Крик разорвал тишину двора так резко, что голуби с карниза старой хрущевки сорвались разом, будто их сдуло ветром.
— Аня! Стой, я кому сказал!
Она не обернулась. Колеса коляски мягко подпрыгивали на стыках старого асфальта, и Паша, десятимесячный комочек в синем комбинезоне, недовольно завозился. Анна чуть ослабила хватку на ручке, чувствуя, как вспотели ладони внутри тонких трикотажных перчаток. Март в городе всегда был обманчивым. Солнце пригревало витрины, но в тени домов прятался колючий холод, от которого сводило пальцы.
— Оглохла, что ли?
Шаги за спиной стали громче, тяжелее. Она узнала это дыхание. Сбитое, шумное, с присвистом, как у человека, который привык кричать чаще, чем ходить. Игорь.
Анна остановилась. Не потому что испугалась. Просто не хотела, чтобы он орал на весь двор и пугал ребенка. Она медленно развернула коляску, поставила ее на тормоз и, поправив сползшее одеяло, подняла глаза.
Он стоял в трех шагах. Раскрасневшийся, несмотря на холод. В расстегнутой куртке, из-под которой виднелся мятый воротник рубашки. Та самая рубашка, которую она покупала ему год назад в «Семейном универмаге» на распродаже. Синяя в мелкую клетку. Ткань уже вытерлась на локтях, и Анна машинально отметила, что он так и не научился зашивать вещи. Из дырки на локте торчала светлая нитка, и эта нитка вдруг вызвала в ней не жалость, а глухое, спокойное отторжение. Как к чужой неопрятной постели, в которую не ложишься, но видишь каждое утро.
— Ты иск подала, — выдохнул Игорь. Не спросил, а утвердил, словно гвоздь забивал. — Совсем уже, да? Квартиру делить будем?
Паша завозился в коляске, захныкал. Анна качнула коляску легонько, туда-сюда, и сказала ровным голосом, не повышая тона.
— Квартира нажита в браке. Ты сам знаешь.
— Да ничего не нажита! — взвился он. Голос скакнул вверх, сорвался на сип. — Она до брака куплена! Документы есть, я показывал! Ты что, забыла? Я тебя прописал, а ты теперь…
— Игорь, — перебила она тихо, и он замолчал. Удивительно, как иногда тихий голос действует сильнее крика. — Игорь, ты забыл про досрочное погашение.
Он замер с открытым ртом. Ветер трепал ему волосы, и Анна заметила, что на макушке у него появилась небольшая залысина. Раньше не было. Или она просто не обращала внимания.
— Какое погашение? — спросил он уже тише, но все еще с напором. — Ты о чем?
— О том, что твою ипотеку мы закрыли моими деньгами, — Анна говорила спокойно, и от этого спокойствия ей самой делалось странно. Внутри все дрожало, но голос не выдавал. — Я продала бабушкину квартиру в деревне. Помнишь? Ты еще говорил, что это отличное вложение в наше общее будущее.
Игорь моргнул. Потом еще раз. Кадык на его шее дернулся.
— Это… это было в браке. Значит, общее.
— Вот именно, — кивнула Анна. — Общее. Поэтому квартира подлежит разделу. И банковские переводы сохранились. Все. Сумма, дата, назначение платежа. Там четко написано: «погашение ипотечного кредита по договору номер…»
Она назвала номер договора по памяти. Наизусть. Игорь побледнел. Не от холода, а от того особенного осознания, которое приходит к человеку, когда он вдруг понимает, что его план провалился.
— Ты… ты специально, да? — прошептал он. — Ты все это время готовилась.
— Нет, — ответила Анна честно. — Я просто хранила документы. Ты же сам меня учил: все чеки, все бумажки, все в папочку.
Он учил ее этому, когда они только начинали жить вместе. Она тогда смеялась над его педантичностью. А теперь вот пригодилось.
Из соседнего подъезда вышла баба Нина, старушка с третьего этажа. Та самая, что вечно сидела у окна и видела все, что происходит во дворе. Анна заметила ее краем глаза. Баба Нина остановилась, оперлась на клюку и стала смотреть. Не прячась, не делая вид, что поправляет платок. Просто стояла и смотрела.
Игорь тоже ее заметил. Дернул плечом, попытался взять себя в руки.
