— Витя, я третий раз спрашиваю. Где квитанция за электричество?
— Ну не знаю, Галь. Я не брал.
— Ты не брал, я не брала. Она сама встала и ушла?
Виктор сидел в кресле с пультом в руке и смотрел в телевизор так, будто за экраном находилась вся правда мира. Галина стояла в дверях гостиной в рабочем фартуке, с которого ещё не успела смыть остатки акрилового покрытия. Бледно-розовая полоска засохла на запястье, и она машинально её потёрла.
— Витя.
— Что?
— Посмотри на меня.
Он повернул голову. Взгляд был тот самый, который она за шестнадцать лет научилась читать, как таблицу умножения. Он не знал, где квитанция. Он вообще не знал, где у них что лежит, потому что вещи в этом доме сами себя находили, еда сама себя готовила, а деньги сами собой кончались.
— На тумбочке посмотри в прихожей, — сказал он и вернул взгляд к экрану.
Квитанция нашлась под его кроссовками. Он бросил обувь прямо на неё, когда пришёл домой. Галина постояла секунду над этой картиной, потом молча взяла бумажку, расправила, положила в папку с надписью «Квитанции ЖКХ». Папку она завела в январе. Виктор ни разу в неё не заглянул.
На кухне стояла кастрюля с борщом, который она сварила вчера вечером между двумя клиентками. Первая пришла в шесть, ушла в половину восьмого. Вторая задержалась до девяти, потому что хотела французский маникюр с завитком, а завиток не давался с первого раза. Борщ Галина варила в промежутке, когда вторая клиентка сушила покрытие под лампой. Виктор тогда сидел на кухне и ел бутерброды с колбасой прямо у неё перед носом, пока она резала свёклу.
— Галь, а ты чего столько режешь?
— Борщ варю.
— А есть когда будем?
— Завтра.
— Завтра? Я сейчас хочу есть.
— Ты только что ел бутерброды.
— Ну и что? Бутерброды это не еда.
Она тогда ничего не ответила. Просто продолжала резать. Клиентка за стеной позвала её проверить, не пора ли выключать лампу, и Галина вышла, оставив Виктора наедине с кастрюлей, в которой ещё только закипал бульон.
Сейчас был вторник. Денег до зарплаты оставалось четыре тысячи двести рублей, и это при условии, что сегодня вечером придут две клиентки. Галина знала цифры наизусть, потому что вела их в телефоне, в простом блокноте, куда записывала приход и расход. Запись была скучной и точной, как бухгалтерская проводка. Приход: зарплата в конторе, маникюр по вечерам и выходным. Расход: коммуналка, продукты, кредит за холодильник, который они купили два года назад взамен сгоревшего, иногда одежда для неё, редко для него, потому что он говорил, что ему ничего не надо.
Виктор работал мастером-наладчиком на заводе. Зарплата у него была средняя, чуть выше её бухгалтерской, но завод последние полгода платил нестабильно. То задержка на неделю, то выдадут частями. В феврале он принёс домой восемь тысяч вместо обещанных двадцати двух и сказал, что остальное дадут в следующем месяце. В следующем месяце дали ещё меньше.
Галина тогда достала блокнот и положила его на стол между ними.
— Смотри сюда.
— Да что ты со своим блокнотом…
— Смотри, я сказала. Вот приход за март. Вот расход. Вот минус шесть тысяч семьсот. Это значит, что мы живём в долг.
— Ну бывает такое, Галь. Завод перебои даёт, не я же виноват.
— Я не говорю, кто виноват. Я говорю, что нам нужны деньги.
— Ну придумай что-нибудь.
Она посмотрела на него долго. Он смотрел в стол, крутил в пальцах авторучку, которую взял с её рабочего стола без спроса.
— Витя, ты понимаешь, что ты только что сказал?
— Ну что я сказал? Говорю, надо что-то решать.
— Ты сказал «придумай что-нибудь». Ты мне это сказал. Мне, которая работает восемь часов в конторе, потом приходит домой и три раза в неделю красит людям ногти до десяти вечера. Ты сказал мне «придумай».
Виктор почесал затылок.
— Ну я имел в виду, что вместе надо решать.
— Хорошо. Давай решать вместе. Что ты готов сделать?
Пауза была долгой. За окном девятого этажа шумел апрель, и где-то внизу дети гоняли мяч во дворе. Галина смотрела на мужа и видела, как он ищет слова, которые прозвучат убедительно и при этом ни к чему не обязывают.
