— Максим, кто там звонит в дверь в такую рань?
Яна даже не открыла глаза. Она только глубже натянула одеяло на плечо и повернулась лицом к стене, надеясь, что настойчивый звонок ей приснился. Было субботнее утро, то редкое время недели, когда будильник не должен был срабатывать в семь ноль-ноль, когда не нужно было вскакивать, краситься на ходу и бежать к метро с кружкой недопитого кофе в руках.
Звонок повторился. Потом ещё раз. За дверью кто-то коротко постучал костяшками пальцев.
Максим рядом тяжело вздохнул, сел на кровати и нащупал телефон.
— Шесть ноль семь, — пробормотал он.
— Вот именно. Не открывай.
— Почему не открывай? Может, что случилось.
Он натянул домашние штаны и футболку и вышел из спальни. Через минуту Яна услышала его удивлённое, но совсем не испуганное:
— Мам? Пап? Вы чего так рано?
Из коридора ответил звонкий голос Ирины Алексеевны:
— А мы к вам! Решили с утра пораньше, пока пробок нет. Ты же сам говорил, что в выходные дома.
Яна закрыла глаза сильнее, будто это могло стереть услышанное.
Конечно. Снова они.
Ирина Алексеевна и Григорий Вячеславович, родители Максима, приходили без предупреждения с той свободой, с какой обычно входят в собственную кладовку. Они могли заявиться в воскресенье в восемь утра, в субботу ближе к полуночи, однажды пришли в будний день без четверти семь и просидели до десяти, хотя Яна только вернулась после тяжёлой смены. На вопрос, почему нельзя хотя бы позвонить заранее, свекровь всякий раз удивлялась так искренне, будто речь шла о необходимости записываться на приём к королеве.
— Мы же свои, — говорила она. — Какие ещё звонки между родными?
Сначала Яна терпела. Потом просила Максима поговорить с родителями. Потом говорила с ними сама — мягко, через улыбку. Ничего не менялось.
И вот теперь они стояли в её прихожей в шесть утра.
Яна услышала шорох пакетов, скрип обувницы, довольное причмокивание Ирины Алексеевны.
— Я вам пирожки принесла. С картошкой и капустой. Только чай свежий поставьте, а то я с пяти утра на ногах.
— Я сейчас, мам, — ответил Максим.
Через несколько минут он вернулся в спальню. Яна лежала всё так же, только уже не спала. Она смотрела на него из-под одеяла и заранее чувствовала, что сейчас услышит нечто, после чего утро окончательно испортится.
— Ян, — начал он осторожно, — встанешь?
— Нет.
— Ну не сразу. Минут через пять.
— Зачем?
Он чуть замялся.
— Мама с папой приехали. Надо что-нибудь к столу сообразить. Они пирожки принесли, но папа сладкое любит, и вообще, может, омлет какой-нибудь сделаешь. У тебя хорошо получается.
Яна медленно приподнялась на локте. Волосы спутались, глаза резало после короткого сна, на ней была простая майка и пижамные шорты. Она несколько секунд молча смотрела на мужа, пытаясь понять, действительно ли он не слышит сам себя.
— Ты меня разбудил в шесть утра, чтобы я пошла готовить завтрак твоим родителям?
— Ну не так же грубо. Они гости.
— Гости предупреждают, что придут.
— Опять ты начинаешь.
Эти слова прозвучали почти буднично, и от этого разозлили её сильнее. Яна резко села в кровати, подперла спину подушкой и уже не старалась говорить тихо.
— Максим, у меня один нормальный выходной за две недели. Я вчера домой в половине одиннадцатого приехала. Твои родители пришли без звонка в шесть утра, а ты стоишь и предлагаешь мне встать и жарить им омлет?
Он нахмурился.
— Не обязательно омлет. Можно бутерброды, чай. Я просто попросил по-человечески.
И вот тогда то, что копилось у Яны месяцами, прорвалось. Она даже не встала с кровати. Полулежала, сжав край одеяла в пальцах, сонная, растрёпанная и уже окончательно разъярённая.
— Да с какой стати я буду кормит и поить твоих родителей сейчас?! Время видел вообще?! На часах шесть утра! У меня выходной! Сам иди и разбирайся со своей тупой семейкой, а меня даже не зови, иначе я лично вышвырну их из нашей квартиры!
Максим отшатнулся так, будто она бросила в него стакан.
— Ты совсем ненормальная? — прошипел он. — Тише говори!
— Я буду говорить так, как хочу, у себя дома!