— Ладно, — сказал он, понизив голос почти до нормального. — Ладно, Ань. Давай поговорим по-человечески. Без судов этих. Зачем нам адвокаты? Это же деньги, нервы. Давай просто… договоримся.
— О чем?
— Ну… — он замялся, переступил с ноги на ногу. Подошвы его ботинок были стоптаны на внешнюю сторону. Анна помнила, как он жаловался на это, говорил, что надо заказать специальные стельки у ортопеда. Не заказал. — Я могу… я могу тебе выплатить. Часть. Ну, сколько скажешь. Только разумно, без этих твоих фокусов.
— Каких фокусов? — Анна прищурилась. Паша затих, видимо, задремал.
— Ну, этих… судебных. Ты же понимаешь, я сейчас… — он запнулся. — Я сейчас официально безработный. Устроился недавно, но пока испытательный срок, оформят только через месяц. Алименты там… это все сложно.
— Ты уволился с завода? — спросила Анна, хотя знала ответ. Знала от бывшей коллеги Игоря, с которой иногда переписывалась в соцсетях. Знала, что он ушел сам, за неделю до того, как ей пришло уведомление о подаче иска.
— Сократили, — буркнул он, глядя в сторону. — Кризис.
— Понятно, — сказала Анна.
И вдруг вспомнила тот день. День, когда все рухнуло.
***
Она вернулась из поликлиники. Паше было тогда три месяца, плановая прививка, и он накричался так, что уснул прямо в лифте, уткнувшись носом в ее плечо. Анна открыла дверь своим ключом, стараясь не шуметь, и с порога поняла, что что-то не так.
В прихожей стоял запах чужих духов. Сладкий, приторный. Так пахнут дешевые освежители в такси или духи из ларька на рынке.
Она прошла в комнату. Игорь стоял у окна, спиной к ней. А на диване сидела она. Та самая.
Звали ее, как потом выяснилось, Вероника. Двадцать три года. Работала менеджером в салоне сотовой связи, где Игорь покупал себе новый телефон. Волосы крашеные, блонд, черные корни отросли на сантиметр. Ногти длинные, с блестками. На коленях у нее лежала Пашина пеленка. Розовая, в белый горошек. Анна до сих пор помнила эту пеленку и то, как аккуратно Вероника сложила ее, когда встала.
— Ой, — сказала Вероника. — А мы не ждали.
Анна ничего не ответила. Прошла в спальню, положила Пашу в кроватку, закрыла дверь. Вернулась в комнату. Игорь по-прежнему стоял у окна. Молчал.
— Игорь, — сказала Анна тихо. — Пусть она уйдет.
Вероника фыркнула, поправила волосы. Игорь повернулся. Лицо у него было не виноватое. Скорее досадливое. Как у человека, которого застукали за чем-то мелким, вроде съеденной без спроса шоколадки.
— Ань, давай потом поговорим, — сказал он. — Не сейчас.
— Сейчас, — сказала Анна.
— Ну что ты начинаешь? — он поморщился. — Вероника, иди пока на кухню.
Вероника встала, прошла мимо Анны, задев ее плечом. Не извинилась. На кухне зашумел чайник.
— Это кто? — спросила Анна.
— Знакомая, — ответил Игорь, глядя в пол.
— Игорь.
— Ну что «Игорь»? Что ты начинаешь? У нас с тобой и так проблем хватает, а ты еще сцены устраиваешь.
Анна замолчала. Не потому что согласилась. А потому что вдруг поняла, что ей нечего сказать. Все слова, которые приходили в голову, были бессмысленными. Пустыми. Как стучать ложкой по пустой кастрюле. Громко, но толку никакого.
Она развернулась и ушла в спальню. Села на кровать рядом с Пашиной кроваткой и стала смотреть, как он спит. Маленький, беззащитный. Грудка вздымается ровно, реснички подрагивают.
Через полчаса хлопнула входная дверь. Вероника ушла. Игорь заглянул в спальню.
— Ань, ну прости, — сказал он буднично. — Бес попутал.
Она не ответила. И тогда он вздохнул и сказал то, что, наверное, готовил давно.
— Знаешь, давай ты пока поживешь у мамы? А? Или сестре позвони. Наташа же в том году звала тебя в гости. Поживи, отдохни. А мы тут… я тут разберусь пока.
— Это и моя квартира, — сказала Анна. — Я здесь прописана.
