— Лида, бросай свои кнопки, мне на рынок надо.
Лидия не сразу поняла, что звук в прихожей, который она приняла за соседский шум за стеной, это её собственная дверь. Она сидела за кухонным столом, ноутбук придвинут вплотную к краю, рядом стояла кружка с остывшим кофе, на дне которой осел тёмный осадок. На экране была открыта таблица с цифрами, которые она третий час сводила в квартальный отчёт. Ещё час, может чуть больше, и она бы его закрыла.
Нина Петровна уже стояла в дверях кухни. Пальто не сняла, сумку держала обеими руками перед собой, как щит. Сумка была большая, хозяйственная, из плотной клеёнки в мелкую клетку.
Лидия убрала руки с клавиатуры.
— Нина Петровна, я не слышала, как вы вошли.
— Ключ же есть, — сказала свекровь коротко. — Давно дала.
— Вы могли позвонить.
— Зачем звонить, я не чужая. — Нина Петровна прошла к столу, поставила сумку на табурет и посмотрела на экран. — Работаешь?
— Да. Сдаю квартальный отчёт. До конца дня нужно отправить.
— Квартальный, — повторила свекровь без особого интереса, словно это слово ничего для неё не значило. — Ну ничего, потом дошлёшь. Мне сегодня надо на рынок. На «Центральный». Там у одной бабы хорошие помидоры, плотные, не водянистые. И огурцы. Картошки возьмём мешок, двадцать кило хотя бы. Зелень, петрушку, укроп. Сахар два кило, уксус, банки трёхлитровые, крышки под закатку. Я список написала.
Она полезла в боковой карман сумки и вытащила сложенный вчетверо тетрадный листок. Положила его на стол, рядом с ноутбуком, прямо поверх стопки распечатанных документов, которые Лидия с утра разложила по порядку.
Лидия взяла листок. Список был написан шариковой ручкой, крупными буквами, с подчёркиваниями. Картошка. Помидоры. Огурцы. Петрушка, укроп, базилик. Сахар. Уксус столовый. Банки 3 л (10 шт.). Банки 1 л (20 шт.). Крышки под закатку (30 шт.). Соль крупная. Хрен (корень). Чеснок (3 головки).
— Нина Петровна, — сказала Лидия, кладя листок обратно на стол. — Я сейчас не могу. У меня отчёт.
— Я слышала. Квартальный. — Свекровь села на второй табурет, тот, на котором обычно никто не сидел, и сложила руки на коленях. — Лида, там кнопки нажать. Это не завод, не смена двенадцать часов на ногах. Ты сидишь дома, в тепле. Потом дожмёшь свои кнопки.
Лидия смотрела на экран. Курсор мигал в пустой ячейке.
— Это не кнопки, — сказала она ровно. — Это финансовая отчётность. Если я не отправлю до семнадцати часов, организация получит штраф. И я тоже.
— Ну какой штраф, Господи. — Нина Петровна повела плечом. — Скажи, что заболела. Придумай что-нибудь.
— Я не буду врать работодателю.
— Тогда просто попроси перенести.
— Нельзя перенести. Квартальный отчёт сдаётся в срок. Это не моё правило, это налоговый календарь.
Нина Петровна помолчала. Потом посмотрела на кухонную полку, где стояли банки со специями, на холодильник, на подоконник с двумя горшками. Один горшок был с геранью, второй пустой. Свекровь остановила взгляд на пустом горшке, как будто он её чем-то задел.
— Пыльно тут у тебя.
Лидия не стала смотреть на полку. Она точно знала, что на полке нет пыли, она протёрла всё три дня назад.
— На кухне чисто, — сказала она.
— Ну, тебе виднее. — Нина Петровна снова взяла сумку. — Так едешь или нет?
— Нет. Я заканчиваю отчёт.
— Лида.
— Нина Петровна, я серьёзно. Сейчас четырнадцать часов. У меня три часа, и я должна уложиться. После пяти я готова помочь, могу заказать доставку с «Самоловки», там привезут за час.