— Ну, на заводе поговорю с мастером насчёт сверхурочных.
— Ты это говоришь с октября.
— Галь, ну там сложная ситуация…
— Витя, мне не нужны объяснения про завод. Мне нужны деньги в доме. Конкретно. Каждый месяц. Дополнительно к тому, что есть.
Он смотрел на неё с видом человека, которого несправедливо обвиняют в том, что он не летает. Не умеет, никогда не умел, и вообще это не его задача.
— Ты можешь вечером курьером работать? — спросила она напрямую.
— Кем?
— Курьером. Еду возить, заказы. Вечером, часа три-четыре. У нас машина стоит без дела.
Машина была светло-бежевый «Форд-Фокус», оставшийся от крёстного отца Галины. Крёстный умер три года назад, завещал ей машину, потому что больше завещать было некому и не кому. Машина была старая, но живая. Галина ездила на ней на работу зимой, летом ходила пешком, берегла. Виктор иногда брал её на выходных, привозил что-нибудь с рынка, но в основном машина стояла во дворе под чехлом.
— Курьером… — Виктор произнёс это слово так, будто она предложила ему пойти чистить канализацию.
— Да. Курьером. Три часа вечером. Будет плюс двадцать-двадцать пять тысяч в месяц, если нормально работать.
— Галь, я с завода прихожу убитый. Мне надо восстанавливаться.
— Ты восстанавливаешься уже полгода.
Это прозвучало тихо, почти без интонации. Она сама не ожидала, что скажет именно так. Он дёрнул углом рта.
— Ты хочешь сказать, что я бездельник?
— Я хочу сказать, что у нас долг перед Наташкой Егоровой шесть тысяч рублей, кредит за холодильник, коммуналка не плачена два месяца. И я не понимаю, как мы из этого выходим без дополнительного заработка.
Разговор тогда закончился хлопком дверью. Виктор ушёл в спальню, и до ночи оттуда слышался телевизор. Галина помыла посуду, протёрла стол, записала в блокнот долг перед Наташкой. Потом легла на диване в гостиной, потому что идти в спальню не хотелось.
Он согласился через два дня. Без особого разговора, просто сказал за ужином, что готов попробовать курьерить по вечерам.
— Машину аккуратно, — сказала она.
— Знаю, знаю. Не первый раз за руль.
— Витя. Машина крёстного. Она мне дорога.
— Да понял я.
Первую неделю он уходил в половине восьмого вечера и возвращался около одиннадцати. Приносил деньги наличными, клал на стол. Галина не пересчитывала при нём, просто кивала и убирала в конверт. Потом, когда он уходил в душ, пересчитывала и записывала.
Деньги сходились примерно. Не много, но стабильно. Шестьсот, восемьсот, однажды тысяча двести за вечер.
— Хорошо вышло сегодня, — сказала она как-то.
— Ага. Пятница, народу много. Все пиццу заказывают.
— Ты устал?
— Нормально. Не убился.
Он выглядел не усталым. Это её не насторожило сразу, она просто отметила в уме как нечто странное. Человек, который полгода ссылался на усталость, чтобы не делать лишнего движения, возвращался с трёхчасовых вечерних смен с таким видом, будто провёл время на даче. Розовощёкий, почти весёлый. Один раз от него пахло чипсами, такой отчётливый запах жирного картофельного снека, что Галина невольно покосилась, но промолчала.
Шли недели. В мае он уже закрыл долг перед Наташкой, и коммуналка была плачена вовремя. Галина почувствовала что-то вроде облегчения, осторожного, как первый шаг на лёд, который не знаешь, выдержит или нет.
Клиентки по вечерам продолжали приходить. Их было три постоянных и несколько нерегулярных. Постоянные Галину уважали, потому что она делала работу аккуратно, не торопила, помнила, кому какой оттенок нравится. Лена Самойлова приходила каждые три недели на гель-лак, всегда бордовый или тёмно-вишнёвый. Зина Кравцова выбирала светлое, почти телесное, она работала в банке и говорила, что у них строгий дресс-код. Наташа Фомина, молодая девочка с соседней улицы, любила яркое, красное, оранжевое, один раз попросила радугу на безымянном пальце.
Галина работала за столом у окна, под хорошей лампой, которую купила сама три года назад. Стол был небольшой, но всё помещалось, баночки с покрытием стояли ровными рядами по оттенкам, от светлого к тёмному. Запах акрила она перестала замечать давно, а клиентки иногда говорили, что запах их не беспокоит, они привыкли. Одна Зина Кравцова каждый раз чуть морщила нос в первую минуту, но потом ничего.