— Ну да, ну да, — закивал Игорь. — Конечно. Просто… ну сама подумай. Нам с тобой тяжело сейчас. Ты после родов, нервная. Я тоже дерганый. Отдохнем друг от друга.
— Ты меня выгоняешь?
— Да никто тебя не выгоняет! — он всплеснул руками. — Просто предлагаю временно. На месяц. На два. Я пока тут ремонт сделаю. Давно же хотели обои переклеить в коридоре. Помнишь?
Она помнила. Она помнила, как они выбирали эти обои в строительном магазине. Как спорили, какой рисунок лучше. Как он потом сказал: «Ладно, давай твои, ты у нас дизайнер». И она выбрала нежно-персиковые, с тонким серебристым узором.
Обои они так и не поклеили. Рулон до сих пор лежал на антресолях.
— Хорошо, — сказала Анна. — Я соберу вещи.
Игорь просиял.
— Вот и умница! Я позвоню, когда тут все устаканится. Ты главное не переживай. Все наладится.
Она собрала вещи. Две сумки. Детское питание, подгузники, одежда для Паши. Для себя взяла только самое необходимое. Документы, деньги, ноутбук. Когда выходила, Игорь стоял в дверях и смотрел ей вслед с облегчением. Он думал, что победил.
А потом она позвонила не маме. И не Наташе.
***
— Аня! Ты меня слушаешь?
Голос Игоря выдернул ее из воспоминания. Анна тряхнула головой, возвращаясь в холодный мартовский двор, к скрипящей коляске и бабе Нине, которая по-прежнему стояла у подъезда и смотрела. Теперь к ней присоединилась еще и Людка из второго подъезда. Молодая, в домашних тапочках на босу ногу, накинула пуховик поверх халата. Курит, прислонившись к двери.
— Я слушаю, — сказала Анна.
— Я говорю, давай без суда. Я тебе заплачу. Ну, сто тысяч. Прямо сейчас. Переводом. И разойдемся мирно.
— Сто тысяч, — повторила Анна. — Квартира стоит два миллиона. Ты хочешь, чтобы я отказалась от половины за сто тысяч.
— Ну какая половина? — снова начал заводиться Игорь. — Ты же сама сказала, ипотека! Значит, не такая уж и половина. Я до брака первоначальный взнос внес. Триста тысяч. Потом два года сам платил. Да, потом ты погасила остаток, но это же семейные деньги были. Общие. Я же работал все это время. А ты в декрете сидела. Кто деньги зарабатывал? Я! Значит, и погашение это — мои деньги, по сути.
Анна усмехнулась. Она вдруг ясно увидела эту его логику. Кривую, как забор в частном секторе, но для него совершенно очевидную. Он действительно так думал. Действительно считал, что ее вклад, ее бабушкино наследство — это как бы и не совсем ее. А его зарплата — это вот настоящее. Его.
— Игорь, — сказала она, и голос ее прозвучал так спокойно, что даже Людка перестала курить и прислушалась. — Ты сам-то веришь в то, что говоришь?
Он не ответил. Отвернулся, пнул носком ботинка ледышку на асфальте.
— У меня сейчас правда сложно, — сказал он глухо. — Вероника… она ушла. И деньги забрала. Все, что было. И кольцо материно. И телевизор. И…
Он замолчал. Анна молчала тоже.
— Она сказала, что я старый, — вдруг вырвалось у него. Голос дрогнул, стал каким-то жалобным, детским. — Сказала, что у нее другой есть. Бизнесмен. На иномарке.
Анна смотрела на него. На его стоптанные ботинки. На мятый воротник. На нитку, торчащую из дырки на локте. И не чувствовала ничего. Только усталость. Такую глубокую, будто она не спала неделю.
— Мне жаль, — сказала она. И это была правда. Ей действительно было жаль. Только не его. А того мужчину, за которого она когда-то выходила замуж. Которого больше не существовало.
— Ань, — он шагнул ближе. В глазах у него что-то блеснуло. Может, надежда. Может, просто ветер. — Ань, может… ну, может, начнем сначала? А? Прости меня. Я дурак. Я все испортил. Но у нас же Пашка. Сын. Ему отец нужен. Давай попробуем.
Она отступила на шаг. Положила руку на ручку коляски.
— Нет, Игорь.
— Почему? — он почти выкрикнул это. — Я же извинился! Я же признал! Что тебе еще надо? В суд меня тащить? Унизить? Чтобы все соседи видели?
