— Какого черта ты сейчас делаешь на этой стремянке? — голос Ирины резанул спертый, влажный воздух спальни, перекрывая мерзкое, монотонное шуршание резинового валика по стене.
Она замерла прямо в дверном проеме, даже не успев снять тяжелое осеннее пальто и уличные кожаные сапоги. В нос сразу же ударил едкий, тошнотворный химический запах дешевого обойного клея, смешанный с ароматом сырой акриловой грунтовки. Пол просторной комнаты был небрежно застелен мутной строительной полиэтиленовой пленкой, на которой уже образовались липкие белесые лужи и валялись обрезки бумаги. Но все внимание Ирины было намертво приковано к стене напротив окна.
Там не было глубокого, матового темно-синего цвета. Не было того фактурного итальянского флизелина, который они выбирали долгими вечерами в строительном гипермаркете, придирчиво сверяя оттенки под разным освещением и высчитывая каждый сантиметр. Вместо благородного индиго на идеально выровненную, подготовленную стену были криво налеплены три широкие полосы отвратительного, грязно-бежевого винила с пошлым, выпирающим наружу золотистым тиснением в виде крупных аляповатых вензелей.
Антон вздрогнул от неожиданности, выронил из рук пластиковый шпатель, который с глухим стуком упал на застеленный пол, и затравленно посмотрел на жену сверху вниз.
— Ир, ты рано сегодня вернулась. Я думал, у тебя смена до восьми, — пробормотал он, суетливо вытирая испачканные в густом прозрачном клейстере пальцы о растянутые колени своих старых тренировочных штанов.
— Я задала предельно конкретный вопрос, Антон. Что это за блестящая цыганская дрянь висит на нашей стене? И где те синие рулоны, за которые я отвалила половину своей квартальной премии на прошлой неделе?
Ирина сделала тяжелый, уверенный шаг в комнату. Ее грязные сапоги оставили четкие пыльные следы на чистом полиэтилене. Она подошла вплотную к стене и с нескрываемым физическим отвращением провела указательным пальцем по рельефному золотистому узору. Обои были толстыми, грубыми и на ощупь напоминали дешевую клеенку из привокзальной столовой.
Антон нервно переступил с ноги на ногу на верхней ступеньке хлипкой алюминиевой стремянки. Он явно не планировал эту конфронтацию так рано, рассчитывая в тишине успеть заклеить хотя бы одну стену целиком, чтобы поставить жену перед фактом готового результата, который уже нельзя будет так просто переделать.
— Понимаешь, тут такое непредвиденное дело вышло, — начал он, старательно избегая прямого взгляда и уставившись на пластиковое ведро с разведенным клеем. — Тамара заехала буквально через час после твоего ухода. У нее свой ключ с прошлого года на связке висит. Она зашла, посмотрела на наши синие рулоны, покрутила их в руках и сказала, что это кромешный мрак. Сказала, что мы добровольно превращаем спальню в темный склеп. А у нее на лоджии как раз лежала нераспечатанная коробка вот этих. Остались после ремонта на даче. Она их привезла, сама распаковала. Сказала, что они визуально расширят пространство, сделают комнату светлой и теплой.
Ирина почувствовала, как внутри нее стремительно разворачивается тугая, холодная пружина бешенства. Накопленная усталость после тяжелого рабочего дня мгновенно испарилась, уступив место концентрированной, чистой ярости. Она посмотрела на своего мужа, который стоял перед ней с валиком в руках, ссутулившись, словно провинившийся школьник, пойманный с поличным за курением за гаражами.
— Почему твоя тетка решает, какие обои мы будем клеить в спальне?! Ты мужчина или марионетка?! Мы выбрали синие, а она привезла эти жуткие бежевые рулоны и сказала: клейте! И ты молча согласился?! Я не буду жить в интерьере, который выбрала старая дева с ужасным вкусом! Вези это убожество обратно! — кричала жена на мужа, не в силах сдерживать накатившую волну ярости.
Антон попытался вставить слово, протестующе взмахнув рукой в воздухе, но Ирина не собиралась выслушивать его жалкие оправдания. Любые разговоры сейчас не имели абсолютно никакого смысла. Существовало только одно физическое действие, способное перечеркнуть этот позорный акт малодушия и подчинения.
Она шагнула к крайнему полотну, которое муж приклеил всего несколько минут назад. Клейстер еще не успел намертво схватиться с грунтовкой. Ирина жестко, с силой подцепила ногтями правый боковой шов тяжелого винила.