— Там родители всё слышат!
— Отлично. Может, хоть сейчас услышат!
На слове «родители» за дверью спальни стало подозрительно тихо. Ни шороха пакетов, ни голосов. Яна поняла: услышали действительно всё.
Максим закрыл дверь плотнее и подошёл к кровати.
— Ты специально их оскорбляешь?
— Я не обязана быть вежливой с людьми, которые считают мою квартиру круглосуточным залом ожидания.
— Нашу квартиру.
— Мою, Максим. Она была моей до брака и документы на неё мои. Ты здесь живёшь со мной, но это не даёт твоим родителям право приходить когда вздумается.
Он резко выпрямился.
— То есть теперь ты мне будешь этим тыкать?
— А чем ещё до тебя достучаться? Я год прошу: пусть звонят заранее. Год. Что ты сделал?
— Они скучают по мне.
— Пусть скучают после девяти утра!
За дверью вдруг громко кашлянул Григорий Вячеславович. А потом голос Ирины Алексеевны прозвучал уже совсем рядом:
— Максим, ты выйдешь к нам или мы так и будем слушать, как нас тут грязью поливают?
Яна устало закрыла лицо ладонью.
— Вот и всё. Иди. Семейный совет начался.
Максим посмотрел на неё с таким раздражением, будто во всей ситуации виновата только её громкость. Потом вышел из спальни.
Через несколько минут из кухни донеслись голоса. Ирина Алексеевна говорила быстро, возбуждённо, не стесняясь того, что Яна всё слышит.
— Я сразу говорила, она не семейный человек. Для неё родители мужа — чужие. Мы приехали к сыну, не к ней. Как можно родным людям дверь по времени открывать?
— Мам, потише, — сказал Максим.
— А почему я должна тише? Она нас тупой семейкой назвала! В моей жизни мне такого никто не говорил.
Григорий Вячеславович вмешался своим медленным, тяжёлым голосом:
— Здесь вопрос не в словах. Здесь вопрос, сынок, кто у тебя в доме хозяин. Если жена уже решила, когда тебе с родителями видеться, дальше будет хуже.
Яна лежала и слушала, как её собственная квартира превращается в место обсуждения её же характера. В какой-то момент она поняла, что больше не может оставаться в спальне, будто провинившаяся девочка.
Она накинула сверху тонкий халат, вышла в коридор и остановилась у кухонной двери.
Ирина Алексеевна сидела за столом и уже успела достать пирожки. Григорий Вячеславович наливал воду в чайник. Максим стоял между ними, напряжённый, но совершенно привычный в этой картине — как сын, который снова оказался под родительским взглядом и автоматически принял их правила.
— Доброе утро, — сказала Яна.
Свекровь посмотрела на неё с таким видом, будто приветствие звучало издевательством.
— Для кого как.
— Я слышала, что вы обсуждаете меня. Раз уж все проснулись, давайте договорим.
— Нам с тобой договаривать нечего, — отрезала Ирина Алексеевна. — Я к сыну пришла.
— В мою квартиру.
— Ой, начинается это «моя квартира»! — Свекровь всплеснула руками. — Семья у вас или коммуналка?
— Семья. Поэтому я и прошу уважать людей, которые здесь живут.
Григорий Вячеславович поставил чайник на плиту.
— Молодёжь сейчас всё словами прикрывает. Уважение, пространство, удобство. Раньше родители пришли — значит, радуются.
— Раньше люди тоже могли постучать и спросить, удобно ли.
— Ян, хватит, — вмешался Максим. — Не надо продолжать.
Она повернулась к мужу.
— Нет, надо. Потому что ты не продолжаешь уже год.
Всё действительно длилось давно.
Первый раз родители Максима пришли без предупреждения через месяц после свадьбы. Тогда Яна даже обрадовалась. Она любила принимать гостей, быстро испекла шарлотку, сварила кофе, посидели тепло. Второй раз они явились в воскресенье в половине восьмого. Яна, сонная, открыла дверь, решила: ну ладно, бывает. Третий раз Ирина Алексеевна пришла в будний вечер с банкой солений и осталась до одиннадцати, хотя Яна на следующий день вставала в шесть.
Потом визиты стали системой.
У родителей Максима был собственный дом в пригороде, и ехать до города ранним утром им нравилось: дороги пустые, парковка свободная. Они искренне считали это разумным. А то, что в выходные Яна и Максим могли хотеть спать, лежать в кровати, куда-то уйти или просто никого не видеть, для них будто не существовало.