— Я не хочу тебя унизить, — сказала Анна. — Я хочу справедливости.
— Какой справедливости? — он горько усмехнулся. — Ты думаешь, суд — это справедливость? Это просто конвейер. У них там все по шаблону. Получишь ты свои копейки, и что? Довольна будешь?
— Я получу то, что положено по закону, — Анна говорила медленно, будто объясняла ребенку. — Алименты на Пашу. Половину квартиры. Или компенсацию за нее.
— Я же сказал, я безработный! — он снова сорвался на крик. — Алименты с безработного знаешь какие? Тысячи три в месяц! На это даже памперсы не купишь!
— Значит, я подожду, пока ты устроишься официально.
— Ты… ты змея, — выдохнул он. — Я думал, ты человек. А ты…
Из коляски раздался плач. Паша проснулся. Анна быстро наклонилась, отстегнула ремни, взяла сына на руки. Он был теплый, сонный, пах молоком и детским мылом. Прижался к ее плечу, всхлипывая.
— Ну все, все, маленький, — зашептала она, покачивая его. — Все хорошо. Мама рядом.
Игорь смотрел на них. Лицо его менялось. Злость, обида, растерянность. Он, кажется, только сейчас по-настоящему увидел сына. Заметил, как тот вырос. Какие у него стали внимательные глазенки.
— Пашка, — сказал он тихо. — Привет, сынок.
Паша не обернулся. Уткнулся в маму и затих.
— Можно… можно я его подержу? — спросил Игорь.
Анна на секунду заколебалась. Она не хотела давать ему ребенка. Не из мести. Просто физически не хотела. Но отказать сейчас значило бы дать ему новый повод для скандала. А она устала. Так устала.
— Держи, — она осторожно передала Пашу.
Игорь взял сына неумело, неловко. Сразу стало видно, что он почти не держал его на руках раньше. Паша завозился, захныкал.
— Тише, тише, — забормотал Игорь. — Это же я. Папка твой. Ну чего ты.
— Ему неудобно, — сказала Анна. — Поддержи голову.
— Я знаю, знаю, — он поправил руку, и Паша немного успокоился. Уставился на отца круглыми глазами.
Анна вдруг вспомнила, как в роддоме, когда она еще не могла вставать, медсестра принесла Пашу на кормление. Игорь сидел рядом и смотрел на них. И было в его взгляде тогда что-то такое… растерянное. Словно он не мог поверить, что этот красный, сморщенный, орущий комочек — его сын. Его продолжение.
— Я думал, будет по-другому, — сказал тогда Игорь. — Я думал, будет веселее.
Веселее. Ему казалось, что ребенок — это как новый телефон. Купил, включил, радуешься.
— Ладно, — сказал он теперь, возвращая Пашу обратно. — Ладно, Ань. Пятьсот тысяч. Это все, что у меня есть. Забирай. И давай забудем про суд.
— Откуда у тебя пятьсот тысяч? — спросила она, укладывая Пашу обратно в коляску.
Игорь замялся.
— Занял. У друга.
— У какого друга?
— Неважно. Главное, что есть. Бери, пока даю.
Анна покачала головой. Ей почему-то стало смешно. Пятьсот тысяч. Он предлагал ей отступные, как будто она была не женой, а рэкетиром каким-то.
— Нет, Игорь.
— Почему?
— Потому что это нечестно, — сказала она просто. — Потому что я не хочу от тебя подачек. Я хочу, чтобы все было по закону. Чтобы ты понял, что нельзя просто так взять и выкинуть человека из его собственной жизни.
— Да не выкидывал я тебя! — он снова начал заводиться. — Ты сама ушла!
— Ты привел в дом другую женщину, — напомнила Анна. — И сказал мне пожить у мамы.
— Это другое.
— Это то же самое.
Они стояли друг напротив друга. Мартовский ветер гнал по асфальту прошлогодние листья и обрывки фантиков. Людка давно докурила и ушла в подъезд. Баба Нина все еще стояла, но теперь делала вид, что разговаривает по телефону, хотя экран у нее в руках светился главным меню.
— Значит, по-хорошему не хочешь? — спросил Игорь.
— Я хочу по-хорошему. Именно по-хорошему. По закону.
— Ну смотри, — он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Сама напросилась. Я тебе предлагал. Ты отказалась. Теперь не жалуйся.
