— Нина, ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — Татьяна Ивановна стояла в дверях, не сняв пальто, только расстегнув верхнюю пуговицу. Голос у неё был такой, каким она, наверное, разговаривала с нерадивыми сотрудниками в своей бухгалтерии. Ровный, но с нажимом. — Ты беременная женщина, у тебя седьмой месяц, а ты вместо того, чтобы лежать и не дёргаться, тут что устраиваешь?
Нина не ответила сразу. Она стояла у раскрытого шкафа и складывала свитера в большой клетчатый баул, тот самый, который они с мамой когда-то брали на рынок. Тяжёлый был баул, с кожаными ручками, потёртыми до белизны. Нина складывала аккуратно, один свитер за другим, не оглядываясь.
— Я собираю вещи, Татьяна Ивановна.
— Я вижу, что ты собираешь вещи. — Свекровь прошла в комнату, огляделась, и лицо её сделалось такое, словно она увидела что-то давно ожидаемое, что подтвердило её самые нехорошие предположения. — Господи, Нина, ну хоть бы пыль-то вытерла перед уходом. Это же скандал, а не квартира.
На подоконнике стояла пара немытых кружек. На столе лежала открытая книга, рядом упаковка печенья и заряженный телефон. В углу стояла гладильная доска, которую Нина так и не убрала с прошлой недели. Живая квартира, не казарма.
— Мне сейчас не до пыли, — сказала Нина.
— Конечно, не до пыли. Тебе никогда ни до чего не бывает. — Татьяна Ивановна сняла наконец пальто, повесила на крючок в прихожей, вернулась. — Сергей с работы приходит, а тут, извини, разруха. Ни нормального ужина, ни порядка. Он вкалывает с утра до ночи, а ты сидишь на диване с книжками.
Нина взяла с полки флисовую кофту, встряхнула, сложила пополам.
— Это мои вещи, Татьяна Ивановна. Пусть лежат как хотят.
— Твои вещи в его квартире. На его деньги. — Свекровь прошла на кухню, заглянула в раковину, вернулась с таким видом, как будто нашла неопровержимые улики. — Посуда стоит немытая, холодильник, наверное, пустой. Я же говорила Серёже: не торопись, посмотри на человека хорошенько. Нет, влюбился. Через год и вспоминать не хочется, как было.
Нина присела на край кровати, потому что поясница снова начала ныть. Это бывало часто, с утра, после того как долго стояла или ходила. Ребёнок внутри то замирал, то вдруг толкался, и сейчас он явно не спал, потому что Нина чувствовала, как он устраивается поудобнее, перекатывается. Она положила ладонь на живот. Просто так.
— Я слушаю вас, Татьяна Ивановна.
— Вот и слушай. — Свекровь встала посреди комнаты, скрестила руки. Она была невысокой, крепкой, с короткой седоватой стрижкой и умелым взглядом человека, который умеет считать чужие деньги и чужие ошибки. — Я скажу тебе прямо, Нина, потому что реверансы разводить не умею и не хочу. Сергей нашёл нормальную женщину. Она работает, у неё своя квартира. Он подаст на развод, как только ты родишь. Это его решение, и я его поддерживаю целиком и полностью.
В комнате стало очень тихо. За окном шумели машины, где-то наверху что-то уронили, зашаркали шаги. Обычный дом, обычный день.
— Я поняла, — сказала Нина.
— Вот и хорошо, что поняла. — В голосе Татьяны Ивановны мелькнуло что-то похожее на облегчение. Она, видимо, ожидала другого. Слёз, крика, просьб. — Ребёнка Сергей не бросит, будет платить, это я ему уже объяснила. Но жить дальше так нельзя. Ты сама понимаешь, что нельзя.
Нина встала, снова подошла к шкафу. Вытащила с верхней полки старый шерстяной платок, бабушкин, тёмно-синий с белыми цветами. Это была вещь, которую она не надевала несколько лет, но выбросить не могла. Сложила осторожно, положила в баул поверх свитеров.
— Нина, ты меня слышала?
— Слышала, Татьяна Ивановна. Я слышу вас хорошо.
— Тогда зачем ты молчишь? Что за манера, честное слово. Я говорю тебе серьёзные вещи, а ты стоишь, как будто тебя это не касается.
