— Мам, ты меня слышишь? Я не шучу. Послезавтра последний день, когда можно подать документы в банк на реструктуризацию.
Нина Петровна не обернулась сразу. Домыла кружку, поставила на сушилку, вытерла руки полотенцем с петушком. Полотенце было старое, петушок выцвел почти до белого, но ткань ещё держалась.
— Паша, сядь. Чаю налью.
— Мам, я не за чаем приехал.
Павел стоял посреди кухни в куртке, не расстёгивая. Куртка была новая, тёмно-серая, с какими-то блестящими молниями по бокам. Нина Петровна знала, что куртка стоила как её три пенсии, но вида не подавала.
— Всё равно сядь. Стоя разговаривать не умею.
Он сел. Но куртку не расстегнул, локти положил на стол, смотрел на мать так, как смотрят на человека, от которого ждут подписи на бумаге.
Нина Петровна поставила чайник, достала две кружки. Себе и ему, хотя он и отказывается всегда. Потом всё равно пьёт.
— Паш, говори. Я слушаю.
— Квартиру надо продавать, мам. — Он сказал это быстро, будто выдохнул. — Нам нужны деньги. Серьёзно нужны. Не просто так прошу.
На подоконнике у окна стояла герань. Четыре горшка, один на другой не налезали, поэтому Нина Петровна расставила их в ряд. Крайний уже собирался цвести, из розетки листьев лез бледно-розовый бутон. Она на него посмотрела и снова на сына.
— Сколько?
— Четыреста. Ну, там с процентами выходит четыреста двадцать. Это если сейчас закрыть, не тянуть.
— Это за машину?
Павел дёрнул плечом.
— Ну за машину, ну и ещё кое-что. Там всё в одном. Мам, Марс-Икс — это не просто машина, это… это важно для дела. Клиенты смотрят на то, как ты выглядишь. Партнёры. Если я на жигулях буду ездить, ни один серьёзный человек со мной говорить не станет.
Нина Петровна в молодости тоже работала с серьёзными людьми. Тридцать два года бухгалтером, сначала в тресте, потом в частной фирме. Серьёзные люди смотрели на балансы, а не на машины. Но это она думала про себя, вслух не сказала.
— А продать квартиру, куда потом мне?
— Ну мам. Мы же всё продумали с Леной. Ты к нам переедешь. У нас три комнаты, Алиска и Егорка в одной, мы с Леной в другой, тебе третья. Зальчик большой, разгородим если что…
— Это проходная комната, Паша.
— Ну проходная, ну и что. Там диван хороший, мы тебе…
— Паш.
Он замолчал. Чайник зашумел, Нина Петровна встала, залила кипяток. Заварка была своя, из пакетика «Принцесса Нури», третья заварка этого пакетика. Она экономила не потому что бедствовала. Просто привычка.
— Лена ждёт, что я там жить буду?
— Лена нормально относится. Ты же знаешь, она просто…
— Паша. Лена меня не любит. Я её тоже не очень. Мы обе взрослые женщины, мы это понимаем, и ничего плохого в этом нет. Но жить вместе нам нельзя.
Павел потёр переносицу. Под глазами у него были круги, настоящие, синеватые. Он не высыпался, это было видно. Нина Петровна знала это выражение лица ещё с его детства, когда он не выучил урок и шёл к доске.
— Мам, тут другого варианта нет. Понимаешь? Если я не закрою этот долг до конца месяца, они заберут машину, и я потеряю всё. Всё дело. Четыре года работы.
— А если я продам квартиру, что у меня будет?
— У тебя будет крыша над головой, семья рядом. Внуки. Алиска по тебе скучает, говорит, бабушка давно не приезжала.
Вот оно. Нина Петровна поставила кружку перед сыном. Он не взял, смотрел на неё.
Алиска. Ей девять лет, она рыжеватая, как её папа в детстве, и любит, когда бабушка лепит вареники. Егорка шести лет, упрямый и смешной, говорит «бабуль, ты старенькая, тебе надо кушать много каши». Нина Петровна их любила. Это была правда, не слова.