В мае пришла новая клиентка, Вера Антоновна, соседка снизу. Лет шестидесяти пяти, аккуратная, в хорошем халате, попросила просто подпилить и покрыть бесцветным. Пока сидела, разговорились.
— Давно работаете? — спросила Вера Антоновна.
— Маникюром года четыре уже. На основной работе бухгалтер.
— Тяжело, наверное, и там, и там?
— Привыкаешь. Зато дома, никуда ехать не надо.
— Муж не против?
— А что ему быть против.
Вера Антоновна посмотрела на неё с той особенной внимательностью, какая бывает у пожилых людей, много повидавших.
— Понятно, — сказала она и больше не спрашивала.
Виктор в тот вечер пришёл раньше обычного, в половину десятого, бодрый, с пакетом чипсов «Печка-парочка». Сел на кухне, зашелестел пакетом. Галина как раз заканчивала с Верой Антоновной, они обе слышали хруст из кухни.
— Муж? — тихо спросила Вера Антоновна.
— Он, — так же тихо ответила Галина.
Соседка кивнула, достала кошелёк, заплатила, не торгуясь, даже сказала «спасибо, очень аккуратно» и ушла. А Виктор продолжал хрустеть на кухне, и Галина думала, что эти чипсы она слышит каждый раз, когда он возвращается с работы. Каждый раз. Три недели подряд.
Она убирала инструменты после клиентки и думала об этом. Три недели. Чипсы каждый вечер. Розовощёкий. Не усталый.
Но деньги приносил. И она оставила эту мысль там, где нашла, не стала её трогать.
Июнь начался с жары. Город пересох и стал похож на старый батон, оставленный без пакета. Асфальт во дворе плавился у люков, и от машин тянуло горячим металлом. Галина ездила на работу всё равно на «Форде», потому что в переполненном автобусе в такую жару было невозможно. Виктор утром оставался дома, говорил, что на заводе у них сдвиг, он к обеду, и она не возражала, оставляла ключи на тумбочке.
Вечером ключи она брала обратно, потому что Виктор уходил вечером в свои курьерские часы. Так и ездили по очереди, без расписания, по устному договору.
Однажды в начале июня она вернулась с работы раньше обычного, отпросилась после обеда из-за головной боли. Поднялась на девятый этаж, открыла дверь и увидела, что Виктор дома, сидит в гостиной и смотрит в планшет. Планшет принадлежал ей, она взяла его в рассрочку два года назад для клиентских записей. Виктор его иногда брал.
— Ты рано, — сказал он.
— Голова болела. Отпустили.
Она прошла в кухню, выпила воды. Потом вернулась в гостиную и краем глаза увидела, что он листает что-то быстро, явно что-то закрывая.
— Что смотрел?
— Да ничего. Новости.
Новости на её планшете не объясняли бы такого торопливого перелистывания. Но она чувствовала себя плохо и не стала разбираться. Легла в спальне, попросила не шуметь, заснула. Проснулась уже к вечеру, Виктор ушёл на свою работу, на кухонном столе лежала записка, кривым его почерком: «Ужин в холодильнике». Она открыла холодильник. Там стояла её же кастрюля с вчерашним супом.
В июне у неё добавились две новые клиентки, обе по рекомендации. Соседка снизу, Вера Антоновна, оказалась человеком словоохотливым в хорошем смысле, она рассказала про Галину двум своим приятельницам. Теперь по вторникам и четвергам расписание было плотным, иногда по три человека за вечер.
Виктор в такие вечера демонстративно вздыхал и говорил, что ему мешают запахи.
— Галь, ну сколько можно. Весь вечер клиентки, клиентки.
— Витя, это деньги.
— Ну и что, что деньги. Я тоже зарабатываю, между прочим.
— Замечательно. Мне всё равно надо работать.
— Я телевизор не могу нормально посмотреть.
Она подняла на него взгляд. Он стоял в дверях кухни, руки в карманах, с видом человека, у которого отняли законный отдых.
— Витя, ты сейчас серьёзно?
— Ну а что. Прихожу домой, а тут клиентки ходят, запахи, разговоры.
— Твои клиентки финансировали холодильник и закрыли долг перед Наташкой. Можешь посмотреть телевизор в спальне.
— В спальне экран маленький.
— Ну что ж.
Она повернулась к инструментам и больше к этому не возвращалась. Виктор постоял ещё немного, потом ушёл в спальню. Телевизор там тоже работал, Галина слышала его сквозь стену всё время, пока принимала клиенток.