— Я собираю вещи, — повторила Нина. Не грубо. Просто как факт.
Татьяна Ивановна прошла к окну, потрогала пальцем запылённый подоконник, посмотрела на палец.
— Значит так, — сказала она. — Квартира эта съёмная, договор на Сергея. Ты должна съехать. Это не моё пожелание, это реальность. Ребёнка, конечно, мы не бросим, я же тебе говорю. Но ты должна понять, что сама во многом виновата. Нельзя быть такой… — она поискала слово, — такой безалаберной. Мужчина не может жить в таких условиях. Ему нужен дом, уют, нормальная еда. А ты что ему создала за полтора года?
— Вы хотите чаю? — спросила Нина.
— Что? — Татьяна Ивановна не ожидала такого поворота.
— Чаю. Хотите?
— Нет, не хочу чаю. Я хочу нормального разговора.
— Хорошо. — Нина присела на корточки у нижней полки шкафа, достала пару ботинок, осмотрела их. Одни взяла, вторые оставила. Поясница снова дала о себе знать, и она, вставая, на секунду задержала дыхание. — Тогда я продолжу собираться, если вы не против.
Татьяна Ивановна смотрела на неё с выражением, которое трудно было назвать одним словом. Не злость, не жалость. Что-то среднее.
— Нина, ты хоть понимаешь, куда ты пойдёшь? С животом, на седьмом месяце? У тебя деньги есть? Откуда? Ты же не работала всё это время.
— Работала. Просто вы этого не знали.
— Что значит работала?
— Я редактировала тексты. Дистанционно. Немного, но хватало на себя.
Свекровь помолчала. Потом снова:
— Это не работа. Это подработка.
— Наверное, — согласилась Нина. Она не стала спорить. Спорить было незачем и не о чем. Она давно знала, что для Татьяны Ивановны настоящей была только та работа, где есть трудовая книжка, начальник и корпоратив на Новый год. Всё остальное, включая Нинины тексты, медленные утра с кофе и книги на полке, было баловством и признаком несерьёзности.
Нина сняла с вешалки в прихожей своё пальто, зимнее, с большими пуговицами. Оно уже не застёгивалось на животе, но она всё равно взяла его. Вернётся нормальная фигура, застегнётся. Или не вернётся, и не застегнётся. Неважно. Пальто было хорошее.
— Нина. — Голос Татьяны Ивановны стал другим. Чуть мягче, хотя это далось ей явно с трудом. — Я понимаю, что это неприятно слышать. Я понимаю, что ты сейчас в тяжёлом положении. Но ты умная женщина, ты же сама всё видишь. Сергей тебя не любит. Ну, разлюбил. Бывает. Зачем держаться?
Нина зашла в ванную комнату, достала из полочки над раковиной своё, переложила в косметичку. Зубная щётка, крем, маленький флакон с духами, который ей подарила мама на прошлый день рождения. Всё это вошло в косметичку, косметичка вошла в сумку.
— Нина, я к тебе обращаюсь.
— Я слышу вас, Татьяна Ивановна. — Она вышла из ванной. — Просто я уже заканчиваю.
— Ты не ответила мне.
Нина остановилась посреди прихожей. Посмотрела на свекровь. Не с ненавистью, не с обидой. Просто посмотрела, как смотрят на человека, которого хорошо знают и которому уже незачем ничего доказывать.
— Я не держусь, Татьяна Ивановна. Я ухожу. Вы же видите.
— Тогда почему ты молчишь? Почему не скажешь ничего в ответ? Тебе что, нечего сказать?
— Есть кое-что, — сказала Нина. — Если хотите, скажу.
— Говори.
Нина поставила сумку на пол рядом с баулом. Баул был уже почти полный, только верхний клапан не хотел застёгиваться, выпирал угол какой-то книги. Нина поправила, надавила. Застегнулся.
— Никакой другой женщины нет, Татьяна Ивановна.
Свекровь мгновенно выпрямилась.
— Что ты сказала?
— Я сказала, что женщины с квартирой не существует. Я видела его переписки. Он ни с кем не общается. Вообще ни с кем, кроме каких-то людей, которым должен деньги.
— Что за чушь ты несёшь, — произнесла Татьяна Ивановна, но уже иначе. Без напора.