— Мы к своим детям едем, — объясняла Ирина Алексеевна. — Что нам ещё разрешения спрашивать?
Яна долго старалась не делать из этого войны. Сначала говорила Максиму:
— Попроси их звонить хотя бы за час.
— Да ладно тебе, они же ненадолго.
— Дело не в ненадолго.
— Ты слишком напряжённо к этому относишься.
Потом просила сама:
— Ирина Алексеевна, просто напишите сообщение, хорошо? Вдруг нас дома нет.
Свекровь улыбалась:
— Если нет, подождём. Не проблема.
То есть проблема всегда оставалась Яниной.
Особенно тяжело стало после того, как она сменила работу. В рекламном агентстве запускали большой проект, график поплыл, домой она возвращалась поздно. Максим работал системным администратором и большую часть недели сидел удалённо, поэтому ранние визиты родителей его раздражали гораздо меньше. Он мог после их ухода снова лечь. Яна — нет. Она таскала на себе недосып, а в ответ слышала, что «родные люди не мешают».
У Ирины Алексеевны был ещё один талант: она никогда не приходила просто посидеть. Ей обязательно надо было что-то оценить. Почему у Яны пыль на верхней полке? Почему в холодильнике нет домашнего супа? Почему полотенца висят не так? Почему Максим похудел? Почему сын сам себе сделал яичницу?
— Яна, мужчинам надо нормальную еду, — говорила она, заглядывая в кастрюли.
— Максим взрослый, может приготовить.
— Может, конечно. Только зачем тогда женился?
Максим в такие моменты смеялся неловко и переводил тему. Ни разу не сказал матери: «Не разговаривай так с моей женой».
Самым неприятным было даже не это. Яна постепенно заметила, как рядом с родителями муж меняется. В обычной жизни он мог спорить, принимать решения, даже быть упрямым. Но стоило появиться Ирине Алексеевне, он становился мальчиком, которому проще согласиться. Если мать говорила, что им пора ехать на дачу помогать с огородом, он отменял планы. Если отец просил приехать чинить насос, Максим ехал. Если родители без предупреждения оставались на ужин, он не спрашивал Яну, есть ли у неё силы готовить. Просто говорил: «Ну что-нибудь придумаем» — и это «придумаем» почти всегда означало, что придумать должна она.
В то субботнее утро Яна впервые решила, что не будет сглаживать.
— Смотрите, — сказала она, стоя в кухонном проходе. — Я не запрещаю вам приходить. Я прошу предупреждать и не приезжать в шесть утра. Это нормальная просьба.
Ирина Алексеевна хмыкнула.
— Нормальная для чужих.
— Мы не живём в одном доме.
— Для тебя Максим, видимо, тоже скоро станет чужим, если будет мешать твоему комфорту.
— Мама, — наконец вмешался Максим, но слабее, чем мог бы.
Свекровь сразу повернулась к нему.
— Что «мама»? Я неправду говорю? Ты посмотри, как с нами разговаривают. Она нас выгнать обещала.
— И вы продолжаете сидеть, — заметила Яна.
Григорий Вячеславович тяжело поднялся.
— Не нравится нам здесь, Ира. Пошли. Не будем навязываться. Видимо, сыну теперь родные люди в тягость.
— Пап, не надо так, — Максим метнулся к нему.
— А как надо? Мы приезжали к тебе, пока ты маленький был? Всю жизнь для тебя. А теперь жена нам часы приёма назначает.
Яна почувствовала, как раздражение снова нарастает.
— Григорий Вячеславович, никто вам часы не назначает. Просто шесть утра — это не время для гостей.
— Не тебе решать, когда мне к сыну приезжать.
— Если вы входите в мою квартиру, то мне.
Ирина Алексеевна резко встала из-за стола.
— Максим, я тебе прямо говорю: такая невестка нам не нужна. Сегодня нас из дома выставляет, завтра тебе запретит ездить к отцу, потом вообще заставит фамилию поменять.
Яна не выдержала и рассмеялась — не весело, а почти от абсурда.
— Какая вам разница, нужна я вам или нет? Я не за вас замуж выходила.
— Вот! — свекровь ткнула пальцем в её сторону. — Слышишь, Максим? Ты для неё отдельно от семьи. Она тебя от нас отрезает!
Максим побледнел от напряжения.
— Ян, прекрати.
— Нет. Мне надоело, что каждый раз я должна молчать, чтобы твоей маме было приятно.