Деньги он приносил исправно. И она держала в уме этот факт, как держат в уме неудобный, но нужный гвоздь в стене, на котором висит важная вещь. Гвоздь некрасивый, торчит криво, но держит.
В середине июня произошло первое маленькое несоответствие, на которое она обратила внимание. Виктор вернулся в половину одиннадцатого, как обычно. Положил деньги, семьсот рублей. Пошёл в душ. Галина убирала стол после клиентки и случайно уронила его куртку с вешалки, та упала, из кармана выкатилось несколько монет и сложенная бумажка. Она подняла куртку, подняла монеты, подняла бумажку машинально. Развернула.
Это был чек из магазина. Обычный магазинный чек, продуктовый. Время на чеке: 21:47. Магазин «Маяк», улица Садовая. Галина знала этот «Маяк», он был в другом конце города, совсем не там, где обычно бывают курьерские заказы в их районе.
Она постояла с чеком в руке. Потом сложила его обратно, засунула в карман куртки и повесила куртку на место.
Виктор вышел из душа, спросил, есть ли что поесть. Она разогрела ему суп. Он ел, смотрел в телефон, сказал, что завтра будет дождь по прогнозу. Она ответила, что видела. Потом они разошлись по своим делам.
Той ночью она долго лежала и слушала его дыхание рядом. Он засыпал легко, всегда легко, это она завидовала этому умению засыпать. Сама она ворочалась, думала, считала что-то в голове.
Магазин «Маяк» на Садовой. Двадцать одна сорок семь.
Она могла придумать объяснение. Мало ли, заехал по пути. Развёз заказы на том конце города, зашёл в магазин. Всякое бывает.
Могла. Но почему-то не придумывала. Просто лежала и смотрела в потолок, и потолок отвечал ей молчанием.
В конце июня Виктор взял машину в субботу утром, сказал, что едет на рынок за инструментом. Галина в ту субботу работала, принимала клиенток с десяти. Он уехал в девять, должен был вернуться к обеду. Вернулся в пять вечера, весёлый, с пакетом из которого торчала ручка какого-то ящика.
— Долго, — сказала она.
— Да там пробки, Галь, ну что ты.
— Витя, суббота. Утром пробок нет.
— Ну в одном месте была. Трамвай сломался, перекрыли.
Она кивнула. Записала в голове.
Июль принёс немного другого. Виктор стал возвращаться с вечерних смен с более стабильным настроением, и деньги появлялись немного другие. Раньше было шестьсот, восемьсот, иногда меньше. Теперь каждый раз ровно восемьсот, иногда тысяча. Очень стабильно. Слишком стабильно для курьерской работы, где сумма скачет в зависимости от числа заказов, пробок, времени суток.
Она знала, как выглядит бухгалтерия реального курьерского дня, потому что смотрела тарифы, когда они обсуждали эту затею. Там всё прыгает. Плюс сто, минус двести, пятница лучше вторника, дождь лучше солнца. А у Виктора шло ровно, как по линейке.
Она не спрашивала. Смотрела, записывала в уме, продолжала работать.
В первую неделю августа у неё сломалась ультрафиолетовая лампа. Купленная ещё в самом начале, когда она только осваивала маникюр, лампа служила четыре года и наконец мигнула и погасла прямо во время работы с Зиной Кравцовой. Зина отнеслась с пониманием, подождала, пока Галина съездила в магазин на следующий день и купила новую. Новая лампа была хорошая, китайская, но с нормальной мощностью, обошлась в три тысячи двести рублей.
— Сколько? — переспросил Виктор, когда она упомянула.
— Три двести. Рабочий инструмент, что поделаешь.
— Ну ничего себе. За лампочку.
— Витя, это профессиональная лампа. Без неё я не могу работать с гель-лаком.
— Ну всё равно дорого.
— Согласна. Но иначе никак.
Он покачал головой с видом человека, которого удивляет, как некоторые умеют тратить деньги. Галина промолчала. Стоимость лампы она окупила за две недели.
В августе же случилось кое-что приятное. Вера Антоновна снизу пришла в третий раз и принесла вазочку варенья из черешни.
— Это вам, Галочка. Спасибо за руки.
— Ну что вы, Вера Антоновна.
— Берите, берите. Я сама варю, каждый год. Вам понравится.
Галина поставила варенье на полку и потом ела его ложкой по вечерам, когда уходили клиентки и становилось тихо. Она садилась у кухонного окна с чаем и вареньем и смотрела во двор, где к этому времени уже никто не гулял, только фонари стояли, жёлтые, спокойные.