— Не чушь. — Нина говорила спокойно, без торопливости. Она сама не могла объяснить, откуда это спокойствие. Может, потому что всё это она уже пережила неделю назад, когда нашла. Или две недели. Точную дату она потом не могла вспомнить. — Сергей последние три месяца не работает. Говорит вам, что работает, говорит мне, что работает. Но его уволили в феврале. Я не знаю, что он делает с утра до вечера, пока я здесь. Приходит поздно, почти не разговаривает. Я думала, стресс. Искал другое место.
Татьяна Ивановна стояла неподвижно.
— Нина…
— Я нашла его телефон с включённым экраном, когда он спал, — продолжала Нина. Не жёстко. Просто рассказывала. — Он заходил на сайт, где можно угадывать результаты спортивных матчей и получать деньги. Или терять. Он терял. Я посмотрела историю. Он заходил туда по несколько раз в день. С ноября.
— Это ерунда, это…
— Подождите. — Нина подняла руку, не перебивая грубо, просто обозначая паузу. — Деньги, которые мы откладывали на квартиру, полтора года, мои и его. Там было двести сорок тысяч. Это вместе с тем, что мне оставила тётя Вера, наследство. Вы помните, я рассказывала, что у меня есть тётя в Рязани? Она умерла в том году, оставила мне немного. Я всё вложила в нашу совместную копилку. Там было двести сорок. Сейчас там нет ничего.
В квартире стало очень тихо. Татьяна Ивановна открыла рот и закрыла.
— Это неправда, — сказала она наконец. Тихо.
— Я бы тоже хотела, чтобы это была неправда. — Нина подняла с тумбочки в прихожей связку ключей. Ключ от этой квартиры, ключ от почтового ящика. Повертела в руках. — Кроме этого, он взял займы. Я нашла три договора. Конторы из тех, что дают деньги быстро и под большой процент. Суммы небольшие, но с процентами уже набежало прилично. Вчера вечером мне позвонили на телефон люди, которые сказали, что приедут по адресу прописки должника.
— Приедут куда? — Голос Татьяны Ивановны потерял свой служебный тон.
— Сюда. — Нина кивнула на дверь. — Он прописан здесь. Адрес в договорах займа тоже этот.
Татьяна Ивановна медленно опустилась на табуретку в прихожей. Табуретка была низкая, неудобная, стояла здесь скорее за ненадобностью, но свекровь села на неё, как будто ноги перестали держать.
— Почему ты мне сразу не сказала?
— Потому что это не моё, Татьяна Ивановна. Это его дела. Пусть он рассказывает. Я не обязана была рассказывать вам. Но вы сами пришли и начали про неряшливость, про уют, про то, что он нашёл женщину с квартирой. Вот я и говорю вам, как оно есть.
— Подожди. Подожди. — Татьяна Ивановна положила руки на колени, смотрела в пол. — Это точно? Ты точно видела?
— Я видела выписки со счёта. Видела договоры займа, они были в ящике стола, под бумагами. Видела историю браузера. Видела сообщения от конторы с напоминанием о долге.
— Сколько?
— Что сколько?
— Долгов сколько?
Нина немного помолчала.
— Займы, — сказала она, — суммарно с процентами где-то восемьдесят пять тысяч. Это то, что я нашла. Может быть больше, я не знаю.
Татьяна Ивановна закрыла лицо руками. Нина смотрела на неё без злорадства. Без жалости тоже. Просто смотрела. Это была немолодая усталая женщина, которая не знала о своём сыне того, что должна была знать. Может, не хотела знать. Может, не давал. Это не было Нининым делом больше.
— Я оставляю ключи здесь, — сказала Нина. Положила связку на тумбу, рядом с зеркалом. Звук получился короткий, металлический. — Я заберу большой баул и сумку. Больше у меня здесь ничего нет. Шкаф проверила, полки проверила.
— Нина. — Татьяна Ивановна убрала руки с лица. Смотрела снизу вверх. В глазах что-то было, но Нина не стала разбираться что. — Куда ты пойдёшь?
— К подруге. Пока.
