— Сколько там осталось?
Елена не сразу ответила. Она стояла у плиты, помешивала гречку, и вопрос мужа как будто прилетел из другой комнаты, хотя Сергей сидел прямо за её спиной, за кухонным столом, с телефоном в руках.
— Чего осталось? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ну, в этом твоём Риме. На счёте.
Она обернулась. Сергей смотрел в экран, почёсывал затылок. Вид у него был такой, будто он спрашивает про погоду.
— Четыреста восемьдесят три тысячи с копейками, — сказала Елена. — Плюс в следующую пятницу ещё добавлю. Почему спрашиваешь?
— Да так. Интересно просто.
Она снова повернулась к плите. Гречка булькнула. Семейный бюджет в их доме был устроен особым образом, который многим со стороны казался странным, а самой Елене давно казался единственно возможным. Сергей отдавал ей зарплату. Всю, до копейки, как только получал. Она распределяла, платила по счетам, откладывала. Он никогда не возражал, никогда не спрашивал, куда и сколько. Говорил: «Ты в этом лучше разбираешься». И, по правде, разбиралась. Двадцать три года в бухгалтерии давали о себе знать. Цифры для Елены были не сухими значками, а живыми существами, у каждой было своё место и своё назначение.
Четыреста восемьдесят три тысячи рублей на отдельном счёте. Рим. Полтора года откладывала по чуть-чуть, по двадцать, по двадцать пять тысяч в месяц, иногда больше, если выходила премия или удавалось сэкономить на чём-то бытовом. Она уже знала, в каком отеле остановятся: небольшой, в двух кварталах от Пантеона, с завтраком, с видом на внутренний дворик. Знала, что пойдут в Ватиканские музеи с ранним входом, без толпы. Знала, что будет есть настоящую карбонару, а не ту, которую делают в московских ресторанах, добавляя сливки, чего по всем законам кулинарной совести делать категорически нельзя.
Рим был её тихой, долго вынашиваемой мечтой. Не навязчивой, не болезненной, а уютной, как закладка в книге, к которой возвращаешься перед сном.
— Гречка готова, — сказала она.
— Отлично, — ответил Сергей и убрал телефон.
Они поели. Говорили о пустяках. Сосед снизу снова сверлил что-то в воскресенье. Коллега Сергея купил новую машину в кредит, хотя старая ещё вполне ездила. Елена сказала, что кредит на машину это всегда плохая идея, если можно подождать. Сергей засмеялся и сказал, что она единственный человек в Москве, который умеет ждать.
— Умение ждать это не добродетель, — ответила она серьёзно. — Это просто математика.
Он посмотрел на неё с той тёплой, чуть снисходительной улыбкой, которая одновременно умиляла и раздражала. Как будто он смотрел на милого, немного занудного ребёнка.
Через три дня позвонила тётя Нина.
Тётя Нина была сестрой отца Сергея, женщина энергичная, крупная, с громким голосом и привычкой сообщать новости так, будто читает их по радио. Жила в Воронеже с мужем Васей, тихим, основательным мужчиной, который всегда соглашался с женой и при этом каким-то образом умудрялся делать всё по-своему. С ними приезжал и сын Нины, Андрей, двоюродный брат Сергея, ровно на одиннадцать лет его моложе, сорок лет, разведённый, работавший не то прорабом, не то снабженцем на каком-то строительном объекте в Воронежской области.
Сергей пересказал разговор Елене вечером, когда она уже раскладывала на столе бумаги.
— В пятницу приедут. На четыре дня.
— Серёжа. — Она сняла очки. — У нас одна свободная комната. Их трое.
— Андрей на диване поместится. Он простой, не обидится.
— Дело не в диване. Дело в том, что надо готовить, убираться, жить в режиме гостиницы четыре дня.
— Лен, ну это же родственники. Тётя Нина сто лет не была.
— Я понимаю. Просто ты мог бы сначала спросить.
— Я как-то… само получилось.
Она помолчала. Надела очки обратно.
— Ладно. Только ты в субботу поможешь с уборкой.
— Само собой, — сказал он с готовностью, и она знала, что он не врёт. Он всегда соглашался помогать. И всегда помогал, просто делал это с таким количеством мелких катастроф, что иногда было проще самой.
В субботу Сергей пылесосил с видимым энтузиазмом, пел что-то себе под нос, дважды опрокидывал то щётку, то стакан с водой. Елена натирала полы, вытирала пыль, перебирала полотенца. К обеду квартира приобрела тот вид, который Елена называла «приличным», а Сергей называл «как в музее». Потом она поехала в магазин, написала список заранее, привезла всё по списку.