В такие минуты она думала о разном. О том, что лето уходит быстро. О том, что крёстный купил «Форд» восемь лет назад, ездил на нём бережно, и машина до сих пор хорошо держится. О том, что Зина Кравцова в следующий раз хочет попробовать светлый ореховый оттенок.
О Викторе старалась не думать в эти минуты. Получалось не всегда.
Было воскресенье, и было совсем уже начало августа, когда она совершенно случайно заехала за Зиной Кравцовой, потому что Зина позвонила и попросила привезти флакончик с бесцветным покрытием, который забыла у Галины. Галина не собиралась ехать через весь район, но как раз выходила из дома по делу, и Зина жила не слишком в стороне. Она ехала по улице Первомайской и у одного из дворов увидела светло-бежевый «Форд». Свой «Форд». Стоит у подъезда.
Она притормозила. Огляделась. Номер был её. Не ошиблась.
Виктор сейчас должен был быть дома. Воскресенье, ключи на крючке в прихожей. Ключи она видела утром.
Галина посидела в чужой машине, взятой у подруги на это воскресенье, потому что отдала свой «Форд» Виктору ещё утром, нет, не отдала, ключи висели дома, и всё же машина стоит здесь, на Первомайской.
Потом она поняла, что что-то перепутала. Нет, ключи взял Виктор, он сказал что-то про магазин, она не слушала, была занята звонком. Взял ключи и ушёл. Значит, привёз машину сюда и сам где-то здесь.
Она не вышла. Посидела ещё немного, потом поехала к Зине, отдала флакончик, вернулась домой. «Форд» вернулся раньше неё, стоял на обычном месте во дворе. Виктор был дома, смотрел телевизор.
— Съездил? — спросила она.
— Ага.
— В магазин?
— Ну да. Присадку купил для масла.
— Понятно.
Она прошла на кухню. Сели ужинать. Разговор был ни о чём.
Но на Первомайской жил кто-то, кого Галина не знала. И её машина туда заезжала не впервые, она была в этом почти уверена, хотя доказательств не было никаких, только чувство, которое живёт у бухгалтеров в отделе, где сходится дебет с кредитом. Когда цифры расходятся, бухгалтер это чувствует раньше, чем находит ошибку.
Цифры расходились.
Август тянулся жарко и вязко. Галина работала, принимала клиенток, ездила на службу, готовила еду, стирала. Виктор работал на заводе, вечерами брал машину, приносил деньги. Всё было как будто нормально.
Только она стала иногда смотреть на него за ужином и думать о том, что не знает, где он бывает три часа каждый вечер. Знает только адрес приложения и сумму на столе. И это, оказывается, не одно и то же.
Клиентки её любили рассказывать о своих. У Лены Самойловой муж работал в другом городе вахтами, приезжал раз в месяц, она говорила, что привыкла и даже хорошо стало. Зина Кравцова была не замужем, и это, похоже, устраивало её полностью. Наташа Фомина жила с молодым человеком, который, по её словам, был хорошим, но иногда «бесил». Галина слушала всех ровно, кивала, не давала советов. Когда её спрашивали о Викторе, говорила «нормально».
— Вы такая спокойная, Галина Михайловна, — сказала однажды Наташа Фомина. — Я бы не смогла такой быть.
— Всякое бывает, — ответила Галина.
— А вот если вдруг что не так, вы как? Скандалите?
— Нет.
— А как же?
— Смотрю на цифры.
Наташа не поняла, засмеялась, решила, что это шутка. Галина тоже чуть улыбнулась. Это была не шутка.
Звонок из полиции случился в четверг, в половину второго ночи.
Она не сразу поняла, что это полиция. Сначала услышала незнакомый голос, спрашивающий её имя и отчество. Потом ещё что-то. Потом слово «автомобиль».
— Что? Подождите. Какой автомобиль?
— Ваш автомобиль, «Форд-Фокус», государственный номер… — дежурный продиктовал номер, она узнала свой, — зарегистрирован на ваше имя?
— Да.
— У нас ваш автомобиль. Произошло дорожное происшествие, машина повреждена. За рулём находился гражданин Самойленко Роман Петрович. Вы его знаете?
Галина сидела в темноте на диване и смотрела в пол.
— Нет, — сказала она. — Не знаю.
— Тем не менее он управлял вашим транспортным средством. Вам нужно подъехать.
