— Ты пойми, Катя, это же не чужие люди. Это семья. Разве можно вот так, с порога, скандалить?
Я стояла в дверях собственной кухни и смотрела на мать. Мать сидела на моём стуле, за моим столом, в моей квартире. И говорила мне, что я скандалю.
За её спиной гудел накрытый стол. Тарелки с нарезкой, бутылки с соком, блюдо с пирогами. Запах жареного мяса висел под потолком. Из комнаты доносилась музыка, голоса, смех. Незнакомые голоса. Я не знала этих людей. Вернее, знала когда-то, в детстве, по именам и фотографиям в альбоме. Двоюродная тётя Рая из Воронежа. Её сын с женой. Ещё какая-то Люда, которая была подругой чьей-то мамы ещё в советское время.
Я вернулась с работы в половину восьмого. Ноги гудели так, что я на последнем пролёте держалась за перила. Голова болела с утра, с того момента, как Стрелков вызвал меня к себе и полтора часа объяснял, почему квартальный отчёт нужно переделать с нуля. Я всё это время стояла у его стола и кивала. Потом ещё три часа переделывала.
Я хотела домой. Я хотела снять туфли, залезть под плед, выпить чаю. Может, ни с кем не разговаривать до утра.
Я открыла дверь своей квартиры и услышала застолье.
— Мам, — сказала я тогда, в коридоре. — Что происходит?
— Ой, Катюша, хорошо, что пришла! Иди, переоденься, мы тебя ждали.
Я не пошла переодеться. Я стояла в пальто, с сумкой через плечо, и смотрела на людей в своей гостиной. Они смотрели на меня с тем особым выражением, которое бывает у гостей, застигнутых чужим неудовольствием. Немного виноватые, немного обиженные заранее.
— Тётя Рая приехала, — сказала мать. — Проездом. Я не могла не пригласить.
— Проездом, — повторила я. Голос у меня был ровный, потому что я ещё не понимала масштаба. — Из Воронежа в Москву проездом?
— Катенька, ну не здесь же. — Мать взяла меня за руку и потянула на кухню.
На кухне я увидела пакеты с магазинными чеками на столе. Не спрятанные, просто брошенные. Я взяла один чек. Потом второй. Потом открыла ящик стола, где у меня лежал конверт с деньгами. Конверт был там. Но он был пустой.
— Мам.
— Я возьму у тебя в долг, потом отдам. Ты же знаешь, у меня сейчас пенсия маленькая, а тут такой случай, я не могла.
— В конверте было двадцать восемь тысяч.
— Катя, ну не кричи.
— Я не кричу. Я говорю нормально. В конверте было двадцать восемь тысяч рублей. Это была вся моя зарплата за этот месяц. Из неё десять тысяч нужно было внести на ипотеку в понедельник. Ещё семь я записала на врача, мне нужно к ортопеду, я уже три месяца откладываю. И остальное на зимние сапоги, потому что мои совсем развалились.
Мать молчала. Она смотрела куда-то мимо меня, в окно.
— Сколько ты потратила?
— Ну… там немного осталось, наверное. Я не считала.
Я подняла чеки со стола. Мясо, сыр, колбаса, торт, пироги из кулинарии, сок, конфеты. Итого. Итого там было написано столько, что я закрыла глаза и несколько секунд просто дышала.
— Двадцать две тысячи триста, — сказала я. — Ты потратила двадцать две тысячи триста рублей на людей, которых я не приглашала, в мою квартиру, без моего разрешения.
— Это твоя тётя Рая!
— Мам. Я не видела тётю Раю пятнадцать лет.
— Это не повод встречать родню как чужих!
— Я её не встречаю. Ты её встретила. В моей квартире. На мои деньги.
Мать наконец посмотрела на меня прямо. У неё было то выражение, которое я знала с детства. Не виноватое. Обиженное. Как будто я сделала что-то не то.
— Ты всегда была скупой, — сказала она. — Всегда. Ещё маленькой не любила делиться.
Я тридцать четыре года. Меня зовут Катя Соловьёва. Я живу одна в однушке на севере Москвы, которую купила три года назад и за которую плачу ипотеку. Я работаю экономистом в строительной компании. Я зарабатываю не много и не мало. Деньги считаю, да. Потому что если не считать, то в понедельник мне нечем будет платить за квартиру, которая числится моей только на бумаге, пока я не выплачу ещё четыре миллиона.
Мать приехала ко мне три недели назад. Временно. У неё дома шёл ремонт, точнее, она сама затеяла переклеить обои в двух комнатах и наняла мастеров. Временно растянулось. Мастера нашли какой-то изъян под старыми обоями, потом ещё один. Мать звонила каждый день и рассказывала, как всё сложно. Я слушала, предлагала помочь деньгами, говорила, что может, лучше остановить ремонт. Мать говорила, что уже скоро, ещё немного.
Три недели. Я жила на цыпочках в собственной квартире. Вставала тихо, чтобы не разбудить мать. Готовила с оглядкой, потому что мать не ела лук. Возвращалась с работы и слушала полтора часа про соседей, про погоду, про политику, про то, что я мало звоню, хотя мы живём в одной комнате.