— Ты же беременная. Тебе нельзя…
— Татьяна Ивановна, — перебила Нина, очень тихо, — мне можно ходить. Можно ездить на метро. Можно нести сумку. Врач сказал, что всё нормально, никаких ограничений. Я схожу куда нужно.
Она взяла баул обеими руками, поморщилась, потому что было тяжело, перекинула лямку через плечо. Взяла сумку в другую руку. Посмотрела ещё раз в комнату. Книжная полка, над которой она сама клеила полочные уголки, потому что Сергей всё откладывал. Занавески, которые она выбирала час в хозяйственном магазине, белые в мелкий цветочек. Подоконник с немытыми кружками.
Пусть стоят.
— Сергею я не буду звонить, — сказала Нина. — Это не потому что я обижена. Просто нам не о чем говорить. Насчёт ребёнка, когда он родится, решим через суд или без суда, как получится. У меня нет к нему претензий. Есть только одна просьба, Татьяна Ивановна.
— Какая?
— Скажите ему, чтобы он предупредил меня, если коллекторы будут искать его ещё где-то. Я хочу знать, чтобы моё новое место жительства с его адресами не было связано.
Свекровь кивнула. Медленно, механически.
— Я скажу.
— Спасибо.
Нина открыла дверь. Лестничная клетка была обычная, с облупившейся краской и лампочкой без плафона. Она переступила через порог, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком.
Татьяна Ивановна осталась сидеть на табуретке в чужой прихожей, где на тумбе лежали ключи от квартиры, за которую надо было платить до конца месяца.
На улице был апрель. Хмурый, с мокрым ветром, но уже не зимний. Нина дошла до остановки, поставила баул на скамейку, постояла, дожидаясь автобуса. Поясница ныла. Ребёнок толкнулся в бок, один раз, как будто проверял, всё ли в порядке.
— Всё в порядке, — сказала Нина вслух. Тихо, почти себе под нос. Женщина рядом на скамейке покосилась, но ничего не сказала.
Подошёл автобус. Нина подхватила баул, вошла в переднюю дверь.
Подруга Лена жила в двадцати минутах езды, в однокомнатной квартире, которую снимала одна. Она ждала. Они договорились ещё три дня назад, когда Нина позвонила ей в половине двенадцатого ночи и сказала только: «Мне нужно место». Лена ответила: «Приезжай».
Лена открыла дверь сразу, как будто стояла под ней. Увидела Нину с баулом, отступила, пропуская.
— Давай я возьму.
— Не надо, я сама.
— Нина.
— Правда. Я сама.
Она прошла в комнату, поставила баул у стены. Сняла пальто. Опустилась на диван, который Лена уже застелила чистым бельём. Посмотрела в потолок.
— Она приходила? — спросила Лена.
— Да. Сегодня.
— И что?
— Сказала, что он нашёл другую. Я сказала, что никакой другой нет. Рассказала ей правду.
— Как она?
— Испугалась, кажется. — Нина помолчала. — Не за меня. За него. Или за себя. Не знаю.
Лена принесла чай. Тот, который Нина пила, без кофеина, с ромашкой и чем-то ещё, она никогда не запоминала названия. Поставила кружку на маленький журнальный столик.
— Ты поела сегодня?
— Утром.
— Понятно. — Лена ушла на кухню. Через десять минут позвала: — Иди есть.
Нина ела суп молча. Нормальный суп, с картошкой и морковкой, без ничего лишнего. Давно не ела нормального супа. Это было странное наблюдение, потому что готовить она умела и не ленилась, просто последние месяцы как-то не получалось. То не было сил, то не было продуктов, то Сергей говорил, что поест на работе, и она не готовила, а потом выходило, что ни он не ел, ни она.
— Ты не плачешь, — сказала Лена осторожно.
— Я плакала две недели назад. — Нина подняла взгляд. — Когда нашла. Всю ночь почти. Ребёнок тогда не спал, наверное чувствовал. Я потом думала, что плохо для него, что я так нервничаю. Поэтому перестала. Не потому что перестало болеть. Просто решила, что буду плакать потом. После.
— После чего?
— После всего. — Нина вернулась к супу. — Сначала надо родить. Потом обустроиться. Потом можно и поплакать.
Лена смотрела на неё долго. Потом кивнула, не сказав ничего.