Она записала адрес, номер отделения. Положила телефон. Посидела секунду. Потом встала, включила свет и пошла в спальню.
Виктор спал. Лежал на спине, дышал ровно.
— Витя, — сказала она.
Он не проснулся.
— Виктор.
Он открыл глаза, недовольно.
— Что…
— Моя машина в полиции. В неё въехали. За рулём был какой-то Самойленко Роман Петрович.
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять, насколько он влип. Она смотрела на его лицо и видела, как он просыпается, не со сна, а от этих слов, и видела, как по лицу проходит что-то, что можно было назвать растерянностью, если не знать точного слова.
— Ромка, — сказал он наконец.
— Что?
— Ромка это. Знакомый. Роман.
— Ты знаешь его?
Виктор сел на кровати. Потёр лицо.
— Галь, ты не так поймёшь.
— Я ещё ничего не поняла. Объясни.
— Ну… Я ему давал машину иногда. Он таксует. У него своей нет.
Галина стояла в дверях спальни и смотрела на него.
— Давал машину, — повторила она.
— Ну да. Он платил мне, ну, за аренду типа. Поэтому я и деньги тебе нёс, понимаешь? Он таксовал, мне платил, я тебе приносил.
— А ты где был?
Виктор помолчал.
— Галь…
— Виктор. Где ты был три часа каждый вечер, пока Ромка таксовал на моей машине?
— Ну… у него дома. Он на первом этаже живёт, я там оставался, в приставку играл. У него хорошая приставка.
Всё. Это было всё.
Галина не закричала. Не заплакала. Просто стояла и смотрела на него, и лицо у неё было такое, что он начал говорить быстрее, объяснять.
— Галь, ну пойми. Он мне хорошо платил. Больше, чем я бы сам наездил. Я же деньги приносил, ты сама видела. Всё честно было. А то, что я у него сидел, ну и что. Я же устаю, ты знаешь.
— Устаёшь, — сказала она.
— Ну да. На заводе вымотаюсь, куда мне ещё рулить три часа. А так Ромке помог, и нам деньги.
— Виктор. Это моя машина.
— Ну твоя. Я знаю.
— Ты сдавал мою машину в аренду таксисту. Без моего ведома.
— Ну, Галь, ты бы не разрешила же.
— Нет.
— Вот видишь. Поэтому я и не говорил. Но деньги же были, правда? Всё же работало нормально.
Она смотрела на него ещё немного. Потом сказала:
— Одевайся. Надо ехать в отделение.
— Сейчас? Ночь же.
— Одевайся, Витя.
Они ехали на такси, потому что машина была в отделении. Виктор всю дорогу молчал, один раз начал что-то говорить, что Ромка опытный водитель, просто совпадение, с кем не бывает. Галина смотрела в окно.
Отделение было маленьким, районным. Дежурный, усталый мужчина лет сорока пяти, объяснил, что произошло. Ромка, то есть Роман Самойленко, тридцати восьми лет, таксист без официального трудоустройства, вёз пассажиров поздно ночью, не вписался в поворот, задел столб. Столб выжил, машина нет. Передний бампер снесён, правое крыло смято, фара разбита. Ромка сидел тут же в отделении, на пластиковом стуле, молодой мужчина с синяком под глазом от подушки безопасности, смотрел в пол.
Виктор подошёл к нему.
— Ром, ты как?
— Нормально, — буркнул Ромка. — Голова немного.
— Это Галина, жена моя. Хозяйка машины.
Ромка поднял глаза на неё. Взгляд был виноватый и одновременно такой, будто он хочет объяснить, что само так вышло.
— Я оплачу, — сказал он. — За ремонт. Я понимаю, что влип.
— Разберёмся, — сказала Галина.
Дальше были бумаги. Дежурный объяснял порядок, Галина слушала, записывала на телефон. Виктор стоял рядом и молчал. Потом оформили всё, что можно было оформить в ночи, остальное сказали явиться завтра с документами на машину.
Уже на улице, когда они вышли из отделения, Виктор сказал:
— Ну вот, всё решится. Ромка заплатит за ремонт, всё будет нормально.
Галина остановилась. Посмотрела на него.
— Ты сейчас про машину?
— Ну да. Говорю же, Ромка возместит.
— Витя. Ты понимаешь, что произошло?
— Ну машина пострадала, понимаю. Неприятно. Но это не конец света же, починим.
— Ты. Сдавал. Мою машину. Таксисту. Без спроса. Полгода.
— Галь, ну вот зачем ты так. Я же объяснил. Деньги же были.
