо. Хорошо, что мы все живы, что собрались, что Галка всё организовала. Хорошо видеть эти лица. Узнаваемые и при этом такие другие.
Потом открылась дверь.
Я не сразу поняла, что это он. Галка поняла первой.
— Витя! Витька Сапрыкин приехал!
Я повернулась.
Человек в дверях был… крупным. Это первое слово, которое пришло мне в голову. Крупным. Не высоким, просто крупным. Широкий, с большим животом, с красным лицом, с остатками волос, зачёсанных с одной стороны на другую таким особенным образом, который называется «привет, я знаю, что почти лысый, но давайте сделаем вид». Одет в тёмные брюки и рубашку навыпуск, рубашка немного мятая. На шее расстёгнута верхняя пуговица.
Он вошёл так, как входят люди, привыкшие занимать пространство. Широко, с шумом.
— Здорово, народ! — сказал он громко. — Живые ещё?
Несколько человек засмеялись. Галка бросилась его обнимать. Началось движение, кто-то вставал, кто-то пожимал руки.
Я сидела и смотрела.
Внутри происходило что-то странное. Как будто я держала в руках хрустальный шар, красивый, чуть светящийся, я его держала тридцать восемь лет, осторожно, никогда не роняла. И сейчас увидела, что шар это просто… шар. Не хрустальный. Обычное стекло.
Но это ещё было ничего. Это было просто разочарование от внешности. Люди стареют. Я сама не такая, как в семнадцать. Это нормально. Я встряхнулась мысленно: не суди по внешнему, Ольга, это недостойно.
Виктор сел за стол. Оказался через несколько мест от меня по диагонали, но не рядом. Вокруг него сразу образовалась маленькая группа. Он говорил громко. Смеялся тоже громко. Я прислушалась к разговору.
— …в Самаре сейчас так вообще, работы нормальной нет, всё по связям, сам понимаешь. Я вот пробовал туда, туда, нет, говорят, вакансий. А у кого есть связи, у того всё есть…
Нормально. Обычный разговор. Я сама иногда говорю что-то похожее. Пока всё нормально.
Подали закуски. Народ стал есть, разговаривать, за столом стало шумно и уютно. Я поговорила с Мариной, она рассказала про своих детей, у неё их трое, и я слушала и кивала, и было хорошо.
— Оль, а ты помнишь, как мы с тобой на уроке физики…
— Помню, конечно…
— А помнишь классного руководителя нашего?
— Петра Алексеевича? Ещё бы!
— Говорят, умер уже, лет десять назад…
Жаль. Хороший был учитель.
Я снова посмотрела на Виктора. Он ел. Ел жадно, много, набирал на вилку сразу побольше. На рубашку упало что-то, он вытер рукавом. Его собеседники что-то говорили, он слушал вполуха, продолжал есть.
Потом, когда поели закуски и принесли горячее, Виктор стал рассказывать что-то длинное про своих бывших жён. Две жены. У него было две жены, я это поняла из контекста. Обе, судя по его рассказу, были неправы, обе чего-то от него хотели, обе были сложными женщинами.
— …первая хотела всё время куда-то ехать, шоб путешествия, деньги трать. Я говорю: ты нормальная? А вторая вообще… ну, вы знаете таких, которые всё знают лучше тебя. Вот это прям в точку…
Я пила воду и думала: да. Это очень мужской рассказ. Мой бывший Андрей никогда так не рассказывал про меня другим людям. По крайней мере, при мне не рассказывал. Но, может, за спиной тоже говорил что-то похожее. Не знаю. Мы с Андреем расстались тихо. Без громких слов.
Потом Виктор сказал что-то в сторону стола, какую-то шутку. Я не расслышала, но несколько мужчин хохотнули. Женщины рядом сделали вид, что не слышали. Шутка была, по всей видимости, такая. Из тех, которые мужчины считают смешными, а женщины терпеливо переживают.
Меня он заметил минут через сорок. Я как раз разговаривала с Галкой, спиной к его стороне стола, и почувствовала, как кто-то тяжело положил руку мне на плечо.
— А это кто у нас тут?
Я обернулась. Виктор стоял сзади, навис надо мной. Вблизи запах: смесь одеколона и чего-то кисловатого. Лицо красное, блестит.
— Не узнаёшь? — спросила я сухо. — Рябинина.
— Ольга! — сказал он радостно и громко. Слишком громко. — Да ты совсем не изменилась, бабёнка!
Бабёнка.
Я замерла. Галка рядом нейтрально улыбнулась, но я видела, что ей тоже неприятно.
— Слушай, — продолжал Виктор, не замечая ничего, — а ты всё такая же… ничего. Молодец. Замужем?
— Нет, — сказала я.