Три недели я терпела. Потому что это мать. Потому что она одна. Потому что так надо.
А сейчас стояла на своей кухне перед пустым конвертом и думала о том, что в понедельник мне нечем платить ипотеку.
— Скупой, — повторила я. — Хорошо. Пойдём.
— Куда?
— К гостям. Пойдём.
Я вышла из кухни в гостиную. Там за столом сидели шесть человек. Тётя Рая, крупная женщина с перекрашенными волосами. Рядом с ней мужчина лет сорока пяти, наверное, её сын, и молодая женщина в бусах. Ещё трое, которых я вообще не могла опознать. Они посмотрели на меня с той же смесью вины и обиды.
— Добрый вечер, — сказала я. — Меня зовут Катя. Я здесь живу.
— Катенька, ну что ты, — начала мать.
— Подожди.
Мать замолчала. Она умела замолчать, когда слышала в моём голосе что-то, что её останавливало. Не злость. Что-то холоднее злости.
— Я рада вас видеть, — продолжала я. Это была неправда, но я говорила спокойно. — Я просто хочу сказать вам сразу, что не знала о вашем визите. И что сейчас мне нужно поговорить с мамой. Если вам нужно время, чтобы собраться…
— Катя! — Голос матери стал громким и высоким. Тот самый голос, от которого у меня в животе всегда что-то сжималось. — Что ты несёшь? Люди только сели!
— Я знаю, — сказала я. — Поэтому прошу ещё немного времени.
Я вернулась на кухню. Мать шла за мной. Я слышала, как она дышит.
— Ты хочешь опозорить меня перед всеми? — спросила она, как только дверь закрылась.
— Нет. Я хочу понять, как мне платить ипотеку в понедельник.
— Найдёшь как-нибудь! Займёшь!
— У кого?
— Ну… у подруги своей. У Насти.
— Настя сама в ипотеке. Мам, ты не можешь брать мои деньги без спроса. Это не просто деньги, это платёж за квартиру. Если я не внесу в понедельник, будет штраф. И это запись в кредитной истории.
— Господи, ну какая история! Ты вечно преувеличиваешь!
— Я не преувеличиваю. Я тебе объясняю, как это работает.
— Ты мне объясняешь! — Мать почти засмеялась. Нехорошим таким смехом. — Мне, своей матери, которая тебя вырастила, ты объясняешь!
— Мам, то, что ты меня вырастила, не даёт тебе права брать мои деньги.
Она смотрела на меня так, как будто я сказала что-то непристойное. Как будто я нарушила какой-то закон природы. В её глазах было настоящее изумление. Не злость, сначала именно изумление. Что я вообще такое говорю.
— Это семья, — сказала она. — Ты понимаешь? Семья. Тётя Рая не была в Москве три года. Я что, должна была отправить её есть в кафе?
— Можно было сказать мне заранее. Я бы подготовилась. Может, я бы тоже была рада её увидеть. Но ты не спросила.
— Потому что ты бы отказала!
— Скорее всего, да. Потому что у меня нет сейчас денег на застолье. Но это был бы мой выбор.
— Твой выбор! — Она всплеснула руками. — Слышите, какой выбор! Это её квартира, её деньги, её выбор! А то, что люди приехали, что они живые, что нужно принять по-человечески!
— Мам. Стоп.
— Что стоп?
— Ты сейчас говоришь так, как будто я сделала что-то плохое. Но ты взяла мои деньги без спроса. Именно ты. И теперь объясняешь мне, что я не права.
Она молчала. За дверью слышались голоса. Кто-то из гостей смеялся.
— Я возьму у тебя в долг, — повторила она. Тише теперь. — Верну с пенсии.
— С пенсии в восемнадцать тысяч ты отдашь мне двадцать две тысячи триста рублей. Когда?
— Ну, постепенно.
— К понедельнику?
Она не ответила.
Я стояла и смотрела на неё. Она была в нарядной кофте, той синей с цветами, которую надевала по особым случаям. Причёсана, даже подкрашена немного. Она готовилась к этому вечеру. Она ждала его. Ей было хорошо, пока меня не было.
И мне вдруг стало очень устало. Не злобно, не обидно. Просто устало. Как бывает, когда несёшь что-то тяжёлое слишком долго и вдруг понимаешь, что уже давно нельзя дотянуться до земли, чтобы поставить.
— Ладно, — сказала я.
— Что ладно?
— Иди к гостям.
— Катя…
— Иди к гостям, мам. Я сейчас.
Она постояла ещё секунду, потом вышла. Я слышала, как она говорит в комнате что-то успокоительным тоном. Слышала, как кто-то отвечает. Потом снова засмеялись.
Я стояла у кухонного окна. За стеклом был двор. Фонарь. Скамейка. Ветки тополя, уже без листьев, потому что октябрь. Холодный, серый октябрь, который я вообще никогда не любила.
Я думала про понедельник. Я думала про банк. Про штраф, который будет небольшим, но неприятным. Про кредитную историю. Про ортопеда, к которому я не попаду ещё неизвестно сколько. Про сапоги, в которых дырка в правом каблуке уже так заросла клеем, что клей сам начинает отходить.