Две недели Нина жила у Лены. Спала на диване, ходила на плановые осмотры в женскую консультацию, ела то, что Лена готовила или что покупала в маленьком магазине у метро. В это время она искала комнату. Не квартиру, потому что квартиру она не могла позволить. Небольшую комнату в хорошей семье, или просто отдельную, недорогую, с нормальными окнами.
Семейный конфликт такого рода, как у неё, не требовал долгих объяснений. Объявлений было много. Хозяева смотрели на живот с разными выражениями. Одна пожилая женщина на Северной улице сразу сказала: «Ребёнок у нас, к сожалению, нельзя. Мы пожилые, шум…» Другая сдавала комнату, но хотела трёх месяцев залога вперёд. Третьи жили сами в двухкомнатной, громко ругались, и это было слышно прямо во время просмотра.
На шестой день поисков нашлась комната в трёхкомнатной квартире. Хозяйка, Зинаида Павловна, шестидесяти трёх лет, сама занимала большую комнату и маленькую сдавала. Кухня общая. Ванная тоже. Зинаида Павловна была женщиной молчаливой, с кошкой Нюркой и привычкой смотреть телевизор после девяти вечера с закрытой дверью.
— Ребёнок будет, вижу, — сказала Зинаида Павловна, посмотрев на Нину. Не вопрос, просто констатация.
— Да. Примерно через два месяца.
— Ночью плачет будет.
— Будет.
— Я в спальне сплю крепко, так что не страшно. — Зинаида Павловна помолчала, потёрла руки. — Холодильник пополам. Полка ваша, полка моя. Гостей по выходным предупреждайте заранее. Курить не курю, не пью, вас об этом же прошу.
— Хорошо.
— Ну и ладно. — Хозяйка взяла листок договора. — Тогда оформляем.
Комната была маленькой. Метров двенадцать, с одним окном во двор. Окно выходило на дерево, старую берёзу, которая уже начинала зеленеть. Нина стояла и смотрела на неё, пока Зинаида Павловна заполняла договор. Хорошее дерево. Летом будет тень.
Она позвонила маме в тот же вечер. Мама жила в другом городе, в семи часах езды, и Нина не хотела её пугать раньше времени. Но теперь всё равно надо было сказать.
— Мам, я ушла от Сергея.
Мама молчала секунду, две.
— Давно? — спросила она наконец.
— Недавно. Я у подруги пожила, сейчас нашла комнату.
— Нина. — Голос мамы был такой, каким бывает, когда человек очень хочет спросить много, но понимает, что не время. — Ты в порядке?
— Да.
— Тебе деньги нужны?
Вот здесь что-то сдвинулось. Не больно, но ощутимо. Нина прислонилась к стене в комнате, смотрела в потолок.
— Немного. Я верну потом.
— Не разговаривай глупости. Я завтра переведу. Ты там нормально устроена? Хозяйка нормальная?
— Нормальная. Пожилая, тихая.
— Хорошо. — Пауза. — Про него ты мне потом расскажешь?
— Потом, мам. Ладно?
— Ладно. Я тебя люблю.
— Я тебя тоже.
Нина положила телефон на подоконник рядом с берёзой за стеклом. Живот снова двигался. Ребёнок не давал долго грустить, это был его способ присутствовать. Нина подумала, что это хорошо.
Следующие недели прошли тихо. Нина работала, сколько могла, редактировала тексты для двух небольших сайтов. Один был про сад и огород, другой про здоровое питание. Тексты были скучные, но платили исправно. По утрам она ходила за продуктами в магазин рядом с домом. Там работала кассирша Света, молодая, лет двадцати пяти, которая каждый раз смотрела на Нинин живот с одним и тем же выражением. Не жалостливым. Просто внимательным.
— Скоро уже? — спросила Света однажды.
— Месяц примерно.
— Первый?
— Первый.
— Страшно?
Нина подумала.
— Нет. Интересно.
Света улыбнулась, пробила покупки.
— Удачи вам.
Психология отношений такова, что человек долго не может поверить в то, во что не хочет верить. Нина это понимала, потому что сама не верила до последнего. Проигранные деньги, долги в конторах с быстрыми займами, месяцы лжи про работу. Это не происходит по чьей-то злой воле. Это происходит постепенно, шаг за шагом, и каждый шаг кажется самому человеку последним, после которого он точно остановится. А потом идёт следующий шаг.