— О! — он обрадовался так, будто я сообщила ему нечто полезное. — Вот и хорошо. Слушай, а пойдём потанцуем, когда музыку включат? Помнишь, мы танцевали на школьных дискотеках?
— Помню, — сказала я.
Он не услышал интонацию. Или услышал, но решил не обращать внимания. Хлопнул меня по плечу ещё раз и пошёл на своё место.
Я повернулась к Галке. Та смотрела на меня с осторожным сочувствием.
— Не обращай внимания, — тихо сказала она. — Он всю дорогу такой. Я думала, приедет, поговорит по-человечески…
— Всё нормально, — сказала я.
Нормально. Ну что ж, нормально.
Я взяла себя в руки. Ела, разговаривала, улыбалась. Говорила со Светой о садовых участках, с Женей о каком-то сериале, который мы оба смотрели, с Маринкой о внуках, у неё уже есть внук, маленький совсем. Мне было хорошо с этими людьми. По-настоящему хорошо. Мы знаем друг друга уже почти четыре десятилетия. Это не дружба в полном смысле слова, но что-то похожее на общую память, на общий кусок жизни. Мы учились в одном классе, сидели на одних партах, знали одних учителей. Это не ничто.
Потом включили музыку. Что-то из восьмидесятых, как и положено. Несколько пар вышли танцевать. Я сидела, не шла.
Виктор появился снова.
— Ну что, Ольга, пошли? — он снова взял меня за плечо. — Обещала же.
— Я не обещала, — сказала я.
— Ну пошли, пошли, — он не слушал. — Вспомним молодость.
Я встала. Ладно. Один танец. Старая медленная песня, которую я когда-то любила. Пусть.
Мы вышли на свободное место. Виктор взял меня за талию. Рука тяжёлая, влажная. Он двигался грузно, неритмично. Дышал громко.
— А ты знаешь, — сказал он мне в ухо, наклонившись, — я тебя в школе помню. Ты была… интересная.
— Правда, — сказала я.
— Правда. Слушай, а что ты сейчас делаешь? Работаешь где?
— В архиве.
— В архиве? — он хохотнул. — Ну, тихое место. Мне бы такое, я б там выспался. А то на моей работе…
Дальше шёл рассказ про его работу. Я кивала. Продолжала двигаться в такт музыке, хотя никакого удовольствия от танца уже не было. Была только мысль: ещё минута, ещё полминуты, сейчас закончится.
Потом он что-то сказал. Я услышала. Очень чётко.
— Слушай, Оль, мы же взрослые люди, — его голос стал тише, почти заговорщицким. — А давай сбежим отсюда? Тут недалеко есть гостиница, я там живу. Вспомним молодость, а? Чего терять-то, мы ж с тобой ещё ничего…
Я остановилась.
Просто остановилась посреди танца.
Посмотрела на него.
У него было такое лицо… самодовольное. Он считал, что предлагает мне что-то хорошее. Он делал мне одолжение, это было написано у него на лице. Уверенный человек, который привык, что всё получается. Или привык делать вид, что всё получается.
— Виктор, — сказала я.
— А?
— Нет.
— Ну, Оль, ты чего…
— Нет, — повторила я спокойно. — Совсем нет. Я пойду сяду.
— Да ладно тебе, — он немного набычился, но отпустил мою руку. — Шуток не понимаешь.
— Понимаю, — сказала я. — Это не шутка. Спокойной ночи.
Я вернулась к столику. Налила воды, выпила. Руки чуть дрожали, не от страха, от злости. Тихой, холодной, аккуратной злости.
Галка смотрела на меня вопросительно.
— Всё хорошо, — тихо сказала я ей. — Пойду домой скоро.
— Рано ещё…
— Я устала.
Галка не стала спорить. Только поняла и кивнула.
Я посидела ещё минут двадцать. Поговорила со Светой, простилась с Мариной, обнялась с Женей. Потом тихо взяла сумку, попрощалась с теми, кто был рядом. Виктор в это время говорил что-то громкое и смешное, на его взгляд, своей части стола. На меня он не обернулся.
Я вышла на улицу.
Вечер был тёплый, ветер чуть. Я остановилась у края тротуара и достала телефон. Вызвала «Едем-Едем». Минут семь ждать.
Стояла и смотрела на фонари.
Внутри было что-то такое непонятное. Не то чтобы больно. Не то чтобы обидно. Скорее… как будто что-то закончилось. Просто так. Тихо. Без торжественного момента.
Я держала этот образ столько лет. Мальчик в синей куртке с белыми полосами. Быстрый, дерзкий, незаимствованный. «Оль, ты сегодня хорошо выглядишь». Два танца. Поход в кино. Ничего не было, а я помнила как что-то. Как будто за этим стояло что-то настоящее.
