Рыжий кот орал под окнами третьего подъезда так, будто у него отнимали последнее. Никто не вышел, потому что к бездомным котам во дворе привыкли лет пять назад.
Форточки захлопнулись почти одновременно на втором и четвёртом этажах. Где-то наверху включили телевизор погромче. А кот не замолчал. Он сидел на бетонном козырьке у входа и драл горло с такой настойчивостью, будто кто-то за дверью был ему должен.
Геннадий с пятого этажа не выдержал первым. Вышел в тапках на босу ногу, в растянутой майке, со свёрнутой газетой в руке.
– Брысь. Ну ёлки-палки, девять вечера уже.
Кот посмотрел на него снизу вверх. Одно ухо дёрнулось. Белое пятно на груди ходило ходуном, как у загнанной собаки после долгого бега.
Геннадий махнул газетой. Кот спрыгнул с козырька, отбежал ровно на три шага и сел. И снова заорал. Не жалобно. Требовательно.
– Совсем обнаглели.
Он сплюнул и пошёл обратно. На лестнице столкнулся с Лидой из двенадцатой. Она спускалась с сыном, четырёхлетним Костей, который волочил пластмассовый самосвал на верёвке, и грохот колёс по ступенькам заглушал всё остальное.
– Слышали кота? – Геннадий придержал дверь. – Третий час воет. Я б его давно…
Лида кивнула быстро, не дослушав.
– Слышали.
На улице пахло тёплым асфальтом и чем-то кисловатым. Похоже на прелые яблоки из мусорки у торца дома. Лида поморщилась, но не задумалась: после смены в типографии, после супа, который убежал из кастрюли, после звонка свекрови голова не впускала ничего лишнего.
Кот сидел у подъездной двери. Не у баков, не у кустов, где обычно грелись дворовые. Именно у двери. И когда Лида прошла мимо, он не отступил. Метнулся к её ногам, крутанулся и побежал обратно.
Костя засмеялся.
– Мам, кот зовёт!
– Он не зовёт. Просто дикий.
Лида потянула сына к детской площадке. Но Костя упёрся. В четыре года дети умеют упираться так, что проще переставить лавочку, чем сдвинуть ребёнка с места. Он смотрел на кота. Кот смотрел на него. Потом развернулся и ткнулся мордой в щель между дверью и косяком. Заскрёб когтями по металлу.
– Мам. Ему туда надо.
Лида выдохнула. Ей хотелось тишины, скамейки, пяти минут без чужих проблем. Но она посмотрела на дверь и поняла: кот скрёб не подъездную створку. Он скрёб нижнюю, ту, что вела в полуподвальный этаж. Отдельный вход, три ступеньки вниз, перила с облупившейся зелёной краской.
Там жила Зоя Павловна. Маленькая женщина в вязаной кофте цвета топлёного молока, которая раз в неделю выходила за хлебом и раз в месяц здоровалась так тихо, что не все замечали.
Лида попыталась вспомнить, когда видела её в последний раз. Два дня назад? Три? Пальцы сжали ручку Костиного самосвала крепче, чем нужно.
Запах стал гуще. Не яблоки. Что-то другое.
Она спустилась по трём ступенькам. Перила оказались холодными даже в июле. Краска отставала под ладонью тонкими чешуйками, и это ощущение запомнилось потом лучше всего. Кот обогнал её, сел у двери и замолчал впервые за вечер.
Лида наклонилась к двери. Щель между косяком и полотном пропускала воздух, и воздух этот пах газом. Не намёком, не чуть-чуть. Густо, плотно, так, что во рту стало сухо и язык прилип к нёбу.
Она дёрнула ручку. Закрыто. Постучала костяшками, и пальцы загорелись болью.
– Зоя Павловна!
Ничего. Костя стоял наверху, прижимал самосвал к животу и молчал. Даже он понял, что смеяться больше нечему.
Лида набрала 112, и голос стал чужим: адрес, запах газа, пожилая женщина, не отвечает, полуподвал. Оператор переспросила номер дома. Лида повторила, и телефон едва не выскользнул из мокрых пальцев.
Потом побежала наверх и заколотила кулаком в дверь Геннадия.
Он открыл с той же газетой.
– Ёлки-палки, что?!
– У Зои Павловны газом пахнет. Сильно. Помогите дверь открыть.
Геннадий не переспросил. Вышел босиком по бетону, быстро, не оглядываясь. Газету бросил на пороге.
Дверь полуподвала оказалась хлипкой. Он вышиб её плечом со второго удара, и в лицо ударило тёплым, тошнотворно-сладким воздухом.
Зоя Павловна лежала на полу кухни. Маленькая, в той самой кофте. Конфорка шипела тихо и ровно, без пламени. Газ заполнил квартиру, невидимый и тяжёлый.
Геннадий рванул окно так, что штапик отлетел и звякнул о батарею. Лида нашла вентиль и перекрыла. Руки сделали всё сами, хотя потом она не могла объяснить, откуда знала, где он.
Вдвоём вынесли Зою Павловну на улицу. Уложили на лавку. Она дышала.
Кофта пахла газом, нитки на рукаве расползлись от старости, и одна ниточка зацепилась за пуговицу, как будто держалась из последних сил.
Скорая приехала быстро. Фельдшер, молодой парень с царапиной на подбородке, послушал лёгкие, кивнул и сказал негромко: ещё час, и спасать было бы некого.
Лида сидела на бордюре. Костя спал у неё на коленях, обняв самосвал обеими руками. Колени мелко дрожали. Она прижала ладони к тёплому асфальту, чтобы это было незаметно.
Геннадий стоял рядом. Курил. Молчал без раздражения, первый раз за вечер.
– Как поняла? – спросил он, не поворачивая головы.
– Кот.
Он затянулся и ничего не ответил.
Рыжий сидел на козырьке подъезда. Молчал. Вылизывал лапу медленно и основательно, как будто работа сделана и можно наконец заняться собой.
Утром Лида вышла из подъезда и увидела у нижней двери миску. Пластиковую, жёлтую, с отбитым краем. В ней лежал кусок варёной колбасы.
Она посмотрела наверх. Форточка на пятом этаже была открыта.
Кота нигде не было. Но миска стояла ровно, по центру ступеньки, как будто кто-то специально выбирал место.