Потом я думала про мать. Про то, как она сидела на моём стуле и говорила, что я скупая. Про то, как она смотрела на меня изумлённо, когда я сказала про выбор. Про то, что она даже не извинилась. Не попыталась. Даже в мыслях у неё, кажется, не было такого варианта.
Я попыталась вспомнить, было ли когда-нибудь по-другому. Не в смысле вот таких больших историй. В смысле маленького. Чтобы она сказала «прости» и имела в виду это. Чтобы она услышала, что мне неудобно, и остановилась.
Я вспомнила, как в девятом классе у меня была лучшая подруга Маша. Мать не любила Машу, говорила, что она плохо на меня влияет, что из-за неё я не занимаюсь. Однажды мать прочитала мою переписку с Машей. Просто взяла и прочитала. Я тогда пришла домой и увидела, что мать сидит с распечатанными листами. В то время была такая функция, через домашний компьютер. Я не знала, что она так умеет.
Я помню своё тогдашнее чувство. Не злость. Что-то ещё хуже. Ощущение, что нет такого места, которое только твоё.
Мать тогда не извинилась тоже. Она сказала, что обязана знать, с кем общается её дочь.
Я залила чайник. Просто чтобы что-то делать. Вода в кране была холодной, и это было хорошо.
— Катя. — Мать снова зашла на кухню. За ней в дверях маячила тётя Рая. — Ну выйди к людям. Неудобно же. Рая специально…
— Мам, дай мне минуту.
— Ты уже полчаса тут стоишь.
— Пять минут.
— Катенька, — подала голос тётя Рая из дверей. У неё был сочувствующий голос. Такой, от которого хочется захлопнуть дверь. — Ты устала, я понимаю. Работа, всё это. Но мы же родня…
— Тётя Рая, я вас не виню, — сказала я. Это была правда. — Вы не знали.
— Ну вот и ладно. Выходи, поешь, у нас так хорошо посидели…
— Подождите немного.
Рая замолчала. Мать смотрела на меня с тем выражением, которое я называла про себя «лицо перед скандалом». Чуть прищуренные глаза, сжатые губы. Она уже решала, как это всё повернуть.
— Ты хочешь скандала, — сказала она. Не спросила. Констатировала.
— Нет.
— Тогда выходи к столу. Держи марку. Ты взрослый человек.
«Держи марку.» Это была её любимая фраза. В детстве, в юности, сейчас. Держи марку перед учителями. Перед соседями. Перед тётей Раей из Воронежа. Всю жизнь держи марку, а внутри пусть будет что угодно, это никого не касается.
— Мам, — сказала я. — Я не буду выходить к столу. Не сегодня. Извини.
— Что.
— Я не буду делать вид, что всё хорошо, когда всё нехорошо. Мне нужно разобраться с деньгами. Мне нужно подумать.
— Катерина.
Она назвала меня полным именем. Это был другой уровень разговора.
— Да, мам.
— Ты сейчас серьёзно?
— Да.
Она посмотрела на меня долго. Потом на тётю Раю. Потом снова на меня. Потом сказала тихо, но так, что каждое слово было как гвоздь:
— Ты эгоистка. Ты всегда была эгоисткой. Я тебя растила одна, я всё тебе отдала, а ты вот так.
Я не ответила. Я знала этот счёт наизусть. Она растила меня одна, отец ушёл, когда мне было три года. Я никогда не сомневалась в том, что это было тяжело. Я никогда не говорила, что это было легко. Но этот счёт мать предъявляла при каждом случае, когда я не делала то, что она хотела. Он был бесконечный, этот счёт. Его нельзя было выплатить.
— Можно тебя попросить выйти на минуту? — сказала я тёте Рае.
Рая вышла, не сразу, но вышла.
Мы остались вдвоём.
— Мам, ты взяла мои деньги без спроса, — сказала я снова. Спокойно, ровно, потому что это было главное и я не хотела, чтобы оно утонуло в другом. — Это нельзя объяснить тем, что ты меня растила. Это просто нельзя.
— Я же сказала, что верну.
— Ты не можешь вернуть к понедельнику. Значит, у меня будет просрочка по ипотеке.
— Ну, один раз!
— Мам. Послушай, что ты говоришь. Ты говоришь «ну, один раз», как будто это ерунда. Но это не ерунда. Это моя квартира. Я её три года выплачиваю. Каждый месяц. Я ни разу не пропустила платёж.
Она молчала.
— Я не знаю, как мне решить это к понедельнику, — продолжала я. — Может, попрошу аванс у бухгалтера. Может, займу у кого-то. Не знаю. Но я точно знаю, что этого не должно было случиться.
Мать зашевелилась. Она открыла рот, закрыла. Снова открыла.
— Ты всё равно скандалишь.
— Нет. Я разговариваю с тобой.
— Перед людьми!
— Тётя Рая вышла.
— Они всё слышат!
— Возможно.
— И тебе не стыдно!
Вот тут что-то во мне сдвинулось. Не взорвалось, не прорвалось. Просто сдвинулось. Как будто что-то встало на другое место и уже не могло вернуться обратно.