— Ты сейчас специально провоцируешь.
— Я сейчас защищаю право спать в собственной кровати в субботу утром.
Ирина Алексеевна начала собирать пирожки обратно в пакет.
— Всё, Гриша, пошли. Раз тут хозяйка показывает дверь, мы унижаться не будем.
Яна сделала шаг в сторону, освобождая проход.
— Отлично. Я как раз и хотела, чтобы вы ушли.
Максим резко развернулся к ней.
— Ты можешь хотя бы сейчас замолчать?
— Могу. Когда они выйдут.
Он подошёл ближе, явно не замечая, насколько изменилось его лицо. Яна увидела в нём не мужа, а загнанного сына, который готов сделать что угодно, лишь бы родители не ушли с ощущением, что он их «предал».
— Тише, — процедил Максим. — Соседи всё слышат.
— Пусть слышат.
— Я сказал, тише.
— А я сказала: не командуй мной.
Ирина Алексеевна уже стояла у входной двери и демонстративно всхлипывала. Григорий Вячеславович хмурился, будто ожидал, что сын наконец наведёт порядок.
Максим сделал то, чего Яна от него совсем не ожидала. Он резко поднял руку и попытался закрыть ей рот ладонью.
— Замолчи уже! — прошептал он зло.
Яна отшатнулась. Его пальцы скользнули по щеке, ладонь на секунду прижалась к губам. Она мгновенно отбила его руку и отступила к стене.
— Ты что делаешь?
Максим сам будто испугался, но вместо извинения оглянулся на родителей.
— Я просто хотел, чтобы ты не орала.
— Руками мне рот закрывать?
— Не переворачивай.
— Не переворачивать? — Яна почувствовала, что страх мгновенно превратился в ледяную злость. — Ты сейчас при своих родителях полез на меня руками, потому что им не понравилось, что я говорю в своей квартире.
— Ян…
— Всё. Хватит.
Она подошла к двери, распахнула её настежь.
— Ирина Алексеевна, Григорий Вячеславович, до свидания. Сейчас. Немедленно.
Свекровь застыла.
— Максим, ты слышишь?
— Слышу, — ответила за него Яна. — И он сейчас выйдет вместе с вами.
— Я никуда не пойду, — отрезал Максим.
Яна посмотрела на него очень спокойно.
— Пойдёшь. Пока не решишь вопрос с родителями и не научишься говорить им хотя бы слово «нет», в мою квартиру не вернёшься.
— Ты не можешь меня выгнать из дома.
— Могу. Это моя добрачная квартира. И после того, что ты сейчас сделал, я не хочу, чтобы ты здесь оставался.
Он открыл рот, но Ирина Алексеевна уже вмешалась:
— Пойдём, Максим. Не унижайся. Пусть сидит одна со своим характером. Ещё прибежит.
Яна посмотрела на свекровь и вдруг поняла, что впервые благодарна ей за эту фразу. Она очень чётко показала, чего ждёт: что Максим уйдёт сейчас, а Яна потом испугается одиночества и сама позовёт обратно.
Только Яна уже знала, что не позовёт.
Максим одевался медленно. Несколько раз пытался начать разговор, но мать всё время повторяла:
— Ничего не говори. Пойдём. Пусть остынет.
Григорий Вячеславович молча натягивал куртку, демонстративно не глядя на невестку. Через пять минут дверь закрылась за всеми троими.
Яна осталась в коридоре босиком, в халате поверх пижамы. В квартире стояла утренняя тишина, которая ещё час назад была её мечтой, а теперь казалась почти нереальной. На кухне остывал недоваренный чайник, на столе осталась одна салфетка, которую Ирина Алексеевна забыла забрать вместе с пирожками.
Яна закрыла дверь на верхний замок и вернулась в спальню. Села на кровать и вдруг поняла, что руки трясутся. Не от ссоры даже. От того короткого движения Максима — ладонь на её рот, попытка физически заставить молчать. До этого он никогда не поднимал на неё руку. Они ругались, могли говорить резко, но всегда оставались по разные стороны слов. Сегодня он пересёк эту границу не потому, что потерял контроль в драке, а потому, что ему важнее было остановить её голос перед родителями.
К десяти утра Максим написал: «Ты перегнула. Но я тоже. Давай вечером спокойно поговорим».
Яна прочитала и не ответила.
В полдень ещё одно сообщение: «Мама плачет. Папа вообще не разговаривает. Ты понимаешь, что натворила?»