— Ты прямо как штаб готовишься к наступлению, — сказал Сергей, глядя, как она раскладывает продукты.
— Я готовлюсь к тому, чтобы нормально принять людей.
— Лен, они свои. Можно было просто борщ сварить.
— Борщ я тоже сварю. Это не вместо, это вдобавок.
Он обнял её сзади, уткнулся в затылок.
— Ты у меня золото.
— Я у тебя бухгалтер, — ответила она, но не отстранилась.
В пятницу вечером в дверь позвонили.
Тётя Нина вошла первой, сразу заполнив прихожую собой, сумками и запахом воронежских духов. За ней протиснулся дядя Вася с двумя большими клетчатыми сумками и выражением человека, привыкшего тащить тяжёлое. Андрей зашёл последним, высокий, немного сутулый, с короткой бородкой и спокойными серыми глазами. Обнялся с Сергеем по-мужски, крепко, с хлопком по спине, потом вежливо пожал руку Елене.
— Лена, ты совсем не меняешься, — сказала тётя Нина, оглядывая её с ног до головы. — Всё такая же строгая.
— Добро пожаловать, — ответила Елена, улыбнувшись ровно столько, сколько нужно.
— Квартира у вас, конечно, — тётя Нина обвела взглядом прихожую, потом заглянула в гостиную. — Красиво живёте, москвичи.
— Обычно живём, — сказала Елена.
— Обычно это у нас в Воронеже. А у вас тут всё другое.
Дядя Вася поставил сумки, огляделся и сказал своё первое слово за вечер:
— Хорошо.
Первый вечер прошёл легко. Сидели на кухне, пили чай, ели то, что Елена приготовила заранее. Тётя Нина рассказывала про Воронеж, про соседей, про племянницу, которая вышла замуж за достойного человека. Дядя Вася кивал и подкладывал себе пирог. Андрей разговаривал с Сергеем о машинах и о том, как дорого сейчас обходится любой ремонт.
— У вас тут в Москве вообще деньги считают? — спросил Андрей без обиды, просто как факт. — Цены же космические.
— Считают, — сказала Елена. — Те, кто умеет.
Андрей посмотрел на неё и улыбнулся. Без иронии, просто по-доброму.
— Это правильно.
Елена слушала вполуха, мыла посуду, ставила чайник во второй раз. В целом всё шло так, как она и предполагала. Управляемый хаос. На следующий день Андрей ушёл по делам с утра. Дядя Вася заявил, что хочет посмотреть Красную площадь, и они с тётей Ниной отправились на метро, отказавшись от помощи. Сергей поехал на работу. Елена осталась дома, потому что суббота у неё была рабочей, квартальный отчёт не ждал.
Она сидела за ноутбуком в маленькой комнате, которую они называли кабинетом, хотя официально это была просто вторая спальня с письменным столом. Цифры складывались послушно, как всегда. Работа с числами была для неё чем-то сродни медитации: всё чётко, всё на своих местах, ничего лишнего.
В обед она сделала себе бутерброд и открыла на телефоне приложение банка. Посмотрела на счёт.
Четыреста восемьдесят три тысячи триста двадцать рублей. Октябрь уже близко. Она думала взять отпуск в конце октября, перелёты дешевле, толпы меньше. Рим в октябре должен быть именно таким, каким она его представляла: тёплым ещё, но без летней духоты, с мягким светом, который художники называют «золотым часом», а она называла просто красивым.
Ещё немного, и можно будет покупать билеты.
Вечером все собрались вместе. Тётя Нина вернулась с Красной площади в состоянии лёгкого потрясения и долго рассказывала про мороженое за триста рублей, которое они всё-таки купили, потому что Вася захотел. Дядя Вася сидел с видом человека, который ни о чём не сожалеет. Андрей привёз с встречи хорошее настроение и бутылку дорогого лимонада, поставил на стол как подарок.
— Серёж, а вы тут как вообще? — спросила тётя Нина, когда Елена вышла на кухню. — Нормально живёте?
— Нормально, тёть Нин. Всё хорошо.
— Работа есть?
— Есть. У меня продажи, у Лены бухгалтерия.
— Лена молодец, — сказала тётя Нина неожиданно серьёзно. — Хозяйственная. Такую жену надо беречь.
— Знаю, — ответил Сергей.