— Виктор, ты использовал мою машину как источник дохода, не сказав мне ни слова. Ты брал деньги за аренду чужого имущества. И пока таксист катал чужих людей на моей машине, ты сидел и играл в приставку.
— Ну и что плохого? Всем было хорошо. Ромке хорошо, нам деньги. Чего ты цепляешься?
— Цепляюсь.
— Ну вечно ты так, Галь. Вечно найдёшь к чему придраться. Ну да, не сказал, ну виноват, бывает. Но ведь всё же работало!
— Работало.
— Ну да! Деньги в доме были, коммуналка платилась, ты сама говорила, что лучше стало. Теперь что, скажешь, что я всё плохо делал?
Галина смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то становится на место. Не новое что-то. Что-то, что давно уже сдвигалось и наконец встало туда, куда должно было встать.
— Витя, — сказала она тихо. — Я хочу развестись.
Он моргнул.
— Что?
— Я хочу развестись.
— Ты… что? Из-за машины?
— Нет. Не из-за машины.
— Тогда из-за чего? Галь, ты вообще понимаешь, что говоришь? Ночь, стрессовая ситуация, не надо вот так сразу…
— Я не сразу. Я давно.
— Как давно? Что значит давно? У нас всё нормально было!
— У нас нормально не было, — сказала она. — У меня нормально не было. Ты жил нормально. Я работала.
— Я тоже работаю!
— На заводе, да. И это хорошо. Но дома ты не работаешь. Ты не занимался квитанциями, не готовил, не убирал, не думал о том, чем мы платим кредит. Ты устал, ты восстанавливался, ты смотрел телевизор. А я считала каждую копейку и красила людям ногти до десяти вечера.
— Ну ты сама захотела этот маникюр!
— Да, захотела. Потому что хотела денег в доме.
— Вечно ты про деньги!
— Витя, деньги это не абстракция. Это жизнь. Коммуналка, еда, одежда. Ты не думал об этом, потому что кто-то думал за тебя.
— Ты думаешь, что я сижу у тебя на шее?
— Нет. Я думаю, что ты не понимаешь, как выглядит жизнь рядом с тобой.
Он открыл рот, закрыл. Потом снова открыл.
— Галь, ну это… это несправедливо. Я старался. Я Ромку нашёл, деньги организовал. Другой бы ничего не делал!
— Другой, может, и нет. Но ты, организовывая деньги, рисковал моей машиной. Которую мне оставил крёстный отец. И не спросил меня.
— Ну потому что ты бы не разрешила!
— Правильно. Потому что это моя машина. Потому что я имею право знать, что с ней происходит.
— Ты всегда так, Галь. Всё твоё, всё только ты решаешь. Машина твоя, деньги твои, квартира…
— Витя, квартира наша. Пополам. Я там записана, ты записан. И вот именно поэтому я говорю сейчас спокойно, а не кричу. Я хочу разойтись спокойно, по-человечески.
Он стоял под фонарём, и лицо у него было растерянным по-настоящему. Не обиженным, не злым, а именно растерянным, как у человека, которому задача кажется несправедливой.
— Галь, ну подожди. Ты… ты же меня любила. Шестнадцать лет мы…
— Шестнадцать лет, — повторила она. — Да.
— Ну и что? Из-за какой-то машины теперь…
— Не из-за машины, Витя. Из-за того, что ты видел, как я таскаю тяжести, и не вставал помочь. Из-за того, что ты ел мои бутерброды и спрашивал, когда будет борщ. Из-за того, что ты взял мою машину, не спросив, потому что знал: она не разрешит. Из-за того, что ты всё это время устал, а я нет.
— Ты же сама говорила, что у тебя всё нормально!
— Нормально, — согласилась она. — Нормально значит терпимо. Я терпела нормально.
Пауза.
— И что теперь? — спросил он тихо.
— Теперь разъедемся. Квартиру разделим, как закон говорит. Ты найдёшь жильё, я останусь или наоборот, это уже как договоримся.
— И ты правда так хочешь?
— Да.
— Без скандала? Вот так просто?
— Вот так просто.
Он смотрел на неё долго. Она смотрела на него и чувствовала усталость, не злую, не горькую, а просто очень спокойную усталость от долгой работы, которая закончена.
— Ты никогда меня не ценила, — сказал он наконец. — Вот что. Я столько всего делал, а ты…
— Виктор, — перебила она тихо. — Хватит.
— Нет, ты послушай…
— Я слушала шестнадцать лет. Теперь мне хватит.
