Электронное меню я открыла на своём телефоне, когда она ещё даже не села. Села она красиво – спинка прямая, подбородок чуть вверх, сумочку положила на соседний стул. Я сразу поняла: будет рассказывать, как потрясающе выглядит. Это у неё теперь вместо ‘здравствуй’.
– Прикинь, – говорит, – вчера в регистратуре меня спросили, не опоздала ли я на приём, а потом: ‘Ой, простите, думали, вам лет сорок’. А мне шестьдесят три!
Я улыбнулась. Шестьдесят три ей было четыре месяца назад, я помнила, потому что сама подарила ей сертификат в магазин косметики на день рождения. Сертификат лежал в конверте с нарисованными от руки цветами – я ещё полвечера рисовала, потому что в ближайшем магазине не нашлось подходящей открытки.
Она тогда сказала ‘спасибо, дорогая’, убрала конверт в сумку и весь вечер рассказывала про своего косметолога и процедуры, которые ‘просто стирают возраст’. Сумма, которую она выкладывала за эти визиты, примерно равнялась моей зарплате за две недели. Я работаю в отделе кадров на заводе железобетонных изделий, у меня сорок три тысячи до вычета, и тратить половину месячного дохода на ‘стирание возраста’ мне даже в голову не приходило. Но я подарила сертификат. Мне хотелось её порадовать.
Мы знакомы тридцать четыре года. Познакомились в общежитии, когда приехали поступать в институт – я на инженера-технолога, она на экономиста. В общежитии была одна розетка на блок, готовили на плитке, прятали её в тумбочку во время проверок, и спали по двое на одной кровати, потому что так было теплее. Мы с ней дружили. Мне казалось, что дружили. Сейчас, глядя, как она листает меню, даже не замечая цен, я уже не была уверена.
– Ты смотри, что тут есть, – она провела пальцем по экрану моего телефона. – Ризотто с белыми грибами. Возьмём?
Я кивнула. Ризотто стоило семьсот сорок рублей, и я знала, что платить буду я. Это тоже стало традицией. У неё всегда находилась причина: забыла карту дома, не работает приложение, в банкомате не сняла, пенсия через три дня. Я не спорила. За тридцать четыре года спор с ней ни разу не кончался в мою пользу. Она умела так перевернуть разговор, что я чувствовала себя виноватой – то в бестактности, то в меркантильности, то просто в том, что я ‘не умею легко относиться к деньгам’.
Подошла официантка. Я заказала ризотто и чай. Она – ризотто, салат с креветками, пасту с лососем и десерт, который назывался по-французски и стоил шестьсот двадцать рублей.
– Ну, рассказывай, – она откинулась на спинку диванчика и улыбнулась мне, явно ожидая интересной истории. – Как твои?
– Да нормально, – я пожала плечами. – Внук в садик пошёл на полный день, дочка на работу вышла на полставки. Всё потихоньку.
– В садик? – она оживилась. – На полный день – это хорошо. А то некоторые бабушки вообще с утра до вечера сидят, забывают про себя. Ты смотри, не позволяй себя нагружать.
Я кивнула. Я сидела с внуком два года, пока дочка заканчивала учёбу, а потом искала работу. Я не считала, что на мне ездили. Я просто помогала. Но объяснять ей это было бессмысленно.
– Ты молодец, кстати, – она оглядела меня. – Для своих лет держишься очень бодро. Я имею в виду, учитывая всё.
Она всегда говорила ‘учитывая всё’. Я так и не поняла, что именно она учитывала – мою работу, мою зарплату, мой вес, на который она иногда намекала фразами ‘а вот эта юбка тебя не полнит, бери’, или просто факт моего существования рядом с ней. Я выбрала не уточнять. Уточнение означало бы продолжение разговора, а я хотела просто доесть ризотто.
– Спасибо, – сказала я.
– Моя-то невестка, – она закатила глаза, – опять в декрет собралась. В третий раз. Это в сорок-то лет. Я ей говорю: ты не подумала, двое уже есть, ипотека, а она мне – ‘мы справимся’. Справляются они. А я потом что, третьего вынянчивать? Нет уж. Я свою жизнь пожила, теперь их очередь.
Я промолчала, потому что в этом месте всегда полагалось молчать. Она ждала от меня не совета и не участия, а подтверждения её правоты. Я не дала его – просто помешала чай. Она чуть нахмурилась.
