Надя прочитала список дважды. Квартира, сберкнижка, гараж на Ткацкой, а внизу, другими чернилами, от руки: «Кот Семён. Обязательно».
Нотариус снял очки и протёр их о манжет, не торопясь.
– Это как понимать?
– Буквально. Зинаида Павловна указала кота отдельным пунктом. Принимаете наследство вместе с животным или отказываетесь от всего.
Бумага пахла чем-то сладковатым, из другого десятилетия. Надя повернула лист к свету. Слово «обязательно» было подчёркнуто дважды, так сильно, что ручка продавила бумагу насквозь.
– Коту шестнадцать лет, – добавил нотариус тише. – Если это важно.
Это было важно. Шестнадцать лет означало ветеринаров, таблетки, специальный корм и скорый конец. Надя убрала прядь за ухо. Жест включался сам, когда нужно было думать быстро. Квартира на Мясницкой того стоила.
– Ладно. Где подписать?
Нотариус придвинул бланк, и ручка оставила на пальцах чернильный след, будто не она подписала документ, а документ пометил её.
Ключ провернулся с третьего раза. Дверь открылась тяжело, нехотя, будто квартира решала, пускать или нет.
В прихожей пахло лавандой и тёплой шерстью. Обои в коридоре выцвели до цвета топлёного молока, а на полу у самого порога стояли тапочки. Две пары. Одна побольше, для гостей. Тётя Зина ставила вторую пару всегда, даже когда гости не приходили годами.
Надя не переступала этот порог лет пятнадцать. И вот теперь стояла в чужих тапочках, которые оказались впору.
Кот появился не сразу. Сначала она услышала: мягкое, грузное шуршание по паркету. Потом из-за дверного косяка выглянула серая морда с белым пятном на груди. Крупный, килограммов семь, с мутным левым глазом и спокойным правым. Правый смотрел прямо, без обиды, без просьбы. Просто фиксировал.
– Семён?
Надя присела на корточки. Кот понюхал её пальцы, задержался. Втянул воздух ещё раз, долго, будто сверял с чем-то в памяти. Потом развернулся и ушёл. Когти тихо цокали по дереву, как секунды.
– Вот и познакомились, – сказала Надя пустому коридору.
Квартира оказалась меньше, чем помнилось из детства. Кухня с окном во двор, комната, крошечный закуток, который тётя называла кабинетом. На кухонном столе стояла чашка с засохшим чайным кругом на дне. Соседка, приходившая кормить кота, прибиралась, но чашку не тронула. Может, не решилась.
Надя открыла холодильник. Почти пусто. На нижней полке, придавленный блюдцем, пакет кошачьего корма. Она достала его, надорвала и высыпала в миску, которая стояла у батареи, на газетной подложке. Газета за прошлый месяц, раздел «Программа телепередач». Тётя подчеркнула красным фломастером какой-то фильм.
Семён пришёл через минуту. Ел медленно, наклоняя голову набок из-за больного глаза. Каждый кусочек пережёвывал подолгу.
Надя села на табурет и поняла, что никуда не едет. Она собиралась вызвать оценщика завтра, решить вопрос с котом через знакомых, управиться за выходные. Но горло сжалось, и она осталась сидеть на этой кухне, глядя, как старый кот ест корм при свете единственной лампочки.
Мужу написала коротко: «Тут нужно разобрать вещи». Врать не пришлось, но и правды в этих словах было немного.
Надя подошла к полке.
На фотографии тётя Зина сидела на этом самом диване. Моложе лет на двадцать, в синей кофте с перламутровыми пуговицами. На коленях у неё спал серый котёнок с белым пятном на груди. А рядом, прижавшись к тётиному плечу, дремала девочка лет семи в клетчатом сарафане, с тёмной чёлкой и молочным следом на подбородке.
Надя не сразу узнала себя.
Она открыла ящик комода. Там лишь один конверт из плотной бумаги, на скотче, который уже почти не держал. Клеили давно.
Семён на кресле открыл здоровый глаз.