Может, и стояло. Только не в нём. В моих семнадцати годах. В том, как я тогда смотрела на мир. С таким вот запасом ожидания. Когда впереди всё. Когда всё может случиться. Когда незнакомый взгляд через класс уже казался предчувствием чего-то большого.
Подъехало такси.
Я села, сказала адрес, откинулась на сиденье.
Водитель молчал. За окном проплывал Зареченск, фонари, витрины, тёмные дворы. Хороший город. Я в нём родилась и живу всю жизнь, и это меня не угнетает. Это просто место, где я есть.
И вот тут, где-то между поворотом на Советскую и светофором у парка, я заплакала.
Не рыдала. Просто слёзы пошли сами по себе. Тихо, без звука. Я смотрела в окно и думала: ну вот. Вот и всё. Тридцать восемь лет берегла что-то красивое, а оно оказалось… просто ничем. Мало того, ничем ещё и грубым. «Бабёнка», «вспомним молодость», «чего терять-то». Человек, который даже не помнил толком, что мы вместе танцевали. Для него это был просто удобный случай.
Это злило меня. Злило, что я шила себе в голове целую историю из двух танцев и одной фразы. Что я купила платье, причесалась, волновалась неделю. Ради чего? Ради этого красного лица и влажной руки на талии?
— Всё в порядке? — вдруг спросил водитель.
Я вздрогнула.
— Да, — сказала я. — Просто встреча одноклассников. Тридцать восемь лет спустя.
Водитель помолчал.
— Это бывает, — сказал он. — Мне тёща рассказывала. Она тоже ездила на такую. Говорит, поехала с надеждами, вернулась с выводами.
— Хорошо сказано, — сказала я.
Он остановился у моего подъезда, я расплатилась, сказала спасибо. Поднялась на свой этаж, открыла дверь.
Степан встретил меня в прихожей. Потёрся об ноги, посмотрел вверх.
— Привет, — сказала я ему.
Я сняла туфли, аккуратно поставила в угол. Повесила пальто. Сняла платье, повесила на плечики, надо будет постирать. Хорошее платье, пусть живёт ещё. Достала из шкафа пижаму, мягкую, в полоску, купленную год назад на распродаже, удобную как вторая кожа. Надела, застегнула все пуговицы.
Прошла на кухню. Достала из холодильника бутылку вина «Тихая гавань», полусухое, у меня всегда стоит одна бутылка на такие случаи. Налила полбокала. Поставила на стол.
Достала из буфета шоколадку «Горный воздух», тёмная, с орехами, моя любимая. Отломила два квадратика.
Села за стол. Степан запрыгнул на стул напротив.
Я сидела в тишине и пила вино маленькими глотками. Ела шоколад. За окном шумел тихий Зареченск.
И вот тут что-то начало меняться.
Это произошло не сразу. Сначала я просто сидела и злилась. На него. На себя. На свои ожидания. Потом злость стала тише. Потом ещё тише.
Потом я вдруг подумала: хорошо, что это случилось.
Нет, подождите. Не «хорошо, что он такой». Просто… хорошо, что я это увидела. Наконец-то увидела.
Я думала: что было бы, если бы в семнадцать лет он обратил на меня внимание? По-настоящему. Если бы мы стали встречаться, потом поженились. Такое бывало, люди женились на школьных возлюбленных. Что тогда?
Тогда была бы другая жизнь.
Не моя.
Я посмотрела на Степана. Степан смотрел на меня.
— Как ты думаешь, — сказала я ему, — у нас было бы тогда что-нибудь хорошее?
Степан моргнул.
— Нет, — ответила я за него. — Навряд ли.
Не потому что он плохой. Ну, он, в общем-то, не очень приятный человек, это теперь понятно. Но дело не в этом. Дело в том, что я в семнадцать лет влюбилась не в него. Я влюбилась в его куртку с полосами. В его быструю походку. В то, как он бросал мяч на физкультуре. Я придумала его. Я взяла несколько ярких деталей и достроила вокруг них целого человека, которого не существовало. Это такой возраст. Это семнадцать лет. В семнадцать лет ты ещё не умеешь видеть человека целиком, ты видишь контуры и заполняешь их тем, чем хочешь.
Я заполнила его хорошим. Потому что мне хотелось хорошего. Потому что мне было семнадцать лет, и весь мир казался обещанием.
А настоящий Виктор Сапрыкин жил сам по себе, в Самаре, с двумя бывшими жёнами, с мятой рубашкой и громким голосом. И у него, наверное, тоже была своя жизнь. Не особо счастливая, судя по всему, но своя. Чужая. Не моя.
Я выпила ещё немного вина.