— Я не жалуюсь.
— И алименты эти свои… — он задохнулся. — Ты их не получишь. Я сказал, я безработный. Официально. Справку принесу в суд. Что ты мне сделаешь?
— Ничего, — пожала плечами Анна. — Просто суд назначит алименты в твердой денежной сумме. И ты будешь их платить. А если не будешь, приставы опишут твое имущество. И запретят выезд за границу.
— Да я никуда не выезжаю!
— Вот и хорошо. Значит, тебе это не помешает.
Игорь замолчал. Он смотрел на нее и будто видел впервые. Не Аню, которая год назад плакала, когда у нее подгорели котлеты. Не Аню, которая собирала ему обеды на работу и целовала в щеку перед уходом. А какую-то другую женщину. Спокойную, холодную, чужую.
— Ты изменилась, — сказал он наконец.
— Да, — согласилась Анна. — Изменилась. Я стала матерью.
— Я не про то.
— Я про то.
Она развернула коляску. Разговор был окончен.
— Я все равно подам встречный иск! — крикнул Игорь ей в спину. — Оспорю твои переводы! Скажу, что ты подарила мне эти деньги! Безвозмездно!
— Попробуй, — не оборачиваясь, сказала Анна.
Колеса зашуршали по асфальту. Она шла к арке, ведущей на соседнюю улицу. Там была булочная, где продавали хороший ржаной хлеб. И еще нужно было зайти в аптеку за витамином Д для Паши. Обычные дела. Обычный день.
За спиной хлопнула дверь подъезда. Игорь ушел.
***
Квартира, которую снимала Анна, находилась в двадцати минутах ходьбы. Это был старый дом, такой же, как тот, где они жили с Игорем. Та же хрущевка, те же узкие лестничные пролеты, тот же запах сырости из подвала. Только здесь не было лифта, и каждый раз, поднимаясь на четвертый этаж с коляской, Анна чувствовала, как немеют руки.
Сегодня она поднималась особенно медленно. Не из-за тяжести. Просто хотелось побыть одной в темном подъезде, где пахнет кошками и жареным луком от соседских дверей. Где никто не кричит, не требует, не обвиняет.
Она открыла дверь. Квартира была маленькой, однокомнатной, но светлой. Хозяйка, пожилая женщина по имени Раиса Матвеевна, сдавала ее с мебелью. Старый диван, советский шкаф, кружевные салфетки на телевизоре. Анна добавила к этому только детскую кроватку и пеленальный столик.
Она завезла коляску в прихожую. Сняла с Паши комбинезон, шапочку, носочки. Он уже проснулся окончательно и требовательно гулил.
— Сейчас, солнышко, сейчас, — пробормотала Анна. — Сейчас покушаем.
Процесс кормления был отработан до автоматизма. Подогреть смесь в бутылочке. Проверить температуру, капнув на запястье. Взять Пашу на руки, устроить поудобнее. Смотреть, как он жадно причмокивает, как закрываются от удовольствия глаза.
Она кормила его и думала.
Игорь сказал, что она изменилась. Он был прав, но не в том смысле, который вкладывал. Она изменилась не потому, что стала хуже или злее. Она просто перестала быть удобной. Перестала подстраиваться, уступать, прощать. Потому что теперь у нее был Паша. И нельзя было прощать то, что вредило ему.
Когда она узнала о Веронике, первым ее порывом было простить. Честно. Она даже сказала себе: «Ну с кем не бывает. Перебесится и вернется». И Игорь, возможно, вернулся бы. Если бы она тогда, в тот вечер, заплакала, попросила, унизилась.
Но она не заплакала. И не попросила.
Она собрала вещи и ушла.
И только потом, у сестры на кухне, ночью, когда все спали, она позволила себе несколько слез. Совсем немного. Утерлась рукавом и села писать заявление в суд.
— Подала? — спросила Наташа утром, заглядывая через плечо.
— Подала.
— Правильно, — кивнула сестра. — Давно надо было.
Наташа была старше на шесть лет. Двое детей, бывший муж, который тоже не платил алименты. Она все это уже проходила и смотрела на мир без иллюзий.
— Главное, не вздумай его жалеть, — сказала она тогда. — Они, когда припрет, такие становятся ласковые, такие несчастные. А чуть отвернешься — опять в грязь лицом.
Анна помнила эти слова. И сейчас, после разговора во дворе, они всплыли в памяти отчетливо, как строка из учебника.