Внутри лежали пять тетрадных листов в клетку, исписанных мелким почерком. Ни адреса, ни марки. Письма, которые никуда не ушли.
Первое: «Надюша, ты, наверное, занята, я не буду долго. У Сёмы всё хорошо. Вчера спал у меня в ногах, утром принёс тапок к кровати. Я думаю, он помнит, как ты приезжала тем летом. Ладно, не буду мешать…»
Второе: «Надюша, у Сёмы заболел глаз. Возила к врачу на Бауманскую. Капли дорогие, но он терпеливый, сидит, не дёргается. Я ему говорю: ты храбрый. Он верит. Позвони, когда будет минутка…»
Третье: «Надюша, набрала тебя в среду, не дозвонилась. Ничего. Попробую в пятницу. Сёма сидит рядом и смотрит на телефон. Мы с ним похожи…»
Четвёртое: «Надюша, Сёма совсем старик. Сидит у батареи и ждёт, будто кто-то должен прийти. Я ему говорю: она приедет. Он верит. Коты вообще верят больше, чем люди».
Надя опустилась на пол, прямо у полки. Страницы дрожали в пальцах, хотя в квартире было тепло. За окном проехала машина, фары скользнули по потолку, и тётина фотография вспыхнула на мгновение.
Пятое письмо было коротким. Буквы крупнее, неровные. Ручка слушалась плохо.
«Надюша. Сёма единственный, кто знает, сколько раз я набирала твой номер и клала трубку. Позаботься о нём. Он привык, что его любят каждый день, а не когда удобно».
Надя сложила письма.
Семён доел корм и теперь сидел в двух шагах, повернувшись боком, чтобы больной глаз не ловил свет.
Она вытащила из шкафа коробку с нитками и пуговицами. В ней лежал старый конверт с синей маркой.
Внутри были не деньги и не документы. Всего один лист в клетку, вдвое сложенный. На листе список. Короткий, тётин, с привычными подчёркиваниями:
1. Корм – в холодильнике.
2. Таблетки — утром, как врач сказал.
3. Везти — к Сосниной. Телефон записан в тетради «для звонков».
Надя открыла тетрадь с надписью «Для звонков», нашла «Соснина». Сначала никто не ответил. Потом — гудки, короткая пауза, и голос на том конце:
– Да, слушаю.
– Здравствуйте… это Надя. Зинаида Павловна приносила к вам кота. Что у вас можно сделать ему с глазом. Ему шестнадцать.
Врач ответила, что принимает через два дня, но если нужен осмотр раньше — можно в порядке живой очереди в первую половину дня. Надя согласилась, не споря. «Два дня» звучали как много и как мало. Мало — потому что у котов время течёт быстрее. Много — потому что за эти два дня нужно было успеть слишком многое.
Она набрала мужа снова. Но уже не одной короткой фразой. Написала по делу:
«Сёма заболел, глаз, нужен врач. Я беру кота на себя. Я справлюсь, но нужно сегодня разобрать вещи и закрыть вопрос с квартирой. Выедем с котом не завтра, а сразу после осмотра. Не переживай».
Семён улёгся рядом с миской и прикрыл больной глаз, здоровый оставил открытым.
Надя села на диван и впервые за долгое время позволила себе плакать — тихо, без истерики, как делают взрослые, когда понимают: слёзы не отменяют действий. Она вытерла лицо рукавом и снова взялась за дело.
Семён поднялся и подошёл к ней. Он не лез на диван, но потёрся о ноги. Надя погладила его между ушами.
Вечером, когда стало темно, Надя поставила чайник. Нашла в шкафу банку с чёрным чаем. Надя не включила старый фильм. Она открыла ноутбук и заказала корм по списку. Заказала наполнитель для кошачьего туалета. Заказала капли и назначила напоминания на утро и вечер.
Уже поздно ночью она выключила свет. Кот устроился на своём месте и, кажется, впервые за много дней расслабился. Надя легла на диван рядом.
Ночь прошла спокойно. Утро наступило с будничным светом, и Надя встала рано — потому что её кот ждёт.