— Ира, стой! Не смей трогать! Я полдня эту стену грунтовал, я два часа стыки вымерял по лазерному уровню! — истошно завопил Антон, едва не потеряв равновесие на шаткой стремянке и хватаясь свободной рукой за дверной косяк.
Ирина полностью проигнорировала его крик. Она крепко сжала липкий край полотна обеими руками и с силой, вкладывая в это движение всю свою злость, рывком потянула его вниз и на себя.
Раздался громкий, отвратительный чавкающий звук. Влажный, пропитанный химией винил с мерзким треском начал отрываться от идеально ровной бетонной стены. Густой клейстер тянулся длинными белыми нитями, шлепаясь крупными скользкими каплями на пластиковые плинтуса и полиэтилен. Полоса обоев длиной почти в три метра с тяжелым влажным звуком обрушилась вниз, сложившись пополам прямо под ногами Антона. Изнанка обоев оказалась серой, склизкой и липкой, как кожа мертвой жабы.
Ирина отряхнула руки. Густой строительный клей намертво въелся в кожу пальцев, неприятно стягивая ее, но она даже не поморщилась, лишь сжала ладони в кулаки. Она медленно перевела немигающий взгляд на вторую, пока еще целую полосу.
— Твои стыки меня волнуют в самую последнюю очередь, — ровным, металлическим тоном отчеканила она, глядя снизу вверх на онемевшего от такой наглости мужа. — Меня сейчас интересует только одно. Почему взрослый тридцатилетний мужик по первому щелчку пальцев чужой тетки берет под козырек и начинает уродовать собственную спальню. Ты должен был выставить ее за порог вместе с этими вонючими рулонами в ту же секунду, как она посмела открыть рот в адрес нашего ремонта и наших покупок.
— Она моя родственница! Она привезла нам эти материалы абсолютно бесплатно! Это плотные, качественные обои, они стоят кучу денег! — Антон наконец-то слез со стремянки, сжимая в руке резиновый валик и пытаясь изобразить жесткость хозяина положения, чьи труды только что пустили под откос. — Ты ведешь себя абсолютно неадекватно! Ты уничтожаешь чужой труд просто из-за своей нелепой упертости!
— Если они такие качественные и дорогие, то пусть Тамара обклеит ими свою машину изнутри. Или фасад своей дачи, — процедила Ирина сквозь зубы. Она вплотную подошла ко второй наклеенной полосе бежевого уродства. — Но в моей комнате этого блестящего дерьма не будет никогда. А теперь отвечай прямо, Антон. Куда ты дел наши синие рулоны? Где мои обои?
— Я жду предельно четкого ответа, глядя тебе прямо в глаза. Где. Мои. Обои. — Ирина не сдвинулась с места, ее голос звучал глухо и жестко, не оставляя пространства для маневров.
Она стояла посреди изуродованной спальни, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Липкий клейстер медленно высыхал на ее пальцах, стягивая кожу, но она даже не думала идти в ванную. Вся ее фигура в расстегнутом осеннем пальто и грязных уличных сапогах выражала абсолютную, бескомпромиссную угрозу.
— Тамара их забрала, — наконец выдавил из себя Антон. Он перевел взгляд с оборванного куска винила, валяющегося на полу, на грязные следы жены. Его плечи поникли, а голос стал противно-оправдывающимся, лишенным всякой мужской твердости. — Она загрузила все четыре рулона в багажник своей машины.
— Забрала? В каком смысле она их забрала? — Ирина сделала шаг вперед, хрустя строительным мусором под подошвами. — Это моя собственность. Я оплатила их своей картой, своими заработанными деньгами.
— Она сказала, что мы совершили чудовищную дизайнерскую ошибку, — затараторил Антон, пытаясь придать логику совершенно безумному поступку своей родственницы. — Сказала, что синий цвет вызывает депрессию. Она решила выставить их на Авито, а вырученные деньги пустить на покупку нормальных потолочных плинтусов и хорошей краски для батарей. Она просто хотела оптимизировать наш бюджет, Ир! Зачем нам этот мрачный склеп, когда есть готовые, качественные материалы, которые она отдала просто так?
Ирина не стала тратить время на словесный ответ. Эта чудовищная наглость не укладывалась в голове. Чужая женщина просто пришла в ее дом, забрала дорогие вещи, купленные на премию, и заставила мужа лепить на стены бесплатные дачные остатки.