Елена в этот момент стояла за стеной и слышала каждое слово. Ей не было неловко. Ей было неожиданно хорошо.
Воскресенье выдалось шумным. Все были дома. Тётя Нина вызвалась помочь с обедом и в итоге взяла управление кухней в свои руки так органично, что Елена сдалась и пошла читать. Дядя Вася с Андреем смотрели футбол. Сергей крутился между комнатами, то помогал тёте Нине, то комментировал футбол, то заваривал чай. Он был в своей стихии. Гости, разговоры, движение, жизнь, в которой много людей и никто не сидит тихо.
Елена наблюдала за ним из кресла с книгой на коленях. Вот что значит разные характеры. Она заряжалась от тишины, он от людей. Полтора года они строили Рим как мечту вдвоём, но по правде сказать, этот Рим был больше её, чем его. Он ехал за компанию. За неё.
За это она его, собственно, и любила, среди прочего.
Вечером, когда гости разошлись по комнатам, а Сергей мыл посуду, Елена вошла на кухню и прислонилась к дверному косяку.
— Хорошие люди, — сказала она.
— Я же говорил, — он обернулся. — Рад, что приехали.
— Я тоже. В разумных дозах родственники полезны.
— Это звучит как диагноз.
— Это звучит как правда.
Он засмеялся, вытер руки полотенцем.
— Лен, а давай в следующий раз сами к ним в Воронеж?
— Давай. После Рима.
— После Рима, — согласился он легко, и она не уловила в его голосе ничего, что могло бы её насторожить. Ровный голос, ровный взгляд. Ничего.
Гости уехали в среду утром. Тётя Нина обняла Елену крепко, пообещала привезти воронежских конфет в следующий раз, попрощалась трижды, сначала у комнаты, потом в прихожей, потом уже на лестничной площадке. Дядя Вася пожал всем руки. Андрей кивнул Елене и тихо сказал:
— Спасибо за гостеприимство. Вы очень правильная семья.
Она не нашлась, что ответить, и просто кивнула в ответ.
Дверь закрылась. Квартира сразу стала тише. Елена прошла по комнатам, проверяя, всё ли в порядке, поменяла постельное бельё, поставила стирку. Потом открыла ноутбук, зашла в банковское приложение.
Она смотрела на экран секунд пять, не понимая.
Потом ещё пять.
Восемнадцать тысяч четыреста двенадцать рублей.
Она закрыла приложение. Открыла снова. Та же цифра. Восемнадцать тысяч четыреста двенадцать рублей там, где три дня назад было четыреста восемьдесят три тысячи с лишним.
Руки у неё не задрожали. Она была бухгалтер. Двадцать три года. Она умела смотреть на цифры, которые ей не нравятся, и не терять голову.
Она открыла историю операций.
Списание. Пятница, вечером. Сто двенадцать тысяч. Ресторан доставки «Пир на весь мир». Списание. Суббота, утро. Семьдесят восемь тысяч. Клининговая компания «Чистый дом». Списание. Суббота, день. Сто сорок три тысячи. Ювелирный магазин «Золотой ключ». Списание. Суббота, вечер. Шестьдесят тысяч. Магазин подарков и сувениров «Щедрость». Списание. Воскресенье, утро. Семьдесят одна тысяча. Ещё одна доставка еды, другой сервис.
Итого: четыреста шестьдесят четыре тысячи рублей за три дня.
Полтора года.
Она сидела неподвижно. За окном шумела Москва. Где-то гудел лифт. Стиральная машина в ванной методично переходила в режим отжима.
Потом встала, прошла на кухню, налила воды, выпила стакан до дна. Поставила стакан. Снова взяла телефон. Набрала Сергея.
— Лен, привет. Я на работе, что случилось?
— Когда приедешь?
— Часа через два. А что?
— Приедешь, поговорим.
— Лен, ну ты меня пугаешь. Что-то с мамой?
— С мамой всё хорошо. Приезжай.
Она положила трубку. Села за стол. Достала лист бумаги и ручку, потому что в такие моменты ей всегда нужно было что-то писать, это помогало не думать о том, о чём думать ещё рано.
Она написала: «464 000». Подчеркнула. Написала рядом: «18 412». Это то, что осталось. Меньше двадцати тысяч из почти полумиллиона.
Полтора года.
Каждый месяц она убирала деньги с общего счёта на отдельный, тот, о котором Сергей знал. Она не скрывала его. Просто он никогда не лез, никогда не спрашивал, и она как-то привыкла к тому, что этот счёт существует в пространстве её личного планирования. Её пространства. Её Рима.