Но это тоже была правда: последний раз она видела внуков три месяца назад, на дне рождения Алисы. Лена тогда весь вечер говорила про ремонт, про новую кухню, которую хочет. «Нина Петровна, как вы думаете, белый гарнитур или под дерево? Нина Петровна, вы же понимаете, современная кухня — это другой уровень жизни». Нина Петровна думала про уровень жизни. Её уровень жизни был семнадцать тысяч пенсии, коммуналка восемь, остальное на еду и кошек у мусорных баков.
Алиска и Егорка — это Алиска и Егорка. А квартира — это квартира.
— Паша, я подумаю.
— Мам, я же сказал: послезавтра последний день.
— Я слышала. Я подумаю до завтра. Приходи завтра вечером.
Он встал. Куртку так и не расстегнул. Кружку с чаем не тронул, и она стояла, парила на столе.
— Мам, ты понимаешь, что если ты нам не поможешь, я не знаю, что будет? Кредит, проценты, штрафы…
— Понимаю. Иди, Паша.
Он ушёл. Нина Петровна услышала, как хлопнула дверь подъезда. Постояла у окна. Внизу, у мусорных баков, сидела рыжая кошка. Нина Петровна её знала, звала Апельсинкой, хотя кошка имя не признавала.
Чай в кружке Павла остывал.
***
Вечером Нина Петровна сидела на кухне одна. На столе перед ней лежали бумаги: договор на квартиру, технический паспорт, какие-то старые квитанции. Она их разложила не для того, чтобы что-то решать. Просто смотрела.
Квартиру они с Колей получили в восемьдесят седьмом. Стояли в очереди восемь лет. Коля тогда работал на заводе мастером смены, она в тресте, и они оба ходили отмечаться в очереди каждый квартал, приносили справки, писали заявления. Три комнаты в хрущёвке на первом этаже считались тогда большой удачей, хотя потолки низкие и трубы шумят.
Коля умер двенадцать лет назад. Тихо, во сне. Нина Петровна до сих пор иногда просыпается ночью и несколько секунд не понимает, почему так тихо с его стороны кровати.
После Коли она осталась одна. Паша уже был женат, жил отдельно. Первые годы звонил часто, потом реже, потом вообще только по праздникам и когда что-то нужно.
Психология отношений взрослых детей и родителей штука непростая. Нина Петровна про это не читала, но понимала по-своему: дети отдаляются, это нормально. Ненормально, когда они возвращаются только с протянутой рукой.
Она перебирала гречку. Просто так, руками, пересыпала из кружки в кружку, выбирала тёмные зёрна. Это успокаивало. Коля смеялся: «Нина, зачем ты гречку перебираешь, там нечего перебирать». А она перебирала. Руки должны быть заняты, тогда голова работает лучше.
Итак. Квартиру продавать — нельзя. Это она понимала чётко, без лишних слов. Не потому что жалко денег для сына. А потому что знала: переселиться на проходной диван к Лене, стать нянькой и помощницей по хозяйству, постепенно исчезнуть из собственной жизни в чужую — это конец. Не смерть, а именно конец. Того, что ей ещё оставалось.
Права пожилого человека. Она про это слышала по радио. Говорили умно, правильно, но так, как будто права — это что-то, что дают. А Нина Петровна понимала: права берут. Сами. Никто не придёт и не скажет: вот, держите, это ваше.
Завтра Паша придёт с Леной. Это точно. Он один не решает. И они вдвоём будут давить. Лена умеет давить красиво, с улыбкой, с заботой в голосе. «Нина Петровна, ну вам же здесь одной тяжело, первый этаж, сырость, мало ли что…» Сырость на первом этаже была, это правда. В углу ванной каждую зиму появлялась плесень, Нина Петровна её закрашивала. Но это была её плесень, в её углу.
Она убрала гречку в банку, закрыла крышкой. Поставила чайник. Пока грелась вода, достала телефон. Старый, кнопочный, с треснутым экраном. Нашла в списке контактов нужный номер.
«Галина Серг. Приют»
***
Галина Сергеевна ответила после второго гудка. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, как всегда.
— Нина, ты? Что случилось?
— Ничего не случилось. Галь, ты говорила как-то, что ищешь помещение под склад кормов. Помнишь?
— Ну говорила. А что?
— У меня три комнаты. Первый этаж, отдельный вход через двор сделать можно, там окно нижнее выходит. Я сдам тебе.
Пауза. Нина Петровна слышала, как на той стороне что-то шуршит, потом лает собака, потом Галина Сергеевна на кого-то шикает.