Она не была виновата в том, что он делал. Она это знала. Но иногда, ночью, когда не спалось, она перебирала в голове все моменты за последние полгода. Искала, где не увидела, где не почувствовала. Находила. Говорила себе: хватит. Поворачивалась на бок, слушала тихое дыхание Нюрки, которая почему-то полюбила спать под дверью её комнаты.
Сергей написал ей один раз. Коротко: «Нина, нам надо поговорить». Она ответила: «Напиши, о чём именно». Он не ответил. Прошло три дня, потом неделя. Он не написал.
Это тоже был ответ.
Лена звонила раз в несколько дней. Расспрашивала, рассказывала что-то своё, болтала ни о чём. Это было хорошо. Нина ценила, что Лена не задавала лишних вопросов и не давала советов. Просто звонила.
Однажды Лена сказала:
— Слышала, что Сергей живёт у матери.
Нина молчала секунду.
— Откуда?
— Ну, общие знакомые. Ты же понимаешь.
— Понимаю.
— К тебе никто не приходил?
— Нет. А к ней?
— Говорят, к ней в дверь звонят какие-то люди. Причём несколько раз и громко.
Нина не ответила сразу. Потом сказала:
— Я предупреждала.
Жизнь после развода, который ещё юридически не был оформлен, но уже состоялся по существу, оказалась не такой, как Нина представляла. Она думала, что будет тяжелее. Или легче. Оказалось, просто по-другому. Иначе организованная жизнь. Меньше вещей, меньше шума, меньше ожидания, что кто-то придёт и объяснит, что происходит.
В июне родилась девочка. Роды были долгими, но Нина не буду пересказывать этот разговор сама с собой. Было и было. Акушерка Тамара Николаевна держала её за руку и говорила: «Работаем, Нина, работаем, ты молодец», и это было правильно. Вот и весь разговор.
Дочку она назвала Варей. Никаких семейных советов не спрашивала. Просто Варя. Красивое имя, твёрдое.
Из роддома её встречала мама, которая приехала за три дня и остановилась у Лены. Мама приехала с едой, с вещами для ребёнка, с нормальным выражением лица, без драмы и причитаний. Просто сказала:
— Дай посмотрю.
Посмотрела на Варю. Кивнула.
— Хорошая.
Мама пробыла две недели. Готовила, помогала с ребёнком, не мешала. Уехала с такими словами:
— Ты справишься. Ты всегда справлялась. Звони.
Нина звонила. Звонила и справлялась.
Комната у Зинаиды Павловны теперь выглядела иначе. Маленькая кроватка в углу, на которую ушло почти полторы тысячи, но она нашла хорошую, б/у, в хорошем состоянии. Пеленальный столик из досок, который сколотил приятель Лены за бутылку воды и коробку конфет. Пакет с подгузниками у двери. Берёза за окном теперь была зелёной, густой, и по ней часто ходили воробьи.
Одиночество с ребёнком, как это принято называть в журналах, выглядело следующим образом: Нина вставала в семь, кормила Варю, клала её обратно, сама завтракала, потом снова к ребёнку, потом вынос мусора, потом прогулка на часок, если погода позволяла. Зинаида Павловна иногда выглядывала в коридор и предлагала подержать «вот эту маленькую», пока Нина принимала душ. Нина соглашалась. Это был хороший обмен.
Варя росла без ничего лишнего. Ела хорошо, спала средне. Первые недели плакала ночью так, что Нюрка с любопытством сидела у двери. Потом привыкла, и кошка привыкла, и Зинаида Павловна сказала, что, в общем, не такой уж громкий ребёнок.
Свекровь не звонила. Сергей не звонил. Это было взаимным молчаливым соглашением, которое никто вслух не обозначал.
В августе Лена сообщила, что Сергей, по словам общих знакомых, сменил номер телефона. Потом сменил ещё раз. Работал где-то, но не постоянно, что-то случайное. Жил у матери по-прежнему. Их старую съёмную квартиру давно освободили, хозяин нашёл других жильцов.
— К тебе так никто и не приходил? — спросила Лена.
— Никто, — сказала Нина.
— А к ней, говорят, опять были. Трое.