Он мог воспользоваться счётом технически, у него были все данные. Но она никогда не думала, что он это сделает. Зачем? Он же понимал. Или она думала, что понимал.
Два часа она провела за ноутбуком, глядя в экран и почти ничего не видя. Потом услышала звук ключа в замке.
Сергей вошёл бодрый, снял куртку, что-то крикнул из прихожей. Потом зашёл на кухню и увидел её лицо.
— Что случилось?
Она положила перед ним телефон с открытой историей операций.
Он посмотрел на экран. Долго. Потом поднял глаза.
— Лен…
— Объясни мне, — сказала она спокойно. Очень спокойно. Она сама удивилась, насколько спокойно.
— Я хотел… ну, это же тётя Нина. Она приехала, и надо было…
— Надо было что?
— Ну, встретить нормально. Они же не часто приезжают. Я хотел, чтобы всё было красиво. Чтобы не стыдно. Ты же знаешь, как тётя Нина… она такая, ей важно.
— Серёжа, — она остановила его. — Ты взял деньги с отдельного счёта. Ты знал, для чего они.
— Я думал, мы наберём снова.
— За полтора года набрали.
— Лен, я…
— Ты взял четыреста шестьдесят четыре тысячи рублей, которые я собирала полтора года, и потратил их за три дня. На стол, на клининг и на подарки родственникам, которые приехали на четыре дня.
Он молчал. Она видела, как он ищет слова, как перебирает их и откладывает одно за другим, потому что ни одно не подходит.
— Я не думал, что так выйдет, — сказал наконец. — Я просто… начал заказывать еду, потом клининг, потому что хотел, чтобы всё было идеально, потом подарки, потому что тётя Нина и Андрей, и Вася… Я не считал.
— Я знаю, что ты не считал, — сказала она. — В этом и весь вопрос, Серёжа. Ты никогда не считаешь.
— Лен, я всегда отдаю тебе зарплату, я никогда не трачу…
— Ты отдаёшь мне зарплату, потому что тебе удобно не думать об этом. Ты не тратишь, потому что я слежу. Но стоило мне один раз убрать деньги на отдельный счёт, не спрятать, просто отложить с конкретной целью, которую ты знал, и за три дня их не стало. Это не случайность, Серёжа. Это закономерность.
Он сидел с опущенными руками. Большой, немного растерянный, пятьдесят один год, а вид был как у мальчика, которому объяснили что-то очень важное, что он должен был знать давно.
— Я хотел как лучше, — сказал он тихо.
— Знаю. Ты всегда хочешь как лучше. Но лучше для кого?
Этот вопрос она не планировала задавать. Он вырвался сам, и она не пожалела. Потому что это был настоящий вопрос, тот, вокруг которого они оба ходили много лет, не называя его вслух.
Он не ответил. Она встала, убрала телефон.
— Я пойду спать, — сказала она. — Мне нужно время, чтобы понять, как я к этому отношусь.
— Лен, прости меня.
— Я слышу тебя, — ответила она. — Но сегодня это не работает.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла. Это было хуже, чем если бы хлопнула.
Следующие несколько дней в квартире стояла та особая тишина, которую хорошо знают люди, прожившие вместе много лет. Не ледяная, не кричащая. Просто тишина с пропущенными словами. Они ели вместе, иногда разговаривали о бытовом, Сергей мыл посуду без напоминаний и гладил свои рубашки сам, что обычно делала Елена. Маленькие жесты, понятные только им двоим.
На третий день он зашёл к ней в кабинет вечером. Она не подняла голову от бумаг.
— Лен, можно?
— Можно.
Он сел напротив.
— Я продам мотоцикл.
Теперь она подняла голову. Мотоцикл. «Ветер», красно-чёрный, которому исполнилось шесть лет, за которым Сергей ухаживал с нежностью, которую редко демонстрировал к неодушевлённым предметам. Ездил на нём в хорошую погоду, каждые выходные с мая по октябрь. Называл его единственной своей радостью, при этом смеялся, чтобы она не обиделась.
— Сколько дадут? — спросила она ровно.
— Я уже смотрел объявления. Такой же год, состояние. Около ста восьмидесяти, может, двести.
— Этого мало.
— Я знаю. Я возьму дополнительные смены. У нас в отделе сейчас проект, можно взять. И премия в декабре должна быть хорошей, Лен, я узнавал.
Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Не отводил глаза, не прятался.
— Я понимаю, что это не просто деньги, — сказал он. — Я понимаю, что ты собирала их по кусочку. Что это твоя мечта, а не просто сумма на счёте. Я не сразу это понял, но теперь понимаю.
— Когда ты понял?
— Когда ты сказала «лучше для кого». Я потом не спал и думал. И понял, что я вообще… я как-то привык быть хорошим мужем в той части, которая мне удобна. Я не скандалю, я не требую, я отдаю зарплату. А думать, планировать, беречь чужое, это всегда было твоё. Я спрятался за это.
Елена долго молчала. За окном шёл дождь, мелкий, октябрьский, первый в этом году.
— Мотоцикл продавай, — сказала она наконец. — Смены бери. Но это не про деньги, Серёжа. Деньги я переживу. Я переживу даже то, что Рим откладывается. Мне важно другое.
— Что?
— Чтобы ты понимал, почему это нельзя было делать. Не потому что денег жалко. А потому что это моё. Моё время, мой план, моя мечта. Я её тебе не прятала, я тебя в неё звала. И когда ты взял эти деньги, ты как будто сказал, что это не важно. Что твоё желание произвести впечатление на тётю Нину важнее.
— Лен…
— Я не обвиняю. Я объясняю. Есть разница.
Он кивнул. Медленно, серьёзно.
— Я понял.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда иди. Мне надо доделать.
Он встал. У двери остановился.
— Лен, а ты меня простишь?
Она посмотрела на него поверх очков.
— Посмотрим, — сказала она. Без злости. Честно.
Мотоцикл ушёл за десять дней. Покупатель оказался молодым, лет тридцати, приехал, обошёл, пощупал, завёл двигатель, послушал и сказал: «Беру». Сергей пришёл домой немного другим, в глазах была та легко читаемая смесь облегчения и потери, которую Елена видела впервые за много лет. Он не сказал ничего особенного. Просто перевёл деньги на счёт и показал ей экран.
— Сто восемьдесят семь, — сказал он.
— Хорошо, — ответила она.
Потом были смены. Сергей уходил раньше и возвращался позже, иногда ездил на встречи по субботам. Он не жаловался, не намекал на жертвенность, не просил её замечать. Она замечала сама. Видела, как он устаёт, видела, как всё равно собирается и идёт. В такие моменты ей хотелось сказать ему что-то важное, но она не находила слов. Вместо этого делала ему хороший ужин, когда он возвращался поздно. Это был её язык, и он его понимал.
К декабрю счёт снова набрал нужную сумму. Не четыреста восемьдесят три. Больше. Пятьсот двенадцать тысяч с небольшим. Декабрьская премия оказалась именно такой, какой Сергей обещал: хорошей.
Он зашёл к ней вечером в пятницу, когда она смотрела на экран ноутбука с открытыми сайтами авиабилетов.
— Ну что, хватает? — спросил он.
— Хватает. Даже с запасом.
— Тогда покупай.
Она помолчала.
— Серёжа, ты точно хочешь ехать? Не потому что должен, не потому что виноват. Потому что хочешь.
Он подошёл, заглянул через её плечо в экран. Рим, конец октября, прямой рейс, пять ночей.
— Я хочу увидеть, как ты смотришь на Пантеон, — сказал он просто. — Вот зачем я туда еду.
Она купила билеты не сразу. Подержала курсор на кнопке, потом нажала. Экран мигнул, пришло подтверждение.
— Всё, — сказала она.
— Всё, — повторил он и поставил перед ней чашку чая.
Рим встретил их мягким октябрьским небом и запахом кофе, который в самом деле ни с чем не спутаешь. Отель оказался именно таким, каким она его представляла: небольшой, с тёмными деревянными полами, с видом на внутренний дворик, где рос один апельсиновый куст, небольшой, упрямый, с двумя оранжевыми пятнами на ветках. Портье говорил по-английски с таким итальянским акцентом, что Елена невольно улыбнулась.
— Тебе нравится? — спросил Сергей, когда они остались в номере вдвоём.
— Именно таким я его и представляла.
— Ты заранее всё знала?
— Я заранее всё проверила. Это разные вещи.
Он засмеялся.
В Ватиканские музеи они пошли на второй день, с ранним входом, как она и планировала. Народу было мало. Сикстинская капелла встретила их почти тишиной, только редкие голоса экскурсоводов где-то сзади. Елена стояла и смотрела вверх долго, минут десять, и не думала ни о чём конкретном. Просто смотрела. Сергей стоял рядом и тоже смотрел, и она боковым зрением видела, что он не торопится.