— Погоди. Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— А сама куда?
— К Тане поеду. Давно собиралась.
Снова пауза. Нина Петровна налила себе чаю. Стакан в подстаканнике, алюминиевый, железнодорожный, привезла когда-то с поезда ещё в советское время. Хорошая вещь.
— Нин, там у тебя что, проблемы?
— Галь. Ты хочешь помещение или нет?
— Хочу. Ещё как хочу. Нам сейчас корм хранить негде, взяли большую партию, стоит прямо в вагончике, а там сыро. — Голос у Галины Сергеевны стал деловым. — Сколько хочешь?
Они поговорили двадцать минут. Нина Петровна называла цифры, Галина Сергеевна торговалась, потом соглашалась, потом снова торговалась. В конце сошлись: двадцать пять тысяч в месяц, аванс за три месяца вперёд наличными.
— Когда можно приехать?
— Завтра утром. В десять, раньше не надо.
— Буду. Нин, ты точно в порядке?
— Точно. Спокойной ночи, Галь.
Нина Петровна выключила телефон. Допила чай. Герань на подоконнике в темноте была почти невидна, только угадывалась по контуру.
Три года. За три года Паша поймёт что-нибудь. Или не поймёт. Это уже его дело, не её.
***
Галина Сергеевна приехала без пяти десять. На её машине сзади была наклейка «Верный друг. Приют для животных». Она вошла в кирзовых сапогах, огромная, широкая в плечах, с папкой под мышкой.
— Нина, ты похудела что ли?
— Нет, просто с утра не ела ещё.
— Ну-ну. Показывай.
Нина Петровна провела её по квартире. Галина Сергеевна заходила в каждую комнату, смотрела на потолки, на окна, постукивала каблуком по полу.
— Вот эта комната большая, тут можно стеллажи поставить. Эта меньше, тут у нас будет что-то вроде офиса, волонтёры будут собираться. — Она остановилась у окна, которое выходило во двор. — Слушай, а правда можно через окно загружать? Это удобно.
— Удобно. Рама открывается на сто восемьдесят градусов.
— Хорошо. — Галина Сергеевна открыла папку, достала бумаги. — Я договор привезла. Там стандартно, три года, расторжение по согласию сторон. Смотри.
Нина Петровна читала внимательно. Всё-таки тридцать два года бухгалтером, она умела читать договоры. Нашла один пункт, попросила переформулировать, Галина Сергеевна не спорила, исправила от руки, оба экземпляра.
Подписали. Галина Сергеевна достала из кармана куртки конверт.
— Здесь шестьдесят тысяч. Три месяца вперёд, как договорились. Пересчитать хочешь?
— Верю.
— Пересчитай всё равно.
Нина Петровна пересчитала. Шестьдесят тысяч рублей бумажками, разного достоинства. Деньги были настоящие.
— Галь. Ты когда волонтёров пришлёшь?
— Ну… дня через три. Нам мебель свою завезти надо сначала, стеллажи. А твою куда?
— Часть на дачу к соседке отвезут. Часть выброшу. Я напишу список что оставить. Документы на квартиру оставлю у тебя в сейфе, хорошо?
— Хорошо. — Галина Сергеевна посмотрела на неё. Долго посмотрела. — Нина. Если что, ты звони.
— Позвоню.
Она ушла. Нина Петровна убрала конверт в ящик стола, под старые квитанции. Постояла в большой комнате. Здесь стоял диван, на котором когда-то спал маленький Паша, когда болел и она укладывала его к себе поближе. Стояло пианино, на котором никто уже лет двадцать не играл. Висела полка с книгами, Коли книги и её.
Нина Петровна взяла с полки одну книгу. Сборник рассказов Чехова. Положила в стопку — взять с собой.
***
Сборы заняли меньше времени, чем она думала.
Рюкзак был один, туристический, ещё советский, с алюминиевыми застёжками. Раньше они с Колей ездили в походы, не часто, но ездили. Рюкзак лежал в кладовке под лыжами.
Нина Петровна разложила на кровати то, что возьмёт. Документы: паспорт, пенсионное, полис, договор аренды, свидетельство на квартиру. Деньги в конверте. Кофта серая с заплаткой на локте, она её зашила аккуратно, темно-серой ниткой, почти не видно. Другая кофта, потолще. Брюки две пары, тёплые носки. Сапоги резиновые, в Заозёрье дороги весной раскисают. Чай в пакетах, гречка в пакете (насыпала сразу, с запасом), кружка эмалированная белая с синей каёмкой. Мыло, зубная щётка, полотенце. Чехов.