— Я слышала.
— Не жалко её?
Нина подумала. Честно подумала, потому что она старалась быть честной сама с собой, это требовало усилий, но оно того стоило.
— Немного жалко. Она не знала.
— Ты думаешь?
— Я думаю, что не знала. Что он ей тоже врал. Она просто была удобным объяснением всего. Пришла ко мне, наговорила про любовницу и квартиру. Наверное, он что-то такое и говорил ей. Что всё плохо, что жена неправильная, что надо как-то решать. А то, что он сам делал с деньгами, этого она не знала. Иначе бы не пришла.
— Или пришла бы всё равно, — сказала Лена.
— Или пришла бы всё равно, — согласилась Нина.
Был уже сентябрь. Варе шёл третий месяц. Нина снова начала работать, понемногу. Тексты про огород стали неактуальны в конце сезона, зато добавился небольшой проект, редактирование учебных материалов. Платили терпимо. С мамиными переводами и своим заработком хватало на комнату, на еду, на подгузники и на маленький пакет яблок, которые Зинаида Павловна учила Нину правильно запекать в духовке.
— Вот так, с корицей, — говорила хозяйка, держа у печки потрёпанную рукавичку. — Сахар совсем чуть-чуть. Это же не торт.
— Я никогда не пекла яблоки.
— Научишься. Ребёнку потом хорошо, когда подрастёт.
Это был, пожалуй, самый длинный разговор за всё время совместного проживания. Зинаида Павловна была экономна на слова, и Нина это уважала.
В октябре наступили холода. Нина достала из шкафа бабушкин тёмно-синий платок с белыми цветами, накинула на плечи, когда сидела вечером и кормила Варю. Платок был тёплым. Запах у него был старый, чуть пыльный, но приятный. Такой, как бывает у вещей, которые пролежали много лет в хорошем шкафу.
Варя ела сосредоточенно, потом отвлеклась, посмотрела на маму.
— Ну что? — сказала Нина. — Смотришь?
Варя сказала что-то своё, неразборчивое, но уверенное.
— Согласна, — кивнула Нина.
За окном шумел двор. Берёза стояла без листьев, чёрные ветки на сером небе. Красиво, по-своему. Не весенняя красота, другая, более честная.
Нина думала об этом октябрьском вечере потом много раз. Не потому что он был особенным. Именно потому что не был. Кормила ребёнка, сидела в маленькой комнате с одним окном, за стеной тихо работал телевизор Зинаиды Павловны. Баул стоял сложенный в углу шкафа, его кожаные ручки потёрлись ещё немного за эти месяцы. На кухне остывал чай. На столе лежал листок с правками текста про питание детей до года.
Долги мужа, которые когда-то казались катастрофой, остались там, в той квартире с пыльным подоконником. Они не пришли сюда. Сюда вообще никто не пришёл. Семейный конфликт, который мог бы тянуться годами, закончился в тот апрельский день, когда она положила ключи на тумбу.
Варя доела, закрыла глаза. Нина переложила её в кроватку, подоткнула одеяло. Постояла рядом, слушая тихое дыхание.
Телефон на подоконнике молчал. Дверной звонок тоже.
Нюрка за дверью возилась, шуршала, потом затихла.
Нина взяла чашку с остывшим чаем, зашла на кухню, поставила греться. Посмотрела в окно. Во дворе горел один фонарь. Берёза за его светом выглядела совсем чёрной.
Она вспомнила голос Татьяны Ивановны: «Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?»
Да. Понимала.
Чайник щёлкнул. Нина налила себе горячего, обернула кружку ладонями. За стеной Зинаида Павловна выключила телевизор. Значит, уже десять. Она всегда выключала ровно в десять.
Где-то в городе был Сергей. Менял номера, искал случайную работу, жил у матери в комнате, где стоял его детский шкаф с наклейками. А может, уже и не там. Нина не знала и не спрашивала. Это была чужая история.
Её история была здесь. В этой кухне, в этой кружке, в комнате, где спала Варя.
Чай был горячий и немного крепкий. Нина сделала глоток, поставила кружку на подоконник. Смотрела на двор.
Дверной звонок молчал.
Варя за стеной гулила во сне, тихонько, на одной ноте.
Нина допила чай.