— Какая доставка, — сказала свекровь с интонацией, которая означала, что доставка это что-то несерьёзное и немного стыдное. — На рынке помидоры живые, не то что в магазине. Я сама выбираю. Просто ты едешь, несёшь, грузишь. У меня спина, я тяжёлое не подниму.
— Понимаю. Но сейчас я не могу.
Нина Петровна встала. Одёрнула пальто. Посмотрела на Лидию долгим взглядом, в котором смешивалось что-то обидчивое и что-то оценивающее.
— Пётр говорил, ты занятая, — сказала она наконец. — Я не мешаю. Просто думала, невестка поможет. Ошиблась, видно.
— Я помогу, — сказала Лидия. — После пяти.
— После пяти рынок закрыт.
— Тогда завтра утром. Рынок работает с восьми.
— Завтра мне надо начинать варить. Сегодня хотела купить, завтра с утра поставить помидоры.
Лидия закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— Нина Петровна, я не могу бросить работу в середине рабочего дня.
— Можешь, — сказала свекровь просто. — Просто не хочешь.
Она взяла сумку под мышку и пошла к выходу из кухни. В дверях остановилась.
— И деньги возьми свои. Раз уж едешь за меня. Вы семья, не постояльцы. Пётр потом отдаст, вместе разберётесь.
— Я не еду, — сказала Лидия.
Нина Петровна не ответила. Прошла по коридору, и Лидия услышала, как хлопнула входная дверь. Не сильно, но отчётливо.
Лидия вернулась к таблице. Курсор всё так же мигал. Она взяла кружку, сделала глоток кофе, и кофе был уже совсем холодным, почти неприятным. Поставила кружку обратно.
Цифры на экране она некоторое время просто видела, не воспринимая. Потом что-то щёлкнуло внутри, и она снова начала работать.
Нина Петровна ушла, но ощущение от разговора осталось в кухне, как запах чужих духов. Лидия его не анализировала. Она вбивала данные, проверяла формулы, сверяла строки. В 16:47 она нажала кнопку отправки и получила автоматическое подтверждение на почту. Откинулась на спинку стула.
За окном было уже по-вечернему серо. В октябре темнело рано.
Она встала, поставила чайник, и пока ждала, когда закипит, вспомнила вчерашний вечер.
Вчера она разговаривала с Ниной Петровной по телефону. Обычный короткий разговор: свекровь звонила спросить, есть ли у Лидии старые газеты для укрытия клубники на зиму. Лидия сказала, что поищет. Положила трубку на стол, пошла в комнату посмотреть, и там, на полке, нашла несколько старых журналов. Вернулась на кухню, взяла трубку, чтобы перезвонить и сказать, что нашла, но оказалось, что трубка всё это время лежала кнопкой отбоя вверх и не разъединилась. Соединение держалось. И в трубке был голос Петра.
Она не сразу поняла, что слышит. Просто стояла и держала трубку, и слышала, как Пётр говорит матери, спокойно и обстоятельно: завтра ты к ней зайдёшь, скажешь про заготовки, список дай побольше. Она у нас человек ответственный, неудобно ей будет отказать при тебе лицом к лицу. Про деньги скажи, что семья, что делить нечего. Премия у неё пятнадцать тысяч, как раз хватит на всё. А я потом тебе наличными переведу, отдельно, она не узнает.
Нина Петровна в трубке что-то сказала, Лидия не разобрала. Потом Пётр снова: ну и ладно, главное чтоб купила. Скажи, спина болит, тяжело носить. Она не откажет.
Лидия тогда очень аккуратно положила трубку на рычаг.
Постояла у окна минуты три.
Потом пошла смотреть сериал, который давно откладывала.
Она не думала об этом вечером. И утром не думала. Просто открыла ноутбук, начала работать. Нина Петровна пришла в половине второго, и Лидия встретила её ровно так, как встретила бы любой неожиданный визит: без улыбки, но и без резкости. Просто сказала то, что было правдой. Работает. Не может уйти. После пяти готова помочь.
Чайник закипел. Она заварила чай, взяла его в обе ладони, прислонилась к подоконнику.
На улице внизу горел фонарь. Под ним стояла лавочка, на которой летом сидели старушки, а сейчас никого не было.