Телефон зарядила до ста процентов. Потом достала из него сим-карту. Маленький пластиковый прямоугольник с чипом. Положила на ладонь, посмотрела. Номер этот знали все: Паша, Лена, соседки, участковый врач, магазин, где иногда берут в долг до пенсии.
Симку она бросила в мусорное ведро. Туда же, где были шкурки от картошки.
Новую сим-карту, пустую, купила вчера в Салоне связи. Шла мимо, зашла, попросила. Девушка за стойкой удивилась: «Вам какой тариф?». «Самый простой». Положила симку в кошелёк, отдельный кармашек.
Потом написала записку. Писала на листке из тетради в клеточку, которую Алиска забыла у неё в прошлый раз. Писала ручкой, медленно, ровным почерком.
«Паша, квартира сдана на три года. Договор подписан, деньги получены. Въезд через неделю. Внуков я люблю, но жить по-своему тоже имею право. Денег не дам. Не ищи.»
Перечитала. Добавила в конце: «Герань полей, если зайдёшь. Там четыре горшка.»
Потом зачеркнула последнее. Паша не польёт герань. Лена не польёт. Они не такие люди, и это тоже нормально.
Переписала набело без этой строчки. Положила записку на кухонный стол, придавила сахарницей, чтобы не слетела от сквозняка.
Апельсинка. Нина Петровна вышла во двор, высыпала из пакета корм в старую миску под баком. Рыжая кошка вышла из-за мусорного бака, посмотрела на Нину Петровну, потом на миску.
— Ешь. Завтра Клавдия Ивановна придёт кормить. Я ей объяснила.
Кошка не ответила, начала есть. Нина Петровна постояла рядом, потом пошла обратно.
***
Автобус отходил в семь утра. Нина Петровна встала в половину шестого, заварила последний чай в этой кухне, съела два печенья. Посуду вымыла, поставила в сушилку. Не потому что так надо. Просто привычка.
В шесть сорок вышла из подъезда. Рюкзак на спину, в руках маленькая сумка с едой на дорогу. Дверь закрыла на замок, ключ оставила под ковриком. Нет, не под ковриком. Ключ она оставила Галине Сергеевне, а у самой ключа теперь не было.
Дверь за собой закрыла просто так. На автоматизме.
Автобусная станция была в пятнадцати минутах ходьбы. Нина Петровна шла по пустому утреннему городу, мимо закрытых магазинов, мимо скамейки у библиотеки, где летом сидят старухи. Асфальт был мокрый после ночного дождя, от него пахло землёй.
Она не оглядывалась. Не потому что боялась передумать. Просто незачем.
Автобус на Заозёрье был старый, с высокими ступеньками. Нина Петровна подняла рюкзак, закинула на полку, села у окна. Слева от неё сидела женщина с двумя сумками, набитыми так, что молнии не сходились. Справа окно. За окном становилось светло, медленно, с края неба.
Автобус тронулся в семь ноль-ноль, минута в минуту.
***
Семейный эгоизм — это не когда один человек плохой, а другой хороший. Нина Петровна думала об этом, пока автобус выезжал из города. Паша не плохой. Он испуганный. Машина, кредиты, Лена с её кухней, дети, партнёры которые смотрят на внедорожники. Он со всем этим живёт, крутится, тонет по-тихому. И мать кажется ему запасным кругом, который можно схватить в последний момент.
Только она всю жизнь что-то кому-то отдавала. Коле отдала молодость, это было по-хорошему, не в упрёк. Пашке отдала столько, сколько было. Работа, работа, работа, чтобы на секции и на лагерь, на куртки и на книги. Потом Паша вырос и стал отдельным человеком, который приходит за большим.
А у неё осталась квартира и семнадцать тысяч пенсии.
Конфликт поколений — старая история. Но Нина Петровна не думала о нём как об истории. Она думала о конкретном: вот диван в проходной комнате, вот Лена, которая каждый день говорит про кухню, вот Алиска и Егорка, которых она любит, но которые не компенсируют всё остальное. Честно нажитое всю жизнь не для того, чтобы в конце оказаться приживалкой.