Вот это уже было показательно. Не «ты как?», не «прости, что полез к тебе руками». Мама плачет. Папа не разговаривает.
Яна заблокировала звук на телефоне и впервые за долгое время проспала четыре часа подряд.
Максим прожил у родителей неделю. Их дом был просторный, с отдельной комнатой, поэтому бытово ему даже было удобно. Но почти каждый вечер мать возвращалась к одной теме.
— Нормальная жена сама бы уже позвонила.
— Не унижайся первым.
— Если сейчас уступишь, она всю жизнь будет тобой командовать.
Григорий Вячеславович говорил меньше, но жёстче:
— Мужчина должен держать слово. Семья — это родители тоже. Если жена требует от тебя отречься от нас, что это за жена?
Максим сперва соглашался. Потом начал раздражаться. Он хотел домой. Хотел к Яне, к своему компьютеру, к привычной кровати, к вечерам, когда они заказывали роллы и смотрели сериалы. Но всякий раз, когда речь заходила о главном — поговорить с родителями и установить правила визитов, — он отступал.
На восьмой день он позвонил Яне с другого номера.
— Я могу приехать за вещами и поговорить?
— За вещами — да. Поговорить тоже можешь.
— Я один приеду.
— Хорошо.
Он приехал вечером. Выглядел уставшим, виноватым и одновременно раздражённым. Яна впустила его в прихожую, но дальше кухни не пригласила.
— Я хочу домой, — сказал Максим сразу.
— Я знаю.
— Тогда давай договоримся.
— Давай. Ты поговорил с родителями?
Он опустил взгляд.
— Я говорил, что так рано больше не надо.
— И?
— Мама обиделась. Папа сказал, что я прогнулся.
— А ты что сказал?
Максим помолчал.
— Что мне надо сохранить брак.
Яна медленно покачала головой.
— Не то.
— А что я должен был сказать?
— Что они не имеют права приходить без предупреждения. Что мой дом — не их второй дом. Что я не обязана обслуживать их в шесть утра. И что ты не позволишь им обсуждать меня как плохую невестку в моей же квартире.
— Ян, ты хочешь, чтобы я с ними разругался.
— Нет. Я хочу, чтобы ты один раз был взрослым человеком.
Его лицо сразу стало жёстче.
— Вот опять. Ты разговариваешь так, будто я тряпка.
— В тот день ты попытался закрыть мне рот рукой, потому что боялся, что родители услышат. Как мне это назвать?
— Я уже сказал, что был неправ.
— Ты написал «я тоже перегнул». Это не извинение.
Максим долго смотрел на неё. Потом тихо сказал:
— Извини.
Яна услышала, но не почувствовала облегчения.
— Я принимаю извинение. Но домой ты пока не вернёшься.
— Почему?
— Потому что ничего не изменилось.
— Я же сказал им, что рано приходить не надо!
— И через неделю твоя мама позвонит в семь утра, скажет, что они уже подъезжают, а ты снова будешь просить меня «не раздувать».
— Ты не можешь знать.
— Я знаю тебя.
Разговор закончился тем, что Максим забрал две рубашки, ноутбук, зарядки и часть документов. На прощание он спросил:
— Ты правда готова разрушить брак из-за моих родителей?
Яна ответила:
— Брак разрушают не родители. Его разрушает муж, который не умеет быть отдельным взрослым человеком.
После этого Максим не появлялся почти две недели.
Он всё ждал, что Яна первая сдастся. Ирина Алексеевна тоже ждала. Она даже однажды написала невестке длинное сообщение: «Мы готовы забыть твою грубость ради сына, но ты должна понять, что родных родителей не выгоняют». Яна прочитала два первых предложения и удалила.
Потом случилось то, что решило всё окончательно.
В воскресенье в восемь утра Яна проснулась от знакомого звонка в дверь. На этот раз она не испугалась и даже не удивилась. Подошла к глазку. На площадке стояли Ирина Алексеевна и Григорий Вячеславович. Рядом — Максим с виноватым лицом и большой сумкой.
Он всё-таки привёл их с собой.
Яна не открыла.
Телефон завибрировал.
— Ян, открой. Мы все пришли спокойно поговорить.
— Мы договаривались, что ты приедешь один, когда решишь вопрос.
— Это и есть решение. Мы сядем и всё обсудим как взрослые.
На заднем плане послышался голос Ирины Алексеевны:
— Скажи ей, пусть не устраивает представление в подъезде.
Яна закрыла глаза.