Телефон на столе засветился. Пётр.
Она взяла трубку.
— Лид, привет. Ты дома?
— Дома.
— Мама звонила. Говорит, ты отказалась ехать на рынок.
— Да.
Пауза. Потом голос Петра снова, теперь чуть другой, мягче:
— Лид, ну она же не чужой человек. Там немного надо было. Картошка, банки. Ты бы съездила, вернулась, продолжила работу.
— У меня был квартальный отчёт до семнадцати часов.
— Ну, часик бы нашла.
— Пётр, отчёт нельзя было откладывать.
— Ладно, ладно. — Голос его стал ещё мягче. — Лид, слушай. Понимаю, неудобно получилось. Но мама одна, у неё спина. Ты же знаешь. Можешь завтра с утра съездить? Она тебе список оставила?
— Оставила.
— Ну и хорошо. И это, — он как будто чуть замялся. — Ты там заплати, ладно? У неё сейчас с деньгами не очень. Там тысяч на двенадцать-пятнадцать выйдет, наверное. Ты же премию получила. Потом разберёмся.
Лидия поставила кружку на подоконник.
— Пётр, ты сейчас в машине?
— Ну да, еду с работы. А что?
— Ты на громкой связи?
— Да случайно включил, руки заняты. Лид, так ты съездишь?
— Я слышала ваш с мамой разговор, — сказала Лидия. — Вчера вечером. Трубка не отключилась после нашего разговора с Ниной Петровной. Я слышала, как ты ей объяснял схему. Что она придёт, попросит, что мне неудобно будет отказать, что я заплачу из премии, а ты потом переведёшь ей наличными отдельно.
В трубке было тихо. Только звук двигателя.
— Лид, — сказал Пётр наконец.
— Я сегодня сказала Нине Петровне, что знаю об этом разговоре.
Снова тишина. Потом:
— Зачем ты ей сказала.
Не вопрос. Просто слова.
— Потому что мне незачем притворяться, что я не знаю, — ответила Лидия. — Я приду домой, скажи, когда будешь. Поговорим.
Она нажала отбой. Взяла кружку с чаем обратно. Чай был ещё горячий.
Нина Петровна после того, как Лидия сообщила ей о подслушанном разговоре, вела себя так, как, наверное, и должна была вести себя. Сначала лицо у неё стало совершенно неподвижным. Потом она поставила сумку на пол. Потом подняла. Потом сказала:
— Ты что, следишь за нами?
— Нет, — сказала Лидия. — Трубка не отключилась. Случайно.
— Случайно, — повторила свекровь с такой интонацией, которая давала понять: она не верит ни одному слову.
— Случайно, — подтвердила Лидия.
— Значит, ты нас подслушивала, а теперь ещё и обвиняешь. — Нина Петровна выпрямилась. — Я в этот дом прихожу как мать, а не как враг. Пётр мой сын. Я имею право говорить с ним о чём хочу.
— Конечно, — согласилась Лидия.
— И денег я ни у кого не прошу! — голос свекрови поднялся. — Я просто хотела, чтобы семья помогла. Разве это плохо? Вы молодые, здоровые. Я одна. Мне тяжело.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь! — Нина Петровна перехватила сумку. — Невестка должна помогать. Это нормально. Это не в России придумали, это везде так. Ты у нас одна такая, которой всё некогда, всё работа, всё отчёты.
Лидия не ответила. Она смотрела на свекровь ровно, без выражения. Не злого, не доброго. Просто смотрела.
— И нечего так смотреть, — сказала Нина Петровна. — Думаешь, я не вижу, что ты тут себя хозяйкой чувствуешь? Петю вокруг пальца обвела, деньги считаешь, распоряжаешься. Мать родная к нему прийти не может без твоего разрешения.
— Вы пришли без звонка, — сказала Лидия. — Ключом, который я не давала и о котором не знала. И застали меня за работой. Я не прогоняла вас, я сказала, что занята.
— Семья, — отрезала свекровь.
— Да, — согласилась Лидия. — Семья. Но это финансовые манипуляции в семье, Нина Петровна. Когда один человек договаривается за другого, как потратить его деньги, и при этом тот человек не должен знать.