За окном кончился город. Пошли поля, ещё серые, весенние, с остатками прошлогодней травы. Потом лес, потом снова поле. Нина Петровна смотрела в окно и думала, что поля она любит больше, чем лес. В лесу всё скрыто, а в поле видно далеко, до самого горизонта.
Женщина с сумками задремала и стала клониться в сторону Нины Петровны. Нина Петровна аккуратно поставила между ними свою сумку, чтобы соседка не упала. Потом достала бутерброд. Хлеб с маслом и ломтиком сыра, завернула ещё дома. Есть в автобусе она обычно не любила, но с утра не поела как следует.
***
Паша пришёл на следующий день, вечером. Нина Петровна этого не видела, но потом Галина Сергеевна рассказала.
Он пришёл с Леной и с каким-то мужчиной. Мужчина был с папкой, одет строго, это был риелтор. Паша открыл дверь своим ключом, тем старым, который Нина Петровна когда-то дала на всякий случай.
В квартире были волонтёры. Трое молодых ребят разбирали стеллажи, которые привезли с утра. В большой комнате стояли мешки с кормом, несколько коробок. В маленькой комнате, где раньше была детская, сидела Галина Сергеевна за раскладным столом и раскладывала бумаги.
Паша, Лена и риелтор остановились в дверях.
— Кто вы такие? — это Паша сказал.
— Арендаторы, — ответила Галина Сергеевна. Голос у неё ровный, низкий. — «Верный друг», приют для животных. А вы?
— Это квартира моей матери!
— Была. Теперь сдана. Договор подписан, нотариально заверен, аванс уплачен. Если хотите ознакомиться, вот копия. — Галина Сергеевна протянула ему лист. — На три года.
Лена, как потом рассказала Галина Сергеевна, побледнела. Риелтор взял бумагу, прочитал, вернул. Паша ещё что-то спрашивал, где мать, как с ней связаться. Галина Сергеевна сказала, что не знает. Это было не совсем правдой, но и не совсем ложью. Адрес Тани в деревне она знала, но давать его не собиралась.
На кухонном столе лежала записка, придавленная сахарницей. Нина Петровна потом думала: взял ли Паша её? Прочитал? Наверное, взял. Паша аккуратный, он с детства подбирал всё, что было адресовано ему.
Риелтор ушёл первым. Потом ушла Лена, что-то сказав сквозь зубы. Паша постоял в прихожей, где ещё висело старое зеркало в деревянной рамке, и тоже ушёл.
Один из волонтёров, мальчик лет двадцати с косичкой, спросил Галину Сергеевну: «Это кто был?»
«Сын хозяйки», — сказала Галина Сергеевна.
«А-а», — сказал мальчик и вернулся к стеллажам.
***
О том, как чувствовать себя правой, Нина Петровна не думала. Про то, как отказать взрослым детям, она не читала умных книг. Она просто сделала, что сделала, и теперь сидела в автобусе, смотрела в окно, и в груди у неё было что-то похожее на тихое место. Не радость, не облегчение. Просто тихо.
Скромная жизнь — это не стыд и не добродетель. Это когда знаешь, что у тебя есть, и не отдаёшь последнее. Нина Петровна всю жизнь жила скромно. Не потому что не умела иначе. Просто так вышло, и она с этим давно договорилась.
Автобус остановился в Кленовке, маленькой деревне посреди пути. Водитель объявил пятнадцать минут. Нина Петровна вышла, размяла ноги, прошлась вдоль автобуса. У магазина торговала семечками старушка на раскладном стуле. Нина Петровна купила стакан, семечки были тёплые ещё.
Вернулась в автобус, отсыпала в ладонь, щёлкала, смотрела в окно.
В Заозёрье приедет часа через два. Таня будет ругаться, что не предупредила толком. Потом накормит. У Тани всегда что-то есть: яйца от кур, картошка из погреба, капуста своя. Таня говорит громко, с присвистом на «ш», это с детства, это деревенское. «Нинка, ты совсем городская стала, ни куры, ни грядки». А Нина Петровна и не была никогда деревенской. Но деревня Заозёрье — другое. Там тихо по ночам. Там пахнет деревянной печкой и сеном. Там на чердаке зимуют летучие мыши, и Таня их не трогает: «Пусть живут, кому мешают».