Подумала о своей жизни.
О том, как мы с Андреем прожили двадцать лет. Не всегда хорошо, не всегда плохо, по-разному, как у всех. Как родилась Катя, как я носила её зимой на руках, когда она болела, и не спала ночами, и это было и тяжело, и как-то очень важно одновременно. Как мы разошлись с Андреем спокойно, без войны, потому что оба устали и оба это понимали. Как я осталась одна и поняла, что одной, в общем, неплохо. Странно. Немного непривычно поначалу. Потом нормально.
Как я работаю в архиве, в тишине, среди старых документов, и это мне нравится. Не скучно, нет. Документы хранят людей. За каждым листом с печатью стоит чья-то жизнь. Это интересно.
Как Катя выросла умной, самостоятельной, не похожей на меня и при этом немного похожей. Как она позвонила мне три недели назад и сказала: «Мам, мы с Сашей в Питер едем, хочешь с нами?» Я отказалась, у меня были планы. Потом пожалела немного. Но в следующий раз поеду.
Как у меня есть Степан. Рыжий, толстый, умный сверх всякой меры.
Как у меня есть квартира, в которой мне хорошо. Свои книги на полках. Свои цветы на подоконнике. Своя чашка для чая «Усадьба». Своя пижама в полоску.
Это моё. Всё это моё.
Я живу в этом тихо и, в общем, довольно. Без восторгов, без фанфар, но и без той пустоты внутри, которая делает людей несчастными.
Если бы я в семнадцать лет пошла за этим мальчиком в синей куртке… я бы этого не имела. Или имела бы, но другое. Другую жизнь. Чужую.
Какое счастье, подумала я, что всё сложилось именно так.
Это была неожиданная мысль. Я её не ожидала. Но она пришла сама, тихо, без усилий, и оказалась правдой.
Я не говорю, что моя жизнь идеальна. Есть вещи, которые хотелось бы иначе. Есть моменты, о которых вспоминаю с сожалением. Но в целом… в целом я в порядке. Я здорова, я в своём уме, у меня есть дочь и кот, работа, квартира, пижама и бокал вина по вечерам когда хочу. Я могу позвать подругу, могу поехать в Питер, могу читать ночью если не сплю, и никто мне ничего не скажет.
Я сижу на своей кухне в своей тишине и понимаю: вот это и есть жизнь. Не та, которую я когда-то представляла. Лучше.
Степан спрыгнул со стула и пошёл к своей миске. Поел, вернулся, запрыгнул ко мне на колени. Устроился, замурлыкал.
Я сидела, гладила его и смотрела в окно.
Телефон тихо звякнул. Я посмотрела. Галка.
— Ты добралась?
— Добралась, — написала я. — Всё хорошо.
— Уходить рано было, мы тут ещё долго сидели.
— Я устала, Галь. Но было хорошо. Правда.
— Витька-то… — она написала и оборвала.
— Что Витька?
— Ну… другой стал. Ты понимаешь.
— Понимаю.
— Ты расстроилась?
Я подумала секунду.
— Нет, — написала я. — Как ни странно, нет.
Галка прислала смайлик. Подумала и прислала ещё один. С сердечком.
— Спокойной ночи, Оль.
— Спокойной ночи.
Я закрыла телефон. Допила вино. Съела последний квадратик шоколада. Степан мурлыкал у меня на коленях.
За окном ночной Зареченск был тих и спокоен. Фонари светили как всегда. Жизнь продолжалась как всегда.
Я ни о чём больше не думала. Просто сидела.
И это было хорошо.
Потом встала, вымыла бокал, поставила его на место. Выключила свет на кухне. Прошла в комнату. Легла.
Степан пришёл следом, устроился в ногах.
Я лежала в темноте и думала ни о чём конкретном. Иногда так бывает: голова пустая, но в хорошем смысле. Как комната, которую недавно прибрали.
Мальчик в синей куртке. Он был красивый. Правда был. Это я не придумала. Он был красивый и быстрый, и когда смотрел в твою сторону, это что-то делало с сердцем семнадцатилетней девочки. Это было настоящее. Тогда. В то время.
Просто время прошло. Для всех.
И для меня. И для него.
Разница только в том, что я об этом знаю.
Я закрыла глаза.
За окном что-то прошелестело, ветер или листья, я не поняла. Степан вздохнул во сне.
Утром я встану, сделаю чай «Усадьба», намажу хлеб маслом и посмотрю в окно на воскресный Зареченск. Позвоню Кате, может быть. Схожу на прогулку в парк.
А платье отдам в химчистку, оно хорошее, пусть живёт.
— Всё нормально, Степан, — сказала я тихо в темноту.
Степан не ответил. Он уже спал.
И я тоже.