Ирина молча подошла к стене и вцепилась ногтями в край второй наклеенной полосы. Та поддалась с еще более громким, влажным треском. Густой клей брызнул во все стороны, попав Ирине на рукав пальто, но она лишь сильнее рванула тяжелое полотно на себя. Бежевый винил с золотистыми вензелями с мерзким звуком отделился от бетонной поверхности и бесформенной кучей рухнул на полиэтилен. Следом, без малейшей паузы, та же участь постигла и третью, последнюю полосу. Спальня снова стала бетонной коробкой, покрытой белесыми, склизкими разводами свежей грунтовки и остатками клейстера.
— Ты совсем с ума сошла?! — заорал Антон, хватаясь за голову испачканными руками. Клей оставил на его волосах белые полосы. — Я на это убил половину своего выходного! Я вымерял каждый миллиметр! Что я теперь скажу Тамаре, когда она приедет проверять работу?!
— Меня абсолютно не волнует, что ты будешь блеять своей драгоценной тетушке, — отрезала Ирина.
Она резко развернулась и безошибочно направилась в правый угол комнаты. Там, возле батареи, стояли три нетронутых рулона тех самых бежевых обоев. Толстые, тяжелые цилиндры, затянутые в заводскую прозрачную слюду с яркой желтой этикеткой распродажи какого-то дешевого строительного рынка. Рядом, на широком пластиковом подоконнике, среди разбросанных шпателей и кистей, лежал профессиональный канцелярский нож в ярко-желтом корпусе.
Ирина уверенным движением схватила нож. Большой палец с усилием надавил на пластиковый фиксатор, и сегментированное стальное лезвие с сухим, хищным щелчком выехало наружу на три сантиметра. Металл тускло блеснул в свете одинокой лампочки Ильича, свисающей с потолка.
— Эй, положи инструмент на место, — Антон дернулся вперед, инстинктивно протягивая руки, но остановился в метре от жены, наткнувшись на ее ледяной взгляд. — Что ты собралась делать?
Ирина опустилась на одно колено прямо в грязную лужу клея на полиэтилене. Она левой рукой жестко зафиксировала первый рулон на полу, а правой с силой вонзила острое стальное лезвие прямо в середину плотного бумажного цилиндра. Металл пробил заводскую пленку и с хрустом вошел глубоко в слои винила.
Раздался громкий, скрежещущий звук разрезаемого материала. Ирина с ожесточением потянула нож на себя, прорезая рулон поперек. Толстые слои бежевых обоев лопались, расходились в стороны, обнажая серую бумажную изнанку. Она не остановилась на одном надрезе. Лезвие снова вонзилось в неподатливый материал, превращая цельный рулон в искромсанную, бесполезную груду строительного мусора.
— Прекрати! Немедленно прекрати это делать! — завопил Антон, бросаясь к жене.
Он схватил ее за плечо, пытаясь оттащить от испорченных материалов. Ирина резко, с силой вырвалась, отбросив его руку так, словно к ней прикоснулось прокаженное животное. Антон отшатнулся, споткнулся о ножку стремянки и едва удержался на ногах, нелепо замахав руками в воздухе.
— Не смей меня трогать, — прошипела Ирина, переключаясь на второй рулон. Нож снова вошел в плотный картон с тошнотворным хрустом. — Твоя тетка хотела подарить нам обои? Отлично. Я их приняла. И теперь я распоряжаюсь ими так, как считаю нужным на своей территории.
Она методично, с холодным расчетом полосовала материал. Золотистые вензеля превращались в рваные, неровные лоскуты. Третий рулон подвергся точно такой же безжалостной экзекуции. Спустя минуту на полу лежала гора испорченного, изрезанного вдоль и поперек винила, не подлежащего никакому восстановлению. Ирина медленно поднялась с колен. Дыхание ее было ровным, а лицо не выражало ничего, кроме брезгливости. Убрав лезвие ножа внутрь корпуса с сухим щелчком, она бросила инструмент обратно на подоконник.
— Ты уничтожила чужое имущество! — Антон смотрел на изрезанные рулоны совершенно дикими глазами, в которых читался неприкрытый животный страх перед грядущей расплатой. — Тамара из нас душу вытрясет за это! Она приедет с минуты на минуту, она звонила полчаса назад и сказала, что зайдет проверить, как ложатся стыки!
