Переноску она поставила у крыльца приюта так, будто внутри были старые вещи для благотворительности. И пошла быстро. Не оглядываясь.
Шура мяукнула один раз, тонко, как вопрос без слов.
Дверь приюта скрипнула, когда Лена уже шла к машине. Женщина в фартуке с пятнами, полная, с короткой стрижкой, посмотрела сначала на переноску, потом на Лену. Без осуждения. И от этого стало хуже.
– Ваша? – крикнула Лене.
Пришлось вернуться.
– Это Шура, трёхцветная, пять лет. Привита. Стерилизована.
Слова вылетали быстро, потому что пауза дала бы слишком много места для вопросов. Из переноски тянуло мокрой шерстью, а от баков у забора несло кислым.
– Причина? – спросила женщина.
– Ремонт. Масштабный, месяца на два. Потом заберу.
Женщина кивнула медленно. Записала телефон в тетрадь.
– Подстилку привезли?
Подстилку Лена не привезла. Она села в машину, закрыла дверь. Мотор завёлся сразу, а руки на руле были ледяными, хотя на улице стояло плюс восемнадцать.
Через два дня Тамара, так звали женщину в приюте, позвонила.
Незнакомый номер мигнул на экране. Лена отложила телефон =. На кухне стояла тишина, и в ней было слышно только холодильник. Миска Шуры у стены, вымытая до скрипа.
Лена забыла её убрать. Или не забыла.
Тамара позвонила ещё раз вечером. И ещё раз утром следующего дня.
В приюте Шура сидела мордой к стене. Корм в блюдце не тронут. Воду не пила. Тамара присела у клетки, протянула палец через решётку. Кошка даже не повернулась.
– Бывает, – сказала Маша, волонтёрка лет двадцати в растянутой толстовке. – Первые дни всегда тяжёлые.
– Это не первые дни, – Тамара покачала головой. – Это ожидание.
Каждый раз, когда дверь открывалась, Шура вздрагивала. Поворачивала голову. Зелёные глаза смотрели на вход, пока дверь не закрывалась. Потом морда снова утыкалась в стену. Запах дезинфекции, лай из вольера, чужие руки в перчатках. Всё пахло иначе.
На третий день кошка начала скрести решётку.
А Лена делала вид, что стало легче.
Без шерсти на диване, без ночных забегов по коридору, без мисок, которые надо мыть дважды в день. Подоконник чистый. Следов лап нет. И тишина такая плотная, что хочется включить телевизор на любой канал, лишь бы не слушать, как гудит пустой холодильник.
На столе лежал договор купли-продажи, подписанный три недели назад. Покупатель давал хорошую цену. Лена давно хотела переехать: новый район, студия, где проще и меньше.
Про ремонт она сказала Тамаре на автомате. Так было проще. Потому что «я продаю квартиру и не хочу тащить кошку в новую жизнь» звучит так, что язык не поворачивается.
А «ремонт» звучит временно. Звучит как обещание.
Тамара позвонила в четвёртый раз. Лена подержала телефон в ладони. Ладонь была мокрой. Нажала «отклонить».
Кофе давно остыл. Она допила его холодным, и это был вкус утра, в котором хочется ничего не чувствовать.
На седьмой день Тамара дозвонилась.
Голос ровный, без упрёка. Хуже любого крика.
– Лена, это Тамара. Шура сбежала.
Тишина в трубке.
– Как это сбежала?
– Ночью. Нашла щель в заборе у хозблока. Маша утром увидела пустую клетку. Ищем, но пока ничего.
Лена села на стул. Колени стали ватными, будто из них вытащили что-то твёрдое.
– Вы же должны были следить.
Тамара молчала секунду. Потом тихо:
– Голубушка, она шесть дней не ела. Почти не пила. Сидела лицом к стене и ждала вас. А потом перестала ждать и ушла сама.
Горло сжалось так, что вместо слов вышел только вдох, короткий и рваный.
– Ждите, – сказала Тамара. – Кошки обычно идут домой.
Домой.
Слово упало и покатилось, как монета по кафелю. Лена схватила ключи. И тут же вспомнила: квартира через десять дней станет чужой.
Дождь начался мелкий, частый, как из сита. Лена выскочила из подъезда, едва не запнувшись о коробки. Три штуки, набитые книгами. Она сама оставила их у двери вчера, чтобы утром увезти в студию.
А потом увидела Шуру.
Кошка сидела на нижней ступеньке, перед подъездом. Мокрая. Худая. Шерсть слиплась от дождя, и рёбра проступали под трёхцветными пятнами.
Шура смотрела на дверь подъезда.
Кошка прошла через весь город. Пришла к двери, за которой пять лет стояла миска, лежал плед на кресле и грели руки, чесавшие её за ушком.
Лена присела на корточки. Джинсы промокли сразу, холод ударил в колени.
– Шура.
Кошка повернулась. Зелёные глаза, мокрая морда. Взгляд, который спрашивал без слов: ты пришла?
У Лены на глаза навернулись слёзы. Она бросила кошку. Упаковала в «ремонт», в «новую жизнь», в «так удобнее». Уехала быстро. Не оглядываясь.
А Шура вернулась.
Пальцы коснулись мокрой шерсти. Кошка вздрогнула, но не отступила. Прижалась боком к ладони.
Шура замурчала. Тихо, с хрипом, как мотор, который долго стоял на холоде и не верит, что завёлся.
Уже дома Лена позвонила Тамаре. Шура лежала на коленях, мокрая и неподвижная.
– Нашла. У подъезда. Сама пришла.
– Знала, – сказала Тамара. Помолчала. – Ремонт-то как? Продвигается?
Лена закрыла глаза.
– Нет никакого ремонта. Продаю квартиру. Просто не смогла сказать правду.
Тамара не удивилась. Может, всё поняла в первый же день. Когда подстилку не привезли.
– И что теперь?
По стеклу стекал дождь. Шура моргала медленно, глядя на капли.
– Теперь студия и кошка, – сказала Лена. – Не знаю, как устрою. Но и как без неё, тоже не знаю.
– Вот это, голубушка, первые честные слова за всю неделю.
Лена положила трубку. Дождь стучал по крыше. Шура мурлыкала хрипло и ровно.
Переноска так и осталась в приюте.
Но кошке она больше не нужна.