Нина Петровна молчала несколько секунд. Потом сказала тихо, почти сквозь зубы:
— Меня не уважают в этом доме.
Она взяла сумку, вышла из кухни, и в этот раз дверь хлопнула сильнее. Не громко, но с чувством.
Лидия тогда ещё несколько минут сидела на месте. Потом вернулась к ноутбуку.
Сейчас она допила чай и пошла на кухню разогревать ужин.
Пётр пришёл в восемь. Она услышала, как он долго возится в прихожей, дольше обычного. Потом вошёл в кухню. В руке держал небольшой букет. Три хризантемы и что-то жёлтое, Лидия не знала, как называется. Купил где-то по дороге.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он положил букет на стол. Не поставил в вазу, просто положил рядом с кружкой. Сел напротив. На нём был офисный пиджак, который он не снял. Галстук чуть ослаблен.
— Ты ела?
— Да.
— Я не ел ещё. — Он встал, открыл холодильник, посмотрел внутрь. Достал контейнер с остатками вчерашнего супа. Поставил в микроволновку. Стоял и смотрел в маленькое окошко, пока она грела.
Лидия ждала.
Микроволновка пикнула. Пётр достал контейнер, взял ложку, сел. Отхлебнул.
— Холодный, — сказал он.
— Поставь ещё раз.
— Ничего. — Он ел, глядя в стол. Потом поднял глаза. — Мама позвонила. Расстроена очень.
— Понимаю.
— Лид, зачем ты ей сказала? Можно же было просто поговорить со мной.
— Она пришла ко мне, — ответила Лидия. — Разговор происходил у меня. Я ей и сказала.
— Ты её обидела.
— Она пришла без предупреждения, требовала, чтобы я бросила работу, называла мой труд «кнопки нажимать», стыдила за грязь в квартире, которой нет, и рассчитывала, что я заплачу из своей квартальной премии за её заготовки. При этом вы с ней заранее договорились, что я не узнаю о схеме. — Лидия говорила без повышения голоса. — Кто кого обидел?
Пётр поставил ложку.
— Она старый человек.
— Пятьдесят восемь лет, — сказала Лидия. — Это не старость.
— Она одна. Отец умер, она одна в доме.
— Я знаю. И я не против помогать. Я предложила после пяти, предложила доставку, предложила завтра утром. Всё это было отклонено.
— Потому что ей хотелось, чтобы ты поехала сейчас. Это её способ общаться, Лид. Она так показывает, что ты своя.
— Через список продуктов за мои деньги, о котором вы сговорились накануне.
Пётр потёр лоб.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, некрасиво получилось. Согласен. Но ты же понимаешь, что она не со зла. Она просто не умеет по-другому. Она всю жизнь так: сама решает, сама организует. Учительница, привыкла.
— Я понимаю, как она устроена, — сказала Лидия. — Я не понимаю, почему ты помогаешь ей организовывать за мой счёт.
— Я собирался отдать.
— Потом. Тайком. Чтобы я не знала.
— Лид.
— Пётр, я слышала разговор. Ты сказал: «она не узнает». Это не «потом отдам», это «она не узнает». Это разные вещи.
Он встал, отнёс контейнер к мойке. Постоял у окна спиной к ней. На улице было темно, в стекле отражалась кухня.
— Ты что хочешь? — спросил он наконец. — Чтобы я извинился?
— Нет, — сказала Лидия.
— Тогда что?
Она взяла со стола букет. Встала, достала из нижнего шкафа узкую стеклянную вазу, налила воды, поставила цветы.
— Я хочу, чтобы ты поехал к маме, — сказала она. — Пожил у неё немного. Там большой дом, места хватит. Будешь рядом, сможешь на рынок съездить, на даче помочь. На своей зарплате купишь ей картошку и банки. Без схем.
Пётр обернулся.
— Что?
— Я говорю: поживи у мамы.
— Ты меня выгоняешь.
— Я предлагаю тебе поехать к маме, — повторила Лидия. — Ты сам говоришь, что она одна, что ей тяжело. Поезжай, помоги.
— Лида. — В его голосе появилось что-то твёрдое. — Это наша квартира.