— Нет, — сказала я. — Мне не стыдно. Стыдно должно быть тебе. Ты взяла мои деньги без спроса. Ты устроила вечеринку в чужой квартире. Ты не предупредила меня. Ты сидишь здесь уже три недели, и я ни разу не сказала тебе, что мне некомфортно, потому что не хотела обижать. А сейчас ты говоришь мне, что я скандалю. Нет, мам. Не я.
Мать побледнела. Потом порозовела. Глаза у неё стали влажными, и я знала, что это сейчас будет. Слёзы. Они всегда появлялись в нужный момент. Я не думала, что она делала это специально. Просто так работало.
— Я старалась, — сказала она. Голос задрожал. — Я хотела сделать как лучше. Чтобы тебе не было одиноко. Чтобы в доме были люди, тепло…
— Мам. Я устала. Мне нужно побыть одной.
— Да куда ты пойдёшь одна? Здесь твой дом!
— Я знаю. Но прямо сейчас мне нужно выйти. Немного.
Я взяла с вешалки куртку. Не пальто, просто лёгкую куртку, хотя на улице было градусов восемь. Вышла за дверь. Закрыла её за собой.
На лестничной клетке было тихо. Пахло старой краской и немного подъездным холодом. Я прислонилась к стене рядом с лифтом и закрыла глаза.
Изнутри доносился приглушённый голос матери. Потом чей-то ещё голос. Потом смех, снова смех, как будто ничего не случилось.
Я сползла по стене и села на ступеньку.
Это была нелепая поза. Я сидела на грязной ступеньке лестницы в октябре в лёгкой куртке и думала о том, что у меня нет денег на ипотеку и некуда идти, потому что моя собственная квартира занята чужими мне людьми, которых туда привела моя мать.
Я не плакала. Я просто сидела.
Не знаю, сколько прошло времени. Может, десять минут. Может, двадцать. Наверху хлопнула дверь. Шаги по лестнице, сверху, со второго этажа, а я была между первым и вторым. Шаги остановились.
— Катя?
Я подняла голову. На площадке стоял Андрей. Сосед сверху. Мы виделись несколько раз в лифте, здоровались, иногда перекидывались парой слов про погоду или про то, что управляющая компания снова не вывезла мусор вовремя. Он работал, кажется, в какой-то проектной организации. Лет сорока или чуть меньше. Невысокий, аккуратный, всегда немного задумчивый.
— Привет, — сказала я.
Он посмотрел на меня. На ступеньку. На мою куртку.
— Всё в порядке?
— Да, — сказала я. Потом подумала секунду и добавила: — Нет. Но ничего страшного.
Он не ушёл. Спустился на несколько ступеней и сел рядом, не вплотную, но рядом. Достал из кармана телефон, посмотрел на него и убрал. Как будто проверил время и решил, что время есть.
— Если хочешь поговорить, — сказал он, — я здесь.
— Не хочу. Спасибо.
— Хорошо.
Мы помолчали. Снизу был слышен чей-то разговор, с первого этажа. Из-за моей двери всё ещё доносилась музыка.
— У тебя гости? — спросил он, кивнув на мою дверь.
— У матери гости, — сказала я. — В моей квартире. На мои деньги.
Он не стал делать вид, что не услышал. И не стал говорить «ну, бывает» или «она, наверное, хотела как лучше». Он просто кивнул. Медленно, как будто понял что-то.
— Плохо, — сказал он просто.
— Да, — согласилась я.
— Там есть что-то, что нужно срочно решить? Или можно подождать до утра?
Неожиданный вопрос. Практический. Я подумала.
— До утра подождать можно. Если только… в понедельник у меня платёж по ипотеке. У меня нет на него денег. Мать потратила.
Он снова кивнул.
— Сколько нужно?
— Нет, — сказала я сразу.
— Почему нет?
— Потому что я не буду занимать у соседа, которого почти не знаю.
— Ты же занимала бы у подруги.
— Это другое.
— Почему?
Я хотела объяснить. Потом подумала, что объяснение будет длинным и немного смешным. Потому что «я не хочу быть должна» и «это неловко» и «а вдруг это изменит что-то между нами», хотя между нами вообще ничего нет, только соседство. Это всё звучало бы странно.
— Потому что так, — сказала я.
— Понятно. Ладно. Предложение остаётся открытым.
Мы снова помолчали.
— Она часто так делает? — спросил он. Без давления. Просто спросил.
— Нет, — сказала я. Потом поправила себя: — Не так масштабно. Но вот это ощущение, что моё как будто не совсем моё, что я должна, что если я говорю «нет», то я плохая, это… да, это часто.
— Угу, — сказал он.
— У тебя так же?
Он чуть улыбнулся.
— Нет. Мои родители очень спокойные. Но я наблюдал подобное со стороны. У бывшей жены с её семьёй.
— Понятно, — сказала я. Потом добавила: — Прости, что спросила личное.
— Нормально. Ты сидишь на лестнице в октябре, ты можешь спрашивать что хочешь.
Я засмеялась. Тихо, немного удивлённо. Не ожидала, что смогу смеяться прямо сейчас.