– Ты чего, не согласна?
– Почему, – я пожала плечами. – Каждая семья решает сама. Если они справляются, то…
– Справляются! – она фыркнула. – Как мой сын справляется, я знаю. У него бизнес, поставки оборудования для пищевых цехов. Копейки. Хорошо, что я на свою пенсию могу хоть косметолога оплатить и не просить. Слушай, кстати, я тебе не говорила? Моя косметолог в прошлый раз сотворила чудо. Говорит, что у меня кожа как у тридцатипятилетней. Представляешь?
Я представляла. Та процедура стоила примерно как три моих месячных коммунальных платежа. Каждый раз она рассказывала про очередное посещение, и все эти визиты стоили каких-то невероятных денег. Я не всё понимала, но честно пыталась запомнить, чтобы не выглядеть неблагодарной слушательницей.
Принесли пасту и салат. Она подвинула тарелки так, чтобы получилась красивая композиция, и сделала снимок телефона.
– Для страницы, – объяснила она. – У меня там почти тысяча подписчиков. Представляешь, пишут женщины, спрашивают, как я ухаживаю за собой. Я им так и говорю: главное – не запускать. Вот ты, например, лицом занимаешься?
Я замерла с вилкой у рта. Это был не вопрос. Это был приговор. Если я скажу ‘нет’ – она расскажет, как важно ухаживать. Если скажу ‘да’ – она уточнит, чем именно, и любой мой ответ окажется недостаточным. У меня не было косметолога и подписчиков. У меня были крем за триста рублей и привычка умываться холодной водой, потому что бабушка говорила – от этого кожа дольше остаётся упругой.
– Времени нет, – сказала я.
– Ой, время всегда можно найти, – она махнула рукой. – Это просто вопрос приоритетов. Ну и бюджета, конечно. У тебя же пенсия скоро?
– Через три года, – сказала я. – В шестьдесят.
– Ну вот, – она покивала так, будто это всё объясняло. – Сейчас не до лица, конечно. Но ты всё равно молодец. У тебя такой типаж – надёжный, понимаешь? Вот некоторые женщины просто созданы для семьи, для внуков. А есть те, кто должен показывать пример. Я, наверное, из таких.
Она поправила волосы и улыбнулась своей странице.
Я отодвинула тарелку. Ризотто было вкусным, но дальше есть не хотелось.
Я подумала про дочку – она в этот момент, наверное, забирала сына из сада, потом тащила его пешком три остановки, потому что денег на маршрутку лишний раз не тратила.
Я подумала про цех, где в понедельник нужно готовить приказ на сокращение трёх человек, и я заранее знала, что двое из них придут ко мне в кабинет и будут спрашивать, нельзя ли как-то по-другому. А третий просто заплачет в коридоре, отвернувшись к стене.
Я подумала про квартиру, где нужно менять смеситель на кухне, и про цены на смесители, и про то, что сантехника я теперь вызываю только когда совсем припрёт, потому что каждый вызов – это полторы тысячи только за то, что он войдёт в дверь.
– Ты меня слушаешь? – она наклонила голову.
– Да, конечно.
– Я говорю: может, тебе тоже попробовать? Есть хорошая клиника, там первичная консультация бесплатно. Я договорюсь, если хочешь. Скажу, что ты моя подруга.
– Спасибо, – сказала я. – Я подумаю.
– Вот и подумай. Только не тяни. После пятидесяти пяти уже сложнее.
Ей было шестьдесят три. Я не сказала ей об этом. Я вообще ничего ей не говорила из того, что думала, потому что каждая моя фраза нужна была ей только как повод для следующей своей. Я говорила – она тут же перехватывала и переводила разговор на свои успехи.
Официантка принесла десерт. Маленький, белый, на большой тарелке, украшенный лепестками чего-то съедобного. Она съела его медленно, закрывая глаза от удовольствия после каждой ложки, и рассказала мне, что такие десерты готовят только в трёх местах в городе, и в двух из них она уже была.
– Кстати, – она отодвинула тарелку, – ты не обидишься, если я попрошу? У меня с собой наличных почти нет, а карту я не взяла. Ты заплати, а я тебе вечером на телефон скину. Хорошо?