— Я плачу за неё, — сказала Лидия. — Ты платишь треть. Я плачу две трети. Это не упрёк, это просто факт.
— Вот, значит, как.
— Это давно так, Пётр. Я об этом не говорила, потому что мы семья. Но если мы семья, то моя квартальная премия не должна тратиться по договорённости между тобой и твоей мамой без моего ведома.
Пётр прошёл к столу, взял спинку стула, сжал пальцами. Не сел, просто стоял так.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он. — Что это вообще значит: поезжай к маме? Мы женаты пять лет. Ты сейчас предлагаешь разъехаться из-за списка продуктов?
— Не из-за списка, — сказала Лидия. — Из-за того, что за этим списком стоит. Ты договаривался использовать мои деньги, зная, что я не соглашусь, если спросишь напрямую. Значит, спросить напрямую ты не мог. Значит, ты знал, что это неправильно.
— Я хотел помочь маме!
— Я не против, чтобы ты помогал маме.
— Ты против всего! — Голос его поднялся. — Она прийти не может, позвонить не может. Ты работаешь из дома и весь дом под контролем. Нельзя ключ дать, нельзя с рынка помочь. Ты эгоистка, Лида, понимаешь? Ты думаешь только о себе.
Лидия поправила цветы в вазе. Один стебель торчал в сторону, она его подвинула.
— Пётр, — сказала она, — ключ мне не давали. Я узнала о ключе сегодня. Это квартира, за которую я плачу, в ней я работаю, и в неё входят без звонка. Это первое. Второе: я восемь часов работаю за этим столом каждый день. Это настоящая работа с деньгами, с отчётностью, с ответственностью. Называть это «кнопки нажимать» можно, но это не меняет того, что это работа. Третье: я предложила помочь. После пяти, завтра, через доставку. Всё отклонили, потому что нужна была именно я, именно сейчас, именно за свой счёт. — Она убрала руки от вазы. — Я не финансирую роль хорошего сына за свой счёт. Больше не буду.
— Что значит «больше не буду»?
— Это значит то, что я сказала.
— Ты разрушаешь семью.
— Я предлагаю тебе поехать к маме, — повторила она третий раз. — Побудь там. Помоги ей с заготовками. Подумай.
— О чём подумать?
— О том, как ты хочешь жить. Со мной или как посредник между мной и мамой.
Пётр отпустил спинку стула. Потёр шею. Прошёлся до окна и обратно. Потом сел, но не за стол, а на диван у стены, который стоял в кухне на манер кушетки, хотя для кухни это было странно, это диван остался от прежних жильцов и они так и не убрали его.
— Мама у меня одна, — сказал он тихо.
— Я знаю.
— Она немолодая.
— Пятьдесят восемь.
— Лид, ну перестань с цифрами.
— Хорошо. — Лидия поставила чайник ещё раз. — Я не против твоей мамы. Я против схем за моей спиной. Если это можно разделить, мы поговорим. Если нет, тогда поезжай.
Пётр долго молчал. Чайник закипел. Лидия налила кипяток в кружку, бросила пакетик.
— Ты серьёзно? — спросил он наконец.
— Да.
— Прямо сейчас?
— Не завтра же, — сказала она. Не жёстко. Просто.
Пётр сидел на диване. Смотрел на свои руки. Пиджак на нём выглядел теперь мятым, хотя она не видела, чтобы он мялся.
— А если я не поеду? — спросил он.
Лидия взяла кружку и пошла к окну.
— Тогда поговорим о ключе, о деньгах и о том, как это всё больше не повторится.
— Ты сейчас ставишь мне условия.
— Да.
Он встал. Постоял посреди кухни. Потом пошёл в коридор. Она слышала, как он открыл дверцу шкафа. Шкаф был тот, где на верхней полке лежал его старый рюкзак.
Она стояла у окна и держала кружку двумя руками. На улице под фонарём кто-то остановился, поправил шарф и пошёл дальше.
В коридоре шуршало. Потом стихло.
Потом снова.
Лидия не оборачивалась.
Кружка была горячая, почти обжигала ладони, и она не отпускала её.