— Слушай, — сказал он. — Это не моё дело, конечно. Но ты понимаешь, что тебе не обязаны… вот это всё?
Я посмотрела на него.
— В смысле?
— В смысле что то, что человек твоя мать, не значит, что ты обязана позволять ей всё. Что бы она ни говорила. Про семью, про долг, про то, что она тебя растила.
— Я понимаю это головой, — сказала я.
— А не головой?
Пауза.
— Не головой сложнее.
— Да, — согласился он. — Это всегда так.
Я смотрела на перила. На облупившуюся краску, серую под жёлтым светом лестничной лампочки. Этот подъезд был старый. Дом семидесятого года. Я купила эту квартиру потому, что она была по деньгам, и потому, что мне понравились высокие потолки и то, что окна выходят во двор, а не на дорогу. Потом я узнала, что в старых домах трубы часто текут и плитку в ванной переклеивали, видимо, сами жильцы, потому что она лежала неровно. Но потолки были хорошие. Три метра.
— Мне надо туда зайти, — сказала я. Не к нему, скорее сама себе.
— Да.
— И сказать им, чтобы уходили.
— Скорее всего.
— Это будет неприятно.
— Вероятно.
— Мать обидится.
— Ей не привыкать, я так понимаю.
Это было резко. Но не неправда.
— Ты поднимешься или подождёшь? — спросил он.
— Поднимусь. Просто ещё минуту.
— Хорошо.
Он встал, но не ушёл. Остался стоять рядом. Не говорил ничего. Просто был рядом. Я не знала, как это назвать. Это было похоже на то, как бывает, когда кто-то держит фонарик, пока ты ищешь ключи в темноте. Не лезет, не советует, просто светит.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
— Нет, правда. За то, что сел рядом.
— Это несложно.
Я встала. Отряхнула куртку. Посмотрела на свою дверь. За ней было слышно, что музыка стала тише. Может, уже заканчивали. А может, просто убавили звук.
— Если понадоблюсь, — сказал Андрей, — стучи. Двадцать третья квартира.
— Я знаю.
— Тогда ладно.
Он пошёл вниз. Не вверх, к себе, а вниз. Наверное, собирался выйти по какому-то своему делу. Я смотрела, как он идёт, пока не скрылся за поворотом лестницы. Потом повернулась к своей двери.
Ключ в замке повернулся легко. Дверь открылась.
В коридоре меня встретил запах жареного и гул голосов. Музыка играла, но тихо. Кто-то в комнате говорил про дачный участок. Я сняла куртку, повесила на крючок. Потом прошла в гостиную.
Все были на месте. Тётя Рая, её сын с женой, трое незнакомых. Мать сидела в кресле, которое я обычно ставила у окна для чтения. Она посмотрела на меня. В её взгляде был вопрос и одновременно предупреждение.
Я прошла к колонке, которая стояла на полке. Нашла кнопку. Выключила музыку.
Стало тихо.
— Катя, ты что…
— Подождите, — сказала я. Спокойно, но так, чтобы услышали все. — Пожалуйста, подождите минуту.
Все замолчали. Смотрели на меня.
— Я хочу сказать вам кое-что, — продолжала я. — Без злости. Просто как есть. Я сегодня вернулась с работы и узнала, что в моей квартире вечеринка, о которой я не знала. Это неожиданно и неудобно. Я понимаю, что вы не виноваты в том, что вас пригласили без моего ведома. Но я прошу вас сейчас закончить вечер. Пожалуйста.
Пауза. Долгая.
— Это что, значит, уходите? — спросил мужчина средних лет, сын тёти Раи. Голос у него был ровный, без агрессии, скорее удивлённый.
— Да, — сказала я.
— Катерина, — произнесла мать. Голос у неё дрожал.
— Мам, я говорю гостям.
— Ты… ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю.
Тётя Рая встала первой. Медленно, с достоинством. Она была женщина с характером, это чувствовалось. Она не стала ругаться. Она сказала только:
— Ну что ж. Спасибо за гостеприимство, Лида.
Это было сказано матери, не мне. Как будто я была чем-то вроде погоды. Природным явлением, которому нет смысла предъявлять претензии.
— Рая, подожди, — сказала мать. Она встала, шагнула к ней. — Это недоразумение. Катя просто устала. Посиди ещё…
— Нет, — сказала я. Тихо, но чётко. — Не посиди ещё. Я прошу вас уйти.
Мать обернулась ко мне с таким лицом, что на секунду я почувствовала старый детский страх. Тот, от которого хотелось отступить, сказать «ладно, ладно, я просто пошутила, оставайтесь». Я не отступила.
Трое незнакомых вставали молча. Надевали куртки, не говоря ничего. Сын тёти Раи помогал жене. Атмосфера была такая, как бывает, когда фильм внезапно заканчивается на середине и зал не знает, аплодировать или нет.
— Это позор, — сказала мать. Теперь тихо, только для меня. — Ты опозорила меня.
— Мам, иди, проводи гостей.
— Ты опозорила всю семью.
— Мам.
Она ушла в коридор. Слышно было, как там прощаются, какие-то слова, чей-то приглушённый голос. Тётя Рая что-то сказала матери, я не разобрала. Потом хлопнула дверь. Потом ещё раз.