Паша доел и уснул. Анна переложила его в кроватку, поправила одеяло. Потом пошла на кухню и включила чайник. Обычный, электрический, с накипью на дне, который она купила за триста рублей в хозяйственном магазине.
Чайник зашумел. Она стояла и смотрела в окно.
За окном был все тот же город. Серый, мартовский, с грязным снегом во дворах и редкими прохожими. Где-то там, в своей квартире, сидел Игорь. Может быть, пил чай. А может быть, звонил своему адвокату. Или другу, у которого занял пятьсот тысяч. Если он их вообще занимал.
Анна вдруг подумала о Веронике. Ушла. Забрала деньги и телевизор. И материнское кольцо.
Кольцо ей было жалко. Не то чтобы она его любила, но свекровь, когда дарила, сказала: «Это семейная реликвия, береги». И Анна берегла. А Вероника даже не знала, на какой палец его надевать.
Чайник вскипел. Анна насыпала в кружку заварки, залила кипятком. Села за стол.
И тут телефон пискнул.
Она взяла его машинально, думая, что это Наташа или мама. Но на экране высветился номер Игоря.
«Я все сказала», — подумала она и хотела убрать телефон в карман. Но потом увидела, что это не звонок и не сообщение. Это было уведомление из банковского приложения.
«Зачисление средств. Сумма: 1 500 000 рублей».
Анна моргнула. Перечитала. Снова моргнула.
Полтора миллиона.
Она открыла приложение, проверила историю операций. Перевод был от Игоря. Перевод с пометкой «в счет раздела имущества».
Втрое больше, чем он предлагал во дворе.
Анна сидела и смотрела на цифры. Чай остывал в кружке. За стеной соседи включили телевизор, и глухо забубнили голоса из какой-то передачи.
Она не чувствовала ни радости, ни облегчения. Только странную пустоту внутри. Так бывает, когда долго несешь тяжелую сумку, а потом ставишь ее на землю. Вроде бы стало легче, но руки еще болят и не могут разжаться до конца.
Почему он перевел деньги? Испугался суда? Понял что-то, стоя во дворе с сыном на руках? Или просто хотел, чтобы она отстала?
Ответа не было. Только цифры на экране.
Она не стала писать ему. Не стала звонить. Никаких «спасибо» или «прости». Никаких уточнений, окончательный это расчет или просто первый транш.
Она закрыла приложение и положила телефон на стол. Потом взяла кружку, сделала глоток остывшего чая.
Завтра она пойдет в магазин и купит Паше новую кроватку. Не ту, что брала с рук на «Авито», а новую, из нормального дерева, с мягкими бортиками. И комбинезон на весну. И, может быть, себе тоже что-нибудь. Джинсы. Старые совсем протерлись на коленях.
Она думала об этом, а не о том, что произошло во дворе. Потому что двор остался в прошлом. А впереди была целая жизнь. Долгая, трудная, но ее собственная.
И в этой жизни не было места для жалости к человеку, который однажды сказал: «Поживи пока у мамы».
***
Вечером, когда Паша уснул, Анна позвонила Наташе.
— Он перевел деньги, — сказала она без предисловий.
— Сколько? — деловито спросила сестра.
— Полтора миллиона.
В трубке повисла пауза. Потом Наташа присвистнула.
— Откуда у него?
— Не знаю. Может, правда занял. Может, продал что-то.
— Или Вероника вернула часть, — предположила Наташа. — Хотя вряд ли. Такие, как она, не возвращают.
— Неважно, — сказала Анна.
— Ты суд отзовешь?
Анна задумалась. По-хорошему, следовало бы. Раз уж он выполнил ее требования. Но было что-то еще. Алименты. Он так и не признал отцовство официально, не написал заявление. И продолжал настаивать на своем безработном статусе.
— Пока нет, — ответила она. — Пусть все идет как идет.
— Правильно, — одобрила сестра. — Не расслабляйся. И на алименты подавай в любом случае. Это не твои деньги, это Пашины. Он имеет право.
— Знаю.
Они помолчали.
— Как ты вообще? — спросила Наташа осторожно.
— Никак, — честно ответила Анна. — Ни хорошо, ни плохо. Пусто.
— Это пройдет, — сказала Наташа. — У меня тоже сначала пусто было. А потом дети подросли, и я поняла, что ничего не хочу. Ни плакать, ни вспоминать. Просто живу. И ты будешь.