— Максим, ты сейчас привёл людей, из-за которых мы расстались, без предупреждения, утром, к моей двери. Ты вообще ничего не понял.
— Ну перестань. Они же пришли мириться.
— Нет. Они пришли проверить, кто победил.
Он молчал.
— Забирай сумку и уходи.
— Ян…
— Всё.
Она выключила телефон и ушла из коридора. Звонок звенел ещё минут пять. Потом раздался стук. Потом голоса стали тише. Через полчаса всё прекратилось.
Вечером Яна вышла выбросить мусор и увидела возле двери большой чемодан Максима. На ручке лежала записка: «Раз ты так решила, забери хотя бы остальное сама». Она посмотрела на чемодан и неожиданно рассмеялась — коротко, без веселья. Даже уходя, он сумел сделать так, чтобы решение вроде бы принадлежало ей одной.
Яна внесла чемодан в прихожую, собрала туда остальные его вещи и через два дня попросила знакомого курьера отвезти всё по адресу родителей. После этого сменила личинку замка.
Максим узнал об этом от отца и позвонил в ярости.
— Ты замок сменила?
— Да.
— Это вообще-то и мой дом был!
— Был местом, где ты жил. Квартира моя добрачная.
— Значит, ты всё решила?
— Да.
— Из-за одного утра?
Яна на секунду закрыла глаза.
— Не из-за одного утра. Из-за сотни утр, вечеров и разговоров, в которых меня не слышали. И из-за того, что ты решил руками заставить меня молчать.
Он больше не спорил.
Развод оформили через несколько месяцев. Делить им было почти нечего: квартира принадлежала Яне до брака, общих детей не было, крупных совместных покупок тоже. Максим забрал машину, которая была оформлена на него, и остался у родителей.
Поначалу Ирина Алексеевна была довольна. Сын дома, всё как прежде. Она готовила ему завтраки, стирала рубашки, спрашивала, во сколько вернётся. Через пару месяцев это начало раздражать уже самого Максима. В тридцать лет он снова жил в комнате, где до сих пор стояла школьная полка с кубками. Мать могла зайти без стука. Отец спрашивал, почему он поздно пришёл. Каждую субботу его будили в семь, потому что надо было ехать на рынок или помогать в гараже.
Однажды Максим сказал:
— Мам, можно хотя бы в выходной не будить меня так рано?
Ирина Алексеевна посмотрела на него с искренним недоумением.
— А чего ты разлёгся? Уже семь часов. Полдня прошло.
Он открыл рот, но ничего не ответил.
Наверное, именно тогда он впервые понял, как это звучало для Яны. Но понимание пришло слишком поздно.
Яна тем временем жила одна в своей квартире и поначалу ловила себя на том, что в субботу просыпается в шесть сама, как будто ждёт звонка. Потом привычка ушла. Она снова начала приглашать друзей — по договорённости, когда ей удобно. Купила новые плотные шторы в спальню, потому что теперь по выходным могла спать до девяти. Переставила мебель в прихожей и выбросила старый пуфик, на котором Ирина Алексеевна всегда оставляла свои сумки.
Иногда ей было тяжело. Всё-таки Максим не был чудовищем во всём. Он мог быть добрым, смешным, заботливым. Они любили друг друга. Но любовь не спасла там, где один человек так и не отделился от родительской семьи, а второй устал жить в режиме вечного гостеприимства.
Самым тяжёлым для Максима оказалось не жить у родителей. Самым тяжёлым было видеть, что Яна действительно не вернулась. Он долго думал, что она просто доказывает характер, что со временем соскучится, смягчится. Но проходили месяцы, и становилось ясно: она не ждёт.
Ирина Алексеевна всё ещё время от времени говорила:
— И хорошо, что так получилось. Найдёшь нормальную, семейную.
Григорий Вячеславович согласно кивал.
Максим уже не спорил. Но однажды утром, когда мать вошла в его комнату без стука в половине седьмого и включила свет, он лежал, глядя в потолок, и вдруг очень ясно вспомнил Яну в той спальне: растрёпанную, сонную, злую, полулежащую под одеялом. Вспомнил её слова про выходной, про шесть утра, про то, что она не обязана кормить его родителей. Тогда ему казалось, что она грубая и неблагодарная. Теперь смысл был невозможно не услышать.
Он попросил мать закрыть дверь.
Ирина Алексеевна обиделась.
А Максим впервые не стал извиняться.
Только это уже ничего не меняло. Понять границу он смог лишь после того, как потерял дом, в котором эту границу просили уважать…