Я стояла посреди своей гостиной и смотрела на стол. На остатки еды, на бокалы, на салфетки. На чужое застолье в моём доме.
Мать вернулась. Встала в дверях гостиной.
Мы смотрели друг на друга.
— Ты понимаешь, что только что сделала? — спросила она.
— Да, — сказала я.
— Ты выгнала людей.
— Да.
— Родственников.
— Мам, Рая для меня не родственник. Я видела её один раз в десять лет.
— Это не имеет значения!
— Для меня имеет.
— Ты эгоистка! — Голос у неё сорвался. Не в плаче, в злости. Настоящей, не наигранной. — Ты думаешь только о себе! О своей ипотеке, о своих деньгах, о своём комфорте! А про людей, про семью, про то, что нужно держаться вместе, это тебя не интересует!
— Семья не держится тем, что один человек терпит всё, что на него сваливают.
— Что на тебя «сваливают»! Господи, ты слышишь себя?
— Слышу.
— Ты невозможна. — Она покачала головой. — Ты просто невозможна.
— Возможно.
Она ушла в спальню. Ту самую, где обычно сплю я. Мать занимала мою спальню, пока жила у меня. Я спала на диване в гостиной. Три недели на диване. Я не возражала, потому что у матери спина.
Я слышала, как закрылась дверь. Не хлопнула, а именно закрылась. Тихо и определённо.
Я начала убирать со стола. Не потому что мне нужно было это делать прямо сейчас, а потому что руки должны были чем-то заниматься. Складывала тарелки, выносила в кухню. Убирала остатки еды в холодильник. Мыла посуду под горячей водой.
Где-то к полуночи квартира была прибрана.
Я легла на диван, не раздеваясь. Смотрела в потолок.
Три метра потолок. Я купила эту квартиру в том числе из-за него. Есть что-то успокаивающее в высоком потолке. Просторно как-то. Не давит.
Я думала о том, что завтра надо будет поговорить с матерью. Не ругаться, не объяснять заново то, что она не хочет слышать. Просто сказать то, что я решила. Пока она была в спальне, пока я мыла посуду, я это решила. Тихо, без драмы, как будто это просто следующий шаг, который давно нужно было сделать.
Завтра мать поедет домой. Ремонт не ремонт, закончился или нет. Это её дело. Моё дело это моя квартира.
Я уснула под утро, когда за окном только начинало светать.
Утром мать не выходила долго. Я сварила кофе, сидела за кухонным столом. Слышала, как она встаёт, ходит в ванную, чем-то шуршит в спальне. Потом дверь открылась.
Она вышла в халате, причёсанная. Посмотрела на меня. Я налила ей кофе молча.
Она села напротив.
— Ты по-прежнему так думаешь? — спросила она.
— О чём именно?
— Что я не права.
— Да, мам. По-прежнему.
Она взяла кружку. Молчала.
— Я хочу тебя попросить сегодня поехать домой, — сказала я.
— Там ещё ремонт.
— Ремонт, наверное, уже закончился или почти закончился. Ты три недели здесь. Позвони мастерам, узнай.
— Катя.
— Мам. Я не злюсь на тебя. Правда. Но мне нужно жить в своей квартире.
— Я мешаю тебе жить?
Вопрос был почти риторический, с интонацией обиды. Но я ответила честно.
— Да. Немного.
Она смотрела на меня так, как будто я ударила её.
— Ты это серьёзно.
— Да. И это нормально. Это не значит, что я тебя не люблю. Это значит, что нам двоим в однушке тесно. Любым двум взрослым людям.
— Я же твоя мать.
— Ты моя мать. И при этом нам тесно. Одно не отменяет другое.
Она встала. Пошла к окну. Стояла спиной ко мне.
— Ты хочешь сказать, что я тебе больше не нужна.
— Нет. Я хочу сказать, что мне нужно пространство.
— Одно и то же.
— Нет, мам. Не одно и то же.
Она повернулась. Глаза у неё были сухие. Это меня удивило немного. Я ожидала слёз.
— И что дальше?
— Дальше ты едешь домой. Мы созваниваемся. Видимся, когда нам обоим удобно. Я помогаю деньгами, когда могу. Не всегда, не по первому требованию. Когда могу. И когда ты спрашиваешь, а не берёшь.
— Это какие-то правила.
— Да. Правила.
— Для матери и дочери.
— Да.
Она помолчала. Потом сказала:
— Когда я была молодой, мы так не жили. Семья была семья. Всё вместе. Двери не закрывались.
— Я знаю. Ты мне рассказывала.
— И тебе не кажется, что это было лучше?
Я подумала честно. Не для того, чтобы согласиться или возразить. Просто подумала.
— Не знаю, — сказала я. — Может, для кого-то лучше. Для меня нет.
Она кивнула. Медленно.
— Ладно, — сказала она.
— Ладно?
— Позвоню мастерам. Если закончили, поеду сегодня.
Я не ожидала, что она сдастся так быстро. Я ждала ещё один раунд. Она часто уходила в молчаливую обиду, а потом возвращалась с новыми аргументами. Но сейчас она просто сказала «ладно» и пошла в спальню собирать вещи.