— Замечательно, — Ирина скривила губы в подобии улыбки, от которой веяло арктическим холодом. — Значит, ей не придется долго ждать результатов своей блестящей дизайнерской интервенции. Я с огромным удовольствием встречу ее прямо здесь, посреди этой помойки, которую вы вдвоем устроили в моей спальне. И я очень советую тебе, Антон, прямо сейчас закрыть рот и отойти к окну. Потому что когда она войдет в эту дверь, разговаривать с ней буду исключительно я. И тебе очень не понравится то, что ты услышишь.
Щелчок дверного замка прозвучал в коридоре неожиданно громко. Входная дверь распахнулась, впустив в квартиру поток прохладного подъездного воздуха, который моментально смешался с удушливыми испарениями обойного клея. Тяжелые, уверенные шаги зазвучали по ламинату. Некто шел по коридору с такой хозяйской уверенностью, словно каждый квадратный метр этой недвижимости принадлежал лично ему.
— Антоша, я тебе специальный пластиковый шпатель для стыков привезла! — густой, раскатистый бас тети Тамары заполнил пространство квартиры, не оставляя места ни для каких других звуков. — Тот, который ты купил, только пузыри гоняет. Я же говорила, слушай меня, когда ремонт делаешь!
Грузная фигура Тамары возникла в дверном проеме спальни. На ней было накинуто массивное шерстяное пончо, а в руках она сжимала фирменный пакет из дорогого строительного магазина. Она сделала шаг внутрь, готовясь разразиться очередной порцией непрошеных советов, но внезапно осеклась. Ее взгляд, изначально направленный на стену, метнулся вниз, на застеленный мутным полиэтиленом пол.
Там, в лужах склизкого клейстера, валялись скомканные, грязные полосы ее драгоценного бежевого винила. А в углу, словно выпотрошенные туши, громоздились изрезанные канцелярским ножом рулоны. Золотистые вензеля были безжалостно рассечены на куски.
— Это что за погром?! — рявкнула Тамара, мгновенно багровея. Ее массивная шея налилась кровью, а губы скривились в гримасе абсолютного, неподдельного возмущения. Она уставилась на племянника, который так и стоял с жалким видом возле стремянки. — Ты почему материал испортил, криворукий?! Я тебе идеальные обои отдала, от сердца оторвала, а ты их на пол швырнул?!
— Это не он, — голос Ирины прозвучал сухо и хлестко, как удар кнута. Она стояла сбоку от двери, скрестив руки на груди, и смотрела на родственницу мужа без малейшего намека на уважение. — Это сделала я. И прямо сейчас вы разворачиваетесь, идете к своей машине и приносите обратно мои темно-синие обои. Те самые, которые вы сегодня днем самовольно вынесли из моей квартиры.
Тамара медленно повернула голову. Она окинула Ирину презрительным, оценивающим взглядом с ног до головы, задержавшись на грязных сапогах, топчущих свежую пленку.
— Ах, вот оно что. Явилась хозяйка, — Тамара презрительно фыркнула, демонстративно проходя прямо по липким обрывкам винила. — Я-то думала, у Антона руки из одного места растут, а тут, оказывается, акт вандализма. Ты в своем уме, девка? Я вам привезла элитный материал. Эти рулоны бешеных денег стоят, я их для себя берегла! А ты их ножом исполосовала!
— Элитный материал, который валялся у вас на дачной лоджии с позапрошлого года? — Ирина сделала шаг навстречу грузной женщине, сокращая дистанцию. — Вы притащили в мой дом откровенный неликвид, заставили Антона изуродовать выровненные стены и украли мои покупки. Вы воровка, Тамара. Обычная, наглая воровка, которая пользуется бесхребетностью своего племянника.
— Воровка?! — взревела тетка, бросая пакет со шпателем на подоконник. — Я спасаю вашу семью от депрессивного уродства! Вы купили не обои, а мрак! Синий цвет в спальне клеят только психически нездоровые люди. Я этот ваш синий ужас уже соседке по даче отдала, она им курятник внутри обобьет, там ему самое место! Вы мне еще спасибо скажете за то, что я не дала вам превратить комнату в склеп!