Через три года вернуться? Может, да. Может, нет. Нина Петровна не знала. Три года — это много. За три года всё меняется. Паша что-нибудь решит со своими кредитами, сам, без её квартиры. Или не решит, но тогда это тоже его выбор. Алиска вырастет ещё на три года, Егорка станет совсем большой. Внуки росли быстро, Нина Петровна это знала и об этом не думать не умела.
Право пожилого человека решать за себя — это не лозунг. Это просто то, что ты или отстаиваешь, или отдаёшь. Третьего нет. Нина Петровна отстояла. Без скандала, без слёз, без долгих объяснений. Просто так сложилось.
***
Где-то на сто пятидесятом километре, когда за окном потянулся сосновый бор, телефон завибрировал. Новая сим-карта, её ещё никто не знал, кроме Тани. Нина Петровна взяла трубку.
— Нинка! Ты где едешь уже?
— На Кленовке была, теперь едем. Часа полтора, наверное.
— Я пирог поставила. Капустный. Приедешь, горячий будет.
Голос у Тани был такой, каким он был всегда. Громкий, немного хрипловатый от сельского воздуха, живой.
— Тань, у тебя есть место, поставить рюкзак?
— Нинка, у меня три комнаты, две пустые, корова в сарае и куры во дворе. Место найдётся. Ты надолго?
Нина Петровна подумала.
— Не знаю. Можно?
Пауза. Слышно было, как скрипит стул под Таней, как вдалеке кудахчет курица.
— Можно, — сказала Таня. — Только работать будешь. Я одна намаялась.
— Буду.
— Ну и ладно. Езжай.
— Еду.
— Нинка.
— Что?
— Всё хорошо?
Нина Петровна смотрела в окно. Сосны за стеклом шли густо, тёмно-зелёные, с рыжими стволами внизу. Солнце уже перевалило за полдень, и тени от деревьев падали косо на дорогу.
— Всё нормально, Тань.
— Ну и слава богу.
Нина Петровна убрала телефон в карман. Потом достала снова. Выключила. Убрала опять.
Семечки закончились. Она аккуратно сложила шелуху в пакет, убрала его в сумку. Старая привычка: после себя убирать.
***
Что будет дальше с Пашей и Леной, она не знала. Манипуляция внуками — старый приём, и она его слышала насквозь. Но она не злорадствовала. Просто фиксировала: этот приём не сработал. И больше ни о чём.
Паша найдёт выход. Он умный, пусть и напуганный. Может, продаст машину. Может, договорится с банком. Может, найдёт другие деньги. Четыре года строил дело с нуля, не с нуля, но с малого. Не пропадёт.
Алиска и Егорка будут расти. Может, привезут их к Тане летом, если Паша успокоится. Деревня — это хорошо для детей, Нина Петровна думала так. Куры, огород, речка в двух километрах. Вот только Лена в деревню вряд ли поедет.
Герань. Нина Петровна вспомнила про герань и немного кольнуло. Четыре горшка на подоконнике. Галина Сергеевна, наверное, польёт. Или волонтёр с косичкой. Или не польёт никто. Герань растение живучее, долго терпит.
***
Автобус въезжал в Заозёрье, когда было уже почти три дня. Деревня была небольшая, три улицы, колодец на площади, магазин с расписанием «пн-пт 10-18». Таня жила на второй улице, дом под синей крышей, забор покосился давно, но Таня говорила: «Не падает, и ладно».
Нина Петровна вышла из автобуса. Закинула рюкзак на плечи. Постояла секунду на земле, пока ноги привыкали к неподвижной почве.
Пахло деревней: деревом, дымом из чьей-то трубы, влажной землёй. Гдето за заборами кричала птица, негромко, методично. Небо было высокое, бледно-голубое, с редкими облаками.
Нина Петровна пошла по улице к синей крыше.
Продажа квартиры пенсионером в пользу взрослых детей — это тема, про которую много говорят. Пожилая мать и сын, который знает как лучше. Отстоять свои границы бывает непросто, когда давят с двух сторон. Нина Петровна всё это понимала умом. Только умом такие вещи не решаются.
Она решила руками. Собрала рюкзак. Подписала договор. Написала записку.