— Буду, — согласилась Анна.
Она положила трубку и пошла в комнату. Паша спал, раскинув ручки. Одеяло сползло на пол, и она поправила его, укрыла получше. Постояла над кроваткой, глядя на сына.
Когда-нибудь, через много лет, он спросит про отца. И ей придется что-то рассказать. Она еще не знала, что именно. Но была уверена, что это будет правда. Не приукрашенная, не очерненная. Просто правда.
Женщина, которая привыкла зашивать чужие дыры на локтях, рано или поздно понимает, что проще купить новую рубашку. Или вообще обойтись без нее.
***
На следующий день Анна проснулась рано. Паша еще спал, и она успела принять душ, выпить кофе, составить список покупок на день. Потом пошла в магазин.
Купила Паше новую кроватку. Продавец, молодой парень с усталыми глазами, помог донести коробку до машины. Анна вызвала такси, погрузила покупку и поехала домой.
В машине она смотрела в окно. Мимо проплывали знакомые улицы. Вот школа, где она училась. Вот парк, где они с Игорем когда-то гуляли по выходным. Вот тот самый «Семейный универмаг», где она покупала ему рубашку.
Она отвернулась.
— Хорошая сегодня погода, — сказал таксист.
— Да, — ответила Анна, хотя погода была обычной. Серой, мартовской, с ветром и обрывками облаков.
— Ребенку сколько?
— Десять месяцев.
— Хороший возраст. Мой младший тоже в этом возрасте был самый спокойный. А потом как начал ходить… — таксист усмехнулся. — Держись, говорю.
— Держусь, — сказала Анна.
Она заплатила, вышла из машины, попросила таксиста помочь с коробкой. Подняли на четвертый этаж вдвоем. Водитель отказался от чаевых, махнул рукой и ушел.
Анна разобрала коробку, достала детали. Пахло деревом и лаком. Запах нового. Запах начала.
Она собирала кроватку, сверяясь с инструкцией, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Алло, — сказала Анна.
— Анна Сергеевна? — спросил женский голос. — Вас беспокоят из суда. Уточнить детали по вашему иску.
— Да, слушаю.
— Ответчик заявил ходатайство о переносе заседания. В связи с тем, что он планирует заключить мировое соглашение.
— Мировое соглашение? — переспросила Анна.
— Да. Он утверждает, что перевел вам сумму, достаточную для урегулирования спора. Это правда?
— Да, — сказала Анна. — Перевод был.
— В таком случае вы готовы подписать мировое соглашение?
Анна задумалась. Она держала в одной руке телефон, а другой — деревянную планку от кроватки. Свежее дерево, ровные края, легкий запах лака.
— Нет, — сказала она. — Я хочу продолжить процесс.
— Но ведь сумма…
— Эта сумма не включает алименты, — объяснила Анна. — Алименты — это отдельно. Я не отказываюсь от них.
— Хорошо, — сказали в трубке после паузы. — Мы примем это к сведению. Заседание состоится по расписанию.
Анна положила телефон и продолжила собирать кроватку. Руки работали, а в голове крутились разные мысли. Она не собиралась мстить. Она не собиралась наказывать Игоря сверх того, что положено по закону. Но отказываться от Пашиного права она тоже не собиралась.
Алименты — это не ей. Это сыну. На молочную смесь, на памперсы, на кружки и секции потом, когда вырастет. Это его деньги. И она не имела права прощать их вместо него.
Кроватка была собрана через час. Анна застелила ее новым бельем, положила мягкий бортик, повесила над изголовьем мобиль с котятами, который подарила Наташа.
Паша проснулся как раз вовремя. Она взяла его на руки, поднесла к новой кроватке.
— Смотри, — сказала она. — Это твое. Только твое.
Он посмотрел на мобиль, заулыбался, потянул ручки. Анна поцеловала его в макушку.
В суд она пойдет в следующий вторник. Одна. Или с Наташей. И будет стоять перед судьей и повторять то, что уже написала в исковом заявлении. Спокойно, без слез, без крика.
А Игорь пусть делает, что хочет. Переводит еще деньги, нанимает адвокатов, пишет встречные иски. Ей теперь все равно. Главное уже случилось. Она перестала бояться.
И это было лучшее, что с ней случилось за последние несколько месяцев.