— Тетя Тома, ну зачем вы так, Ира же сама их выбирала, мы вместе деньги откладывали… — подал голос Антон, пытаясь вклиниться между двумя разъяренными женщинами. Он суетливо вытирал руки тряпкой, словно это могло как-то помочь ситуации. — Ир, ну правда, давай мы просто другие купим, раз те уже отдали. Не надо ссориться.
— Закрой рот, Антон! — рявкнули Ирина и Тамара абсолютно синхронно, не сговариваясь.
— Ты посмотри на него, — Тамара ткнула толстым пальцем с облезшим бордовым лаком в сторону племянника. — Стоит, мямлит, слова поперек сказать не может! Я из него мужика пытаюсь сделать, учу, как в доме хозяином быть, как ремонт контролировать. А ты им вертишь, как хочешь! Никакого уважения к старшим! Я вам бесплатно отдала то, за что люди десятки тысяч платят!
— Ваши советы и ваш контроль здесь никому не нужны, — чеканя каждое слово, произнесла Ирина. Она не повышала голос до визга, но в ее тоне звучала такая концентрация злобы, от которой нормальный человек давно бы попятился к выходу. — Эта квартира принадлежит нам. Ремонт оплачиваю я. И мне абсолютно плевать на ваши извращенные представления о дизайне. То, что вы отдали мои вещи своей соседке — это кража чужого имущества. Вы сейчас же переводите мне на карту полную стоимость четырех итальянских рулонов до копейки. Иначе вы отсюда не выйдете.
— Я тебе ничего переводить не собираюсь! — Тамара уперла руки в широкие бока, нависая над Ириной. От нее резко пахло старым, тяжелым парфюмом, который въедался в нос хуже химической грунтовки. — Ты испортила мои материалы! Ты порезала их ножом на куски! Ты мне должна компенсировать ущерб за этот акт агрессии! Антон! Ты почему стоишь как истукан?! Ты позволишь своей жене так разговаривать с женщиной, которая тебя с пеленок нянчила?! Заставь ее извиниться и собрать этот мусор!
Антон затравленно переводил взгляд с жены на тетку. По его лбу, перемазанному белой пылью и засохшим клеем, катились капли пота. Он был загнан в угол в своей собственной квартире, зажат между двумя бетонными стенами, которые стремительно сдвигались, грозя раздавить его в лепешку.
— Ира, ну пожалуйста, давай успокоимся, — жалобно пробормотал он, делая робкий шаг к жене. — Тетя Тома хотела помочь. Да, вышло криво, да, она не спросила. Но резать обои — это перебор. Ты ведешь себя неадекватно. Давай мы сейчас все уберем, сядем на кухне и нормально поговорим.
Ирина медленно повернула голову к мужу. В ее глазах не было ни капли сочувствия, ни малейшего желания идти на компромисс. Она смотрела на него так, словно видела впервые в жизни, и то, что она видела, вызывало у нее непреодолимый приступ тошноты.
— Антон, поднимай то, что уцелело, — властный, рокочущий бас Тамары разрезал густой от химических испарений воздух спальни.
Она демонстративно отвернулась от Ирины, словно той вообще не существовало в этой комнате, и вперила тяжелый, не терпящий возражений взгляд в племянника. Тамара расправила плечи под своим массивным шерстяным пончо, всем своим видом показывая, кто здесь устанавливает правила.
— Вон тот большой лоскут еще вполне можно приклеить в угол за будущий шкаф, там все равно никто не увидит стыков. Бери валик в руки. Наноси свежий клейстер на бетон. Я никуда отсюда не уйду, пока мы не закроем эту ободранную порнографию. Работай, я сказала.
Антон, тяжело сглотнув вставший поперек горла ком, опустил глаза. Его плечи ссутулились еще сильнее, превращая его в абсолютно бесформенное, жалкое существо в перепачканных побелкой тренировочных штанах. Он сделал нерешительный, шаркающий шаг к куче изрезанного винила, послушно протягивая испачканную руку к липкому, грязному обрывку бежевых обоев, валяющемуся в луже на застеленном полу.
Для Ирины это трусливое, рефлекторное движение стало последней каплей. Точкой невозврата, после которой любые попытки вести адекватный диалог теряли всякий практический смысл. Ее муж, взрослый человек, прямо сейчас на ее глазах окончательно расписался в своей ничтожности, выбрав слепое подчинение абсурдным приказам вместо защиты собственных интересов, своих денег и своей жены.