Я сидела с кофе и не знала, что думать.
Может, она устала тоже. Может, она поняла что-то. Может, ничего не поняла, а просто решила, что спорить сейчас бесполезно, а потом разберётся.
Не знаю.
Она уехала в три часа дня. Такси, чемодан, пакеты. В коридоре она поцеловала меня в щёку. Сухо, быстро.
— Звони, — сказала она.
— Позвоню, — ответила я.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре своей квартиры. Одна. Тихо. Никаких голосов, никакой музыки. Пахло кофе и немного осенью, потому что я утром открывала форточку.
Я прошлась по квартире. По кухне, по гостиной, заглянула в спальню. Кровать была застелена ровно. Мать всегда аккуратно застилала кровать, этого у неё не отнять. На тумбочке стоял стакан с водой, который она, видимо, забыла убрать.
Я взяла стакан, вылила воду, поставила в раковину.
Потом легла на свою кровать. Первый раз за три недели. Вытянулась. Смотрела в потолок.
Три метра. Хороший потолок.
Я не чувствовала победы. Я не чувствовала освобождения, как бывает в книгах, когда герой наконец решается на поступок и ему становится легко. Мне было просто. Не легко, не тяжело. Просто.
Может, это и есть нормально.
Про деньги я решила на следующий день. Позвонила в бухгалтерию, объяснила, что нужен аванс. Там не были рады, но дали. Стрелков смотрел на меня утром понедельника с видом человека, который хочет спросить, в чём дело, но не спрашивает. Я ничего не объясняла.
Платёж внесла день в день.
Про ортопеда договорилась через месяц. Оказалось, что с левым голеностопом есть небольшая проблема. Не серьёзная, но нужна была стелька. Стоило это гораздо дешевле, чем я думала.
Сапоги купила в конце октября. Чёрные, на низком каблуке, в небольшом магазине рядом с работой. Шла в них домой и думала, что хорошие сапоги это, оказывается, очень важно. Гораздо важнее, чем кажется, когда ходишь в дырявых.
С матерью я созванивалась. Один-два раза в неделю. Разговоры были короткими. Мать рассказывала про ремонт, который к тому времени завершился, про соседей, про свои дела. Иногда она пробовала что-то. Намекала, что ей одиноко. Говорила про Новый год, что неплохо бы встретить вместе. Я говорила, что посмотрим, что нужно подумать.
Она не приезжала. Я не приглашала.
Один раз, в ноябре, она попросила денег на зубного врача. Я спросила, сколько. Она сказала. Я отправила ровно столько, сколько она попросила. Ни рубля больше. Она не сказала спасибо. Я не ждала.
Андрей.
Мы встречались в подъезде. В лифте. Иногда во дворе. Он всегда здоровался. Иногда мы говорили о чём-то коротко, ни о чём. Про управляющую компанию. Про то, что зима в этом году ранняя. Я думала о том, что хочу поблагодарить его нормально, не тем «спасибо» на лестничной клетке в октябре.
Случай представился в декабре.
Я возвращалась из магазина с тяжёлыми пакетами. Он открыл передо мной подъездную дверь, помог донести до лифта. Мы поехали вместе. На моём этаже я сказала:
— Зайдёшь на чай? Я хотела сказать тебе кое-что.
Он поднял брови чуть-чуть.
— Зайду.
Мы сидели на кухне. Я сварила чай, достала печенье. Он оглядывался, как оглядываются люди в чужом доме, без любопытства, просто привыкая к пространству.
— Я хотела сказать спасибо, — начала я. — За октябрь. За то, что сел рядом. Это помогло, как ни странно.
— Я просто сидел, — сказал он.
— Вот именно. Просто сидел и не говорил, что мне нужно делать. Это редкость.
Он усмехнулся.
— Ну.
— Как ты? — спросила я.
— Нормально. Работы много. В этом году проект интересный, но большой.
— Ты архитектор?
— Проектировщик. Промышленные здания в основном.
— Я не знала.
— Ты и не спрашивала.
— Это правда.
Мы пили чай. Разговор шёл как-то сам. Про работу, про город, про то, что дом старый и в нём каждый год что-то нужно чинить. Он рассказал, что живёт тут уже семь лет. Я сказала, что три. Он спросил про потолки, я сказала, что это было главным аргументом. Он засмеялся и сказал, что понимает.
— Мама как? — спросил он в какой-то момент.
— Дома. Мы звоним иногда.
— Лучше стало?
— По-другому стало. Не знаю, лучше ли. Спокойнее.
— Это уже что-то.
— Да. Это уже что-то.
Он ушёл через час. В дверях обернулся.
— Если что, я в двадцать третьей.
— Я помню, — сказала я.
Он кивнул и пошёл вверх по лестнице.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней. Смотрела на свою прихожую. Вешалка с куртками. Зеркало. Коврик у двери, который я купила, когда въехала, синий с мелким орнаментом.
Это мой дом.
Не крепость, не убежище, не место, куда приходят только потому, что больше некуда. Дом.
Ещё через месяц я пришла к нему и отдала десять тысяч рублей.