Это было неожиданно хорошо.
Карбонару она ела на третий день, в маленьком ресторане без вывески по-русски, который нашла ещё в Москве по отзывам. Паста оказалась именно такой: без сливок, с желтком, с гуанчале, с чёрным перцем. Простой и точной, как хорошая бухгалтерия. Сергей попробовал, кивнул и сказал:
— Понимаю, зачем ты сюда так рвалась.
— Я не рвалась. Я планировала.
— Это одно и то же, только у тебя с документами.
Она засмеялась. Он засмеялся тоже. Они сидели в маленьком итальянском ресторане без особого названия, в конце октября, в Риме, который она откладывала полтора года, потом потеряла, потом собрала снова. И было что-то правильное в том, что он именно так достался. Не легко. Но честно.
На Пьяцца Навона был уличный музыкант, немолодой мужчина, играл на аккордеоне что-то неопределённо итальянское, немного грустное. Елена остановилась послушать. Сергей встал рядом.
— Хорошо играет, — сказал он.
— Хорошо.
— Лен.
— Что?
— Я рад, что мы здесь.
Она посмотрела на него. Он стоял чуть прищурившись на октябрьском солнце, с руками в карманах, немного похудевший за эти месяцы, с новыми мелкими складками у глаз, которых она раньше не замечала. Пятьдесят один год. Полжизни рядом с ней.
— Я тоже рада, — сказала она.
Музыкант доиграл, поклонился. Елена достала из кошелька монету и положила в футляр. Они пошли дальше.
Домой вернулись в воскресенье вечером. Квартира встретила знакомыми запахами и привычным светом от уличного фонаря за окном. Чемоданы поставили в прихожей, разберём завтра. Сергей заварил чай. Елена зашла в кабинет, включила компьютер по привычке, потом выключила.
Не сегодня.
Она вышла на кухню, взяла чашку.
— Тётя Нина звонила, пока мы были там, — сказал Сергей. — Я видел пропущенный, не перезванивал.
— Позвони завтра.
— Она, наверное, про поездку спросит.
— Ну и расскажи.
— Расскажи что?
Елена подумала. Тётя Нина до сих пор не знала ничего. Она уехала из Москвы с впечатлением о богатой, щедрой, красивой московской жизни. О роскошном столе с доставкой, о подарках, о чистой квартире. Это был образ, который Сергей создал для неё в те три дня, нарисовал поверх реальности, как кто-то рисует цветами на асфальте: красиво и недолговечно.
— Расскажи, что в Риме хорошо. Апельсины во дворике, карбонара без сливок, Пантеон рядом с отелем.
— А про остальное?
— А про остальное тётя Нина так и будет считать, что москвичи богато живут, — сказала Елена спокойно. — Пусть считает. Нам это не мешает.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ты правда так думаешь или это чтобы я не расстраивался?
— Правда так думаю. — Она сделала глоток чая. — Мы прожили эту историю сами. Что нам от неё осталось, это наше дело, а не для тёти Нины.
— А что нам от неё осталось, как ты думаешь?
Елена помолчала. За окном Москва гудела ровно, привычно, как большой уставший механизм, который не умеет останавливаться.
— Рим остался. И то, что ты продал мотоцикл и не ныл.
— Мотоцикл жалко, — признался он честно.
— Знаю. Куплю тебе новый. Когда накоплю.
Он посмотрел на неё и не сказал ничего. Только накрыл её руку своей. Большой тёплой ладонью.
— Куда откладываем теперь? — спросил он через минуту.
— Не знаю ещё, — ответила она. — Дай подумать.
— Подумаешь, скажи. Я хочу знать. В этот раз хочу знать заранее.
— Хорошо, — сказала Елена. И добавила, не глядя на него, глядя в чашку: — Может, Лиссабон. Там, говорят, тоже хорошо в октябре.
— Говорят, — согласился Сергей. — Далеко?
— Дальше Рима. Дороже немного.
— Значит, дольше копить?
— Значит, дольше копить.
Он помолчал секунду.
— Ладно, — сказал он. — Я тогда на смены запишусь. С января.
Она подняла на него глаза. Он смотрел серьёзно, без улыбки, без тех интонаций, которыми обычно смягчал серьёзные вещи. Просто смотрел.
— Запишись, — сказала она.