Ирина молча шагнула в сторону окна, где на грязном куске упаковочного картона стояло открытое десятилитровое пластиковое ведро. Внутри плескалась густая, непрозрачная строительная грунтовка глубокого проникновения, щедро смешанная с остатками клейстера для тяжелых обоев. Белесая, вязкая жижа, мерзко воняющая едкой синтетикой и подвальной сыростью.
Она наклонилась, крепко обхватила побелевшими от напряжения пальцами жесткую пластиковую ручку и резким рывком подняла тяжелое ведро с пола. Мышцы на ее предплечьях напряглись от внезапного усилия. Ирина развернулась и, не говоря ни единого предупреждающего слова, с силой опрокинула все содержимое емкости прямо на ноги Тамаре и на остатки бежевых рулонов.
Густая белая волна с громким, тяжелым всплеском обрушилась на пол. Липкая акриловая жижа моментально залила дорогие кожаные ботинки тетки, густым слоем покрыла нижний край ее пончо и затопила изуродованные канцелярским ножом рулоны, превращая их в бесформенное, склизкое месиво. Крупные брызги разлетелись во все стороны, попав на алюминиевые ступени стремянки и на кроссовки застывшего в животном ужасе Антона.
— Ах ты дрянь ненормальная! — истошно завопила Тамара, неуклюже отпрыгивая назад.
Ее тяжелые ботинки заскользили по залитому грунтовкой полиэтилену, и она едва не рухнула на спину, нелепо замахав толстыми руками в спертом воздухе спальни. Лицо женщины пошло багровыми пятнами от ярости.
— Моя обувь! Моя одежда! Ты испортила мне дорогие вещи! Я на тебя управу найду, ты у меня попляшешь за такое свинство!
— Ваши вещи испорчены ровно в той же степени, в какой вы сегодня испортили мою спальню, — абсолютно ровным, металлическим тоном произнесла Ирина. Она разжала пальцы, и пустое пластиковое ведро с гулким стуком откатилось в сторону чугунной батареи. — А теперь слушайте меня предельно внимательно. Вы сейчас же разворачиваетесь и убираетесь из моей квартиры. Своими залитыми клеем ногами. Если вы еще раз посмеете прийти сюда, если вы еще раз попытаетесь влезть в мои покупки или раздавать свои убогие советы — я спущу вас с лестницы.
— Да я тебя уничтожу! — Тамара тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном. Она брезгливо стряхивала белую жижу с одежды, размазывая ее еще сильнее по ткани. — Антон, ты это видел?! Твоя жена только что напала на меня!
— Антон ничего не видел, — Ирина перевела презрительный, уничтожающий взгляд на мужа, который стоял, вжавшись лопатками в сырую бетонную стену. — Потому что Антона здесь нет. Здесь есть только безвольная прислуга, которая готова жрать с пола любой строительный мусор, лишь бы не перечить своей родственнице. Ты жалок, Антон. Я смотрела, как ты тянешься за этим грязным куском обоев, и у меня внутри все стягивало от физического отвращения. Ты не хозяин в этом доме. Ты даже не мужчина. Ты просто пустое место, об которое вытирают ноги.
— Ира, прекрати, что ты несешь… — прохрипел Антон. Его лицо стало землисто-серого цвета, а руки мелко тряслись. Он смотрел на лужу грунтовки, медленно растекающуюся по комнате, и не смел поднять глаза.
— Я несу исключительно факты, — отрезала Ирина, глядя на него свысока. — Вы оба превратили мою жизнь в дешевый балаган. Но я в этом участвовать не собираюсь. Выметайтесь отсюда.
Тамара, тяжело сопя и злобно бормоча под нос отборные ругательства, осторожно переступая по скользкому полу, направилась в коридор. Она не стала больше ничего говорить — в ее глазах читалась смесь жгучей ненависти и осознания полного, сокрушительного поражения на чужой территории. Ее тяжелые шаги удалялись, оставляя на чистом ламинате мокрые, грязные следы.
Антон остался стоять в углу разгромленной спальни. Вокруг него валялись ошметки винила, лужи строительной химии и безвозвратно изрезанные рулоны. Воздух был пропитан едким запахом клея. Ирина стояла посреди этого хаоса, с перепачканными руками, глядя на человека, с которым еще утром планировала клеить красивый синий флизелин. Теперь между ними пролегла непроходимая топь из бежевой грязи, растоптанного уважения и слов, которые уже никогда не получится забрать обратно…