— Ты же сказала, что не будешь занимать, — напомнил он.
— Не заняла. Это просто. Считай подарком.
— За что?
— За октябрь.
Он помолчал.
— Катя, я не возьму.
— Андрей.
— Не возьму. Я же правда просто сидел.
Я убрала деньги в карман.
— Тогда ужин, — сказала я. — Я приготовлю. Ты придёшь?
Он посмотрел на меня. Долго.
— Приду, — сказал он.
Это был февраль. За окном шёл снег, первый настоящий снег за всю зиму. Я шла к себе по лестнице и думала, что надо купить ещё вина и проверить, есть ли сливочное масло, без него соус не получится.
Прошло полгода с того октябрьского вечера.
Мать позвонила в начале апреля. Голос у неё был обычный, ни хороший ни плохой, просто обычный.
— Как ты? — спросила она.
— Хорошо. Работа, ипотека, всё как обычно.
— Ешь нормально?
— Ем нормально.
— К врачу ходишь?
— Была в марте у ортопеда. Всё хорошо.
Пауза.
— Я вот думаю летом к Рае съездить, в Воронеж, — сказала она. — Может, со мной поедешь?
Я помолчала.
— Посмотрим, мам. Летом скажу.
— Ну ладно. Не обязательно, просто подумала.
— Хорошо.
— Ну, всё тогда. Не буду мешать.
— Ты не мешаешь. Просто я скоро ухожу.
— Куда?
— По делам.
Это была правда. Андрей ждал меня внизу, мы собирались в кино. Не специально, просто он сказал, что есть интересный фильм в том кинотеатре, который рядом с метро, и спросил, хочу ли я. Я сказала, что хочу.
— Ладно, — сказала мать. — Тогда звони.
— Позвоню.
— Катя.
— Да.
— Я… — Она остановилась. Секунду, две. — Ничего. Пока.
— Пока, мам.
Я убрала телефон. Взяла куртку с вешалки. Посмотрела в зеркало. Обычное лицо, обычный вечер. За окном апрель, светло до половины восьмого, и это хорошо после долгой зимы.
Я выключила свет в прихожей.
Потом включила снова. Вернулась на кухню, проверила, что плита выключена. Выключена. Хорошо.
Вышла из квартиры, закрыла дверь.
На лестничной клетке пахло, как всегда, старой краской и немного весной, потому что кто-то на первом этаже, кажется, открыл окно.
Я спускалась по ступенькам. Мимо той ступеньки, на которой сидела в октябре. Она была обычной ступенькой. Ничем не отличалась от других.
Снизу донёсся голос:
— Катя, ты идёшь?
Я перегнулась через перила.
— Иду.
— Фильм начинается через сорок минут.
— Успеем.
— Ты всегда так говоришь, а потом мы садимся уже после рекламы.
— Зато рекламу не смотрим.
— Это называется «оптимизация».
— Именно.
Я улыбнулась. Пошла вниз.
Дверь подъезда была открыта настежь. На улице было прохладно, но уже по-весеннему, с тем запахом, который бывает только в апреле. Земля оттаивает, что ли. Или просто воздух другой.
Андрей стоял у двери и смотрел на меня.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Мать звонила.
— И?
— Обычно.
— Это хорошо или плохо?
Я подумала секунду.
— Просто обычно, — сказала я. — Не хорошо и не плохо. Просто.
Он кивнул.
— Тогда идём?
— Идём.
Мы пошли по двору к улице. Фонари ещё не зажглись, хотя уже темнело. Апрель такой. То светло, то темно, то снег, то солнце. Никогда не угадаешь.
Я шла и думала про мать. Про то, что она почти сказала что-то и не сказала. Может, попросила прощения внутри себя. Может, нет. Я не знала, и, как ни странно, это уже не так сильно меня занимало.
Я думала про свою квартиру. Про то, что три недели назад покрасила стену в гостиной. В тёмно-зелёный, как хотела давно. Мать бы сказала, что это мрачно. Мне нравится.
Про то, что в следующем месяце очередной платёж, и он будет, потому что деньги на месте, в конверте, в ящике стола. Точнее, уже не в конверте, я завела карточку для ипотечного счёта. Надёжнее.
Про то, что лето ещё не наступило, и я ещё не ответила матери про Воронеж, и, может, так и не отвечу до самого лета. Посмотрим.
Андрей шёл рядом. Не говорил ничего. Просто шёл.
Где-то в конце двора кто-то запускал велосипед, первый раз после зимы, это чувствовалось по скрипу. Дерево у забора стояло с набухшими почками. Не распустились ещё, но уже собираются.
Скоро.
— Слушай, — сказал Андрей вдруг.
— Что?
— Ничего. Просто так.
Я посмотрела на него.
— «Просто так» не бывает.
— Бывает, — сказал он. — Иногда просто хочется сказать что-нибудь, и ничего конкретного нет. Просто чтобы ты знала, что я здесь.
Я не ответила сразу. Мы дошли до ворот двора. За ними была улица, машины, фонари уже зажглись на проспекте, хотя во дворе ещё нет.
— Я знаю, — сказала я наконец.
— Хорошо.
Мы вышли на улицу.