И вот она шла по деревенской улице, рюкзак тёр плечо через кофту с заплаткой, в сумке шуршал пакет с гречкой, и где-то за синим забором слышно было, как Таня кричит на курицу: «Куда пошла, куда!»
Нина Петровна толкнула калитку.
***
Таня стояла посреди двора с веником в руках. Увидела сестру, веник опустила.
— Ну наконец-то. Я уж думала, заблудилась.
— Не заблудилась.
— Рюкзак-то какой старый. Коли ещё?
— Коли. Крепкий ещё.
Таня смотрела на сестру. Нина Петровна смотрела на Таню. Таня стала старше, это было видно: морщин больше, волосы совсем белые, стоит немного сгорбившись. Но глаза те же, серые, живые.
— Заходи, — сказала Таня. — Пирог готов уже.
Нина Петровна зашла в дом. Сени, потом комната, потом кухня с печкой. Из печки тянуло теплом, пирогом, дымком. На столе стояли тарелки, две, уже поставлены.
— Снимай рюкзак, вон вешалка. Тапки вон, выбирай какие.
Тапки стояли у порога, три пары. Нина Петровна выбрала серые, с помпонами, надела. Поставила рюкзак у стены. Присела на лавку.
В печке потрескивало. На улице ветер качнул ветку берёзы, та прошлась по стеклу, тихонько.
— Татьяна.
— Ну.
— Спасибо, что не спрашиваешь.
Таня поставила на стол чугунок, открыла крышку. Пар пошёл вверх.
— Расскажешь — расскажешь. Не расскажешь — оно само выйдет. — Она зачерпнула, положила в тарелку. — Ешь сначала.
Нина Петровна взяла ложку. Капустный пирог был горячий, с картошкой внутри, немного пережаренный снизу, Таня всегда так делала. Нина Петровна помнила этот вкус с детства.
За окном Заозёрья шёл тихий весенний день. Где-то за триста километров в трёхкомнатной хрущёвке на первом этаже стояли стеллажи с кормом для собак, и новая сим-карта в телефоне молчала, и на подоконнике ждала своего часа герань с бледно-розовым бутоном.
А Нина Петровна ела пирог и смотрела, как за окном на берёзе сидит воробей. Деловой такой воробей, чистит клюв о ветку.
Таня что-то говорила про кур, про то, что одна перестала нести, и надо с ней разобраться. Нина Петровна слушала, кивала. Слова были простые, понятные, деревенские.
Хорошие слова.
***
Вечером, когда убрали со стола и Таня пошла закрывать кур, Нина Петровна вышла на крыльцо. Воздух был прохладный, пах землёй и дымом. Где-то далеко, за полем, садилось солнце.
Она постояла, подышала.
Достала телефон. Новая сим-карта, новый номер. Написала в заметках, для себя: позвонить участковому врачу, переоформить рецепт. Это было важно, практически важно, и она про это не забыла.
Убрала телефон. Снова достала. Открыла контакты. «Таня сестра» был первым в списке.
Больше пока никого.
Это было нормально.
Таня вернулась со двора, притопывая сапогами у порога.
— Нинка, заходи. Продует.
— Иду.
— Завтра с огородом поможешь. Картошку пора.
— Помогу.
— И с Зойкой утром. Она у меня коза, ты не видела. Своенравная, но дойная хорошо.
— Я с козой не умею.
— Научишься. — Таня придержала дверь. — Там ничего сложного, главное не бояться.
Нина Петровна зашла в дом. Дверь закрылась за ней. В кухне было тепло и пахло пирогом.
Завтра картошка. Коза. Утро.
Она сняла тапки у порога, поставила ровно. Пошла в ту комнату, где Таня постелила ей: одеяло ватное, тяжёлое, подушка высокая, застиранная наволочка в цветочек. Кровать железная, с шишечками.
Нина Петровна легла. Одеяло было тяжёлым, прижимало к матрасу, и это было хорошо. За окном темнело. Стрекотало что-то в траве.
Она закрыла глаза.
Паша когда-нибудь позвонит. Или не позвонит. Алиска вырастет. Егорка тоже. Квартира три года будет стоять с мешками корма и стеллажами, и это правильно, и Апельсинку будет кормить Клавдия Ивановна.
Нина Петровна не знала, что будет дальше. Но прямо сейчас был тёплый дом, тяжёлое одеяло и тихая деревня за окном.