Я кивнула. Она не скинет. Она не скидывала ни разу за последние четыре года. Суммы всегда были ‘неудобные’, или она забывала, или переводы терялись в цифровом пространстве, и она очень удивлялась, что деньги не дошли. А когда я однажды сказала – мол, давай проверим реквизиты, – она обиделась. ‘Ты что, думаешь, я специально?’ – сказала она тогда, и её голос задрожал. Я извинилась. С тех пор я не напоминала.
Официантка принесла счёт. Я открыла приложение банка, навела камеру на QR-код внизу счёта. Деньги списались быстро, телефон коротко завибрировал в руке.
Она встала, поправила платье, которое сидело на ней безупречно, и взяла сумочку. Мы вышли на улицу. Мартовский ветер пах мокрым асфальтом и бензином. Она поёжилась – изящно, картинно – и сказала, что ей срочно нужно бежать, потому что в шесть у неё запись к косметологу, а перед этим надо ещё заехать домой за другой кофточкой.
– Чудесно посидели, – она чмокнула воздух возле моей щеки. – Ты позвони на неделе, ладно?
– Ладно, – сказала я.
Она уже не слышала. Она шла к переходу, быстрая, прямая, моложавая. Навстречу ей шагал мужчина лет сорока. Я видела, как он скользнул по ней взглядом и чуть замедлил шаг. Она заметила. Даже со спины было видно, как она добавила в походку ещё немного лёгкости.
Я пошла к остановке. Двигатель у подъехавшего автобуса работал громко и неровно. В салоне пахло пластиком и чьей-то едой, которую везли в пакете. Я села у окна и стала смотреть на мелькающие витрины.
Автобус тряхнуло на яме. Я подумала: а позвонит ли она? В прошлый раз не позвонила. Позвонила я – через две недели, поздравить с каким-то праздником, кажется, с Днём пожилого человека, хотя она всегда морщилась от этого названия. Она ответила сухо и быстро свернула разговор, потому что как раз входила в кабинет к косметологу. Через минуту она сбросила. Я ещё полчаса сидела в коридоре отдела кадров, глядя на потухший экран телефона, и думала, что потратила эти полчаса зря. Как и сегодняшний вечер. Как и многие вечера до этого.
Ключ повернулся в замке тихо, без щелчка. Сосед-сантехник предлагал поменять замок, но я не соглашалась – старый работал почти бесшумно, а новый бы лязгал на весь этаж. Дома пахло вчерашним супом и немного сыростью из ванной – вытяжка барахлила, а мастер сказал, что чинить её нет смысла, проще новую поставить, но это опять деньги. Я включила свет в коридоре, сняла пальто, разулась и прошла на кухню. Набрала в чайник свежей воды, поставила греться.
Вечерняя почта в телефоне – оповещение от банка о списании, реклама магазина стройматериалов, рассылка от бывшей коллеги, которая теперь занималась чем-то вроде ‘женских тренингов’ и присылала цитаты про внутреннюю силу. Я пролистала всё это, не вчитываясь. Потом зашла в приложение подсчёта расходов, куда я педантично записывала каждую трату с тех пор, как дочка взяла ипотеку и я решила, что нужно понимать, куда уходят деньги. Строчка ‘кафе’ с суммой ‘4240’ смотрелась как упрёк. Я добавила пометку: ‘ужин с К.’. Закрыла приложение и положила телефон экраном вниз.
Чайник закипел и отключился – быстро, без свиста и пара на всю кухню. Я насыпала в кружку чай из пакетика и залила кипятком. Пакетик был последний – коробка стояла на полке почти пустая. Завтра надо было идти в супермаркет. И за чаем, и за смесителем заодно. Я села за стол и стала пить чай. В тёмном окне отражалась моя кухня – полка с крупой в банках, полотенце на крючке.
Я думала о том, что чувствую себя не просто кошельком. Кошелёк достают, расплачиваются и убирают до следующего раза. Я была скорее предметом обстановки – вроде стула в кафе, на котором удобно сидеть и рассказывать о себе. Стул не должен высказываться, стул не должен иметь проблем и счетов, стул не должен хотеть сказать: ‘Знаешь, Кать, а мне тоже тяжело’. Катя – так её звали. Катя с тысячей подписчиков и дорогим косметологом. Катя, которая тридцать четыре года назад плакала в общежитии, потому что её бросил парень, а я сидела с ней до утра и варила макароны на плитке, спрятанной в тумбочке. Может быть, та Катя давно исчезла. Может, она исчезла тогда же, когда я перестала быть подругой и стала стулом.