Они поехали домой на другом такси. Молча. Дома Виктор лёг спать в спальне, она на диване. Ночь уже заканчивалась, за окном начинало светать, и двор внизу постепенно выходил из темноты.
Утром она пошла на кухню, поставила чайник. Пока он закипал, достала блокнот и открыла на чистой странице. Написала сверху: «Шаги». Потом стала писать.
Виктор вышел из спальни около девяти.
— Спала?
— Немного.
— Галь, я всё думал. Может, не надо так резко?
— Я не резко, Витя. Я давно думала.
— Ну давай поговорим нормально.
— Мы вчера говорили.
— Это не разговор был. Это…
— Мне надо на работу, — сказала она. — Сегодня после работы зайду к юристу, узнаю про порядок раздела. Ты пока подумай, что тебе нужно из вещей.
— Галь…
— Витя. Я сказала. Я приняла решение.
Он посмотрел на неё долго. Потом налил себе чаю и сел за стол.
— Ты всегда была слишком… правильной, — сказал он в чашку.
— Наверное.
— С тобой всегда надо было по правилам. Квитанции, блокноты, цифры. Ну нельзя же так жить.
— Я жила.
— Я имею в виду, нормально жить. С душой.
— Витя, у меня душа в порядке.
Он допил чай, поставил кружку в раковину. Потом взял куртку.
— Пойду пройдусь, — сказал он.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Галина сидела за кухонным столом с блокнотом и слушала, как в подъезде уходит лифт вниз. Потом взяла ручку и продолжила писать список.
Виктор собрал вещи через две недели. Это был долгий, некрасивый процесс, с разговорами, с упрёками, с одним большим скандалом, в котором он говорил, что она сломала ему жизнь, а она отвечала ровно и немногословно. Потом он ушёл к брату на другом конце города. Квартиру решили оставить ей, он взял денег из той суммы, которую она насчитала как его долю.
Машину отремонтировали за счёт Романа Самойленко, который действительно заплатил, без напоминаний, видимо, совесть у него была.
Уже в сентябре Галина поняла, что ей не надо работать по вечерам три раза в неделю. Достаточно двух. Потому что расходы упали. Холодильник опустошался медленнее, электричество жглось меньше, и чипсы «Печка-парочка» она не покупала вообще никогда, это был исключительно его продукт.
В сентябре она убрала вечерние записи вторника. Оставила четверг и субботу. По вторникам теперь сидела у окна с чаем, смотрела во двор.
Лена Самойлова спросила однажды:
— Галина Михайловна, что-то вы изменились. Как-то иначе выглядите.
— Как?
— Не знаю. Спокойнее, что ли.
— Наверное.
— Хорошо что-то случилось?
Галина обмакнула кисточку в бутылочку с тёмно-вишнёвым покрытием и провела ровную линию по ногтю.
— Просто стало легче.
Лена кивнула и больше не спрашивала. За окном шёл первый осенний дождь, тихий и ровный, без порывов. Лампа светила хорошо, инструменты были разложены по местам, и всё было именно так, как должно быть.
Вера Антоновна снизу как-то встретила её в лифте и спросила, не нужна ли помощь с чем-нибудь. Галина сказала, что нет, спасибо, всё в порядке.
— Вы одна теперь?
— Одна.
— Не тяжело?
Галина подумала секунду. Лифт поднимался, мимо проплывали этажи.
— Нет, — сказала она. — Не тяжело.
Вера Антоновна кивнула с тем же выражением, что в первый раз, когда спросила про мужа. Вышла на своём этаже. Двери закрылись.
Галина доехала до девятого. Вышла, достала ключи, открыла дверь. В квартире было тихо, и эта тишина была другой, не той, что раньше, когда тишина всегда могла закончиться хлопком двери или звуком телевизора. Теперь она была просто тишиной. Её тишиной.
Она повесила куртку, сняла обувь, прошла на кухню. Поставила чайник. Пока он закипал, открыла блокнот. Доход за октябрь складывался хорошо, лучше, чем в прошлом году. Она записала цифру, подвела черту, закрыла блокнот.
Телефон лежал на столе. Он был тихим, никто не звонил. Она не ждала звонков.
За окном уже совсем стемнело, и двор внизу светился фонарями, и где-то там, в глубине двора, под чехлом стоял светло-бежевый «Форд» с новым правым крылом, почти родным по цвету. Почти.
Чайник свистнул. Она достала чашку.
— Ну вот, — сказала она вслух, ни к кому.
И налила кипяток.