Чай остыл. Я встала, вылила остатки в раковину и пошла в комнату. Там, на полке, лежала папка с документами – квитанции, гарантийные талоны, инструкции. Среди этого хозяйственного мусора я нашла то, что искала: старую записную книжку в кожаной обложке, которую не открывала года два. Пролистала до буквы ‘К’. Катя – телефон, записанный ещё семизначный, перечёркнутый, рядом новый, десятизначный, тоже перечёркнутый. И последний, без пометок, который она дала мне пару лет назад – я его так и не набрала ни разу, потому что мы всегда списывались в приложении для общения.
Я взяла телефон и открыла чат с ней. Последнее сообщение от неё: ‘Завтра в 17:00 в Глории. Не опаздывай!’ И смайлик-поцелуй. Моё сообщение: ‘Договорились. Буду’. Всё. Выше – её фотографии из отпуска четырёхмесячной давности. Мои ответы – ‘красота’, ‘чудесно выглядишь’, ‘а море тёплое?’.
Я набрала: ‘Кать, привет. По поводу сегодняшнего ужина’. Стёрла. Набрала: ‘Катя, знаешь, я хочу поговорить’. Снова стёрла. Потом просто закрыла чат и положила телефон на стол.
На следующий день в обеденный перерыв я пошла в супермаркет и купила чай – самый обычный, в коробке по сто пакетиков, и ещё пачку печенья, потому что дома кончилось.
Продавщица на кассе спросила, нужен ли пакет. Я сказала ‘да’, хотя пакет был у меня в сумке, – просто не хотела задерживать очередь. Пакет стоил пять рублей.
Я подумала, что пять рублей – это в восемьсот сорок восемь раз меньше, чем вчерашний счёт в кафе, и впервые за долгое время улыбнулась собственным мыслям. Потом перестала улыбаться, потому что ничего смешного тут не было.
На работе меня ждала стопка заявлений на отпуск за свой счёт. Завод работал в полсилы – заказов было мало, людей отправляли в вынужденные отпуска, и каждый, кто заходил ко мне в кабинет, спрашивал одно и то же: ‘А надолго это? А сокращения будут?’
Я отвечала честно: ‘Пока не планируется’. Слово ‘пока’ делало всю разницу, и люди уходили от меня с лицами, на которых читалось именно это ‘пока’.
Я привыкла к таким лицам. За двадцать три года работы в отделе кадров я видела их чаще, чем лица своих родственников.
В пятницу вечером я сидела на кухне и чистила картошку, когда зазвонил телефон. На экране высветилось ‘Катя’. Я вытерла руки о фартук и ответила.
– Привет! – голос у неё был бодрый, праздничный. – Слушай, я такая неловкая. Ты мне скажи, сколько там вышло в кафе? Я просто забыла спросить, а потом замоталась.
Я назвала сумму. Она ахнула.
– Так много? Ой, прости, я не думала, что так выйдет. Слушай, давай я тебе сейчас переведу. Или нет, знаешь что? Давай лучше в следующий раз я плачу. Пойдём куда-нибудь через недельку, а?
Я помолчала.
– Через недельку не получится, – сказала я спокойно. – У меня много работы.
– Ну через две, – легко согласилась она. – Ты скажи когда, я подстроюсь.
– Я скажу, – пообещала я. – Когда будет время.
Она засмеялась и сказала, что я трудоголик и что мне надо больше отдыхать, а потом рассказала, что записалась на очередную процедуру у косметолога, я не очень поняла, но кивала в трубку, пока чистила пятую картофелину. Когда разговор кончился, я положила телефон на стол и взялась за нож. Картофелина упала в кастрюлю с глухим стуком.
Вечером, когда суп был готов и разлит по тарелкам, я села за стол и открыла приложение с чатами. Нашла переписку с Катей. Нажала на три точки в углу экрана. Приложение спросило: ‘Заблокировать контакт?’ Я подержала палец над кнопкой ‘Да’ и нажала.
В тёмном окне отражалась кухня – полка с крупой, полотенце на крючке и я. Просто я.
Как вы думаете, когда дружба превращается в обслуживание чужого самолюбия и кто решает, в какой момент молчание становится соучастием в собственном обесценивании?
