— Олег, мать завтра к тебе придёт извиняться. Ты только не прощай сразу, слышишь? Пусть почувствует.
Олег посмотрел на телефон так, будто именно он был виноват в том, что сестра позвонила в половину одиннадцатого вечера.
— Анна, я вообще-то работал.
— Ты всегда работал, когда не хочешь разговаривать. Это мне уже тридцать лет известно.
— Тридцать два, — поправил он.
— Не умничай. Значит, слушай. Мама завтра после обеда поедет к тебе с пирожками. Это у неё такой ритуал примирения, ты же знаешь. Пирожки с капустой, лицо виноватое, в руках пакет. Ты её впустишь, выслушаешь и не будешь делать вид, что у тебя всё нормально, потому что у тебя на лбу синяк.
— Синяк почти прошёл, — сказал Олег.
— Почти это не совсем. И потом, дело не в синяке, дело в принципе.
Он встал с кресла и прошёлся по своей квартире. Квартира была небольшая, зато своя, и в ней не было ни одного коврика, ни одной статуэтки, ни одной рюшечки. Только стол, стулья, диван, компьютер и несколько полок с книгами. Когда мать впервые приехала сюда, она сказала, что это похоже на больничную палату, только без цветов. Олег воспринял это как комплимент. Мать восприняла его реакцию как личное оскорбление.
— Какой принцип, Аня? — спросил он, останавливаясь у окна. На улице шёл мелкий апрельский дождь, и фонари отражались в лужах такими размытыми жёлтыми пятнами, что смотреть на них было почти приятно.
— Принцип такой: нельзя позволять маме думать, что швабра — это нормальный аргумент в споре.
Олег не сдержал короткого смешка.
— Она не очень сильно ударила.
— Боже мой. Ты её оправдываешь.
— Я констатирую факт. Швабра была лёгкая, советская, пластмассовая. Скорее символическая.
— Олег. — В голосе Анны появилось то самое выражение, которое она использовала, когда хотела, чтобы все вокруг почувствовали себя идиотами, но вежливо. — Твоя мать ударила тебя шваброй по голове, потому что ты выбросил коврик.
— Он был дырявый.
— Это был её коврик.
— Он валялся у меня в прихожей.
— Она принесла его, чтобы не было голо.
— У меня не голо. У меня минимализм.
На другом конце провода помолчали. Анна умела молчать так, что молчание само по себе становилось аргументом. Она работала бухгалтером, и у неё был особый дар смотреть на цифры и людей с одинаковым выражением лица: с терпеливым ожиданием, пока те не придут к правильному ответу самостоятельно.
— Слушай, — сказал Олег, садясь на подоконник. Подоконник был широкий, тёплый от батареи под ним, и это было одно из немногих уютных мест в квартире, которые он сам для себя признавал. — Ты хочешь, чтобы я её принял, выслушал и при этом не прощал сразу. Это противоречие.
— Это не противоречие, это педагогика.
— Ей семьдесят один год, Аня.
— И что с того? Семьдесят один год не даёт права бить людей шваброй.
— Согласен. Но педагогика в семьдесят один год — это уже чуть поздновато, тебе не кажется?
— Не кажется. Потому что иначе она решит, что если пирожки помогли, значит, метод работает. И в следующий раз она придёт уже с чем-нибудь тяжелее.
Олег посмотрел в угол прихожей, где теперь стояла та самая швабра. Он забрал её машинально, когда уходил из маминой квартиры. Просто взял и унёс. Почему, он и сам не мог объяснить. Может, как улику. Может, чтобы было что вспомнить потом, когда всё успокоится, и посмеяться. Швабра стояла, прислонившись к стене, совершенно безмятежно.
— Куплю ей путёвку, — сказал он вдруг.
Пауза была долгой.
— Что?
— Путёвку в санаторий. Она давно хотела. Что-нибудь с грязями, с соснами, с питанием по режиму. Она всегда говорила, что у неё спина.
— Олег, — Анна говорила медленно, как будто проверяла, не сошёл ли он. — Она тебя шваброй ударила.
— Ну и что.
— И ты ей купишь путёвку в санаторий.
— Именно.
— Это ненормально.
— Возможно. Но она её хочет, а у меня есть деньги, а ссориться мне надоело. Вот и вся логика.
Анна замолчала ещё раз, и на этот раз молчание было другого свойства: не педагогическим, а озадаченным.
— Ты всё-таки странный, — сказала она наконец.
— Это наследственное, — ответил Олег. — Спокойной ночи.
Он положил телефон на подоконник и смотрел на дождь ещё минут десять. Думал не о матери и не о синяке, который к тому моменту из яркого сине-зелёного превратился в бледно-жёлтый с зеленцой по краям. Думал о том, с чего вообще началась эта история. Потому что со стороны, если рассказывать её кому-то незнакомому, она звучала дико. Сын выбросил коврик. Мать его ударила шваброй. Теперь сын покупает матери путёвку в санаторий. Но у каждой истории есть начало, и начало это было совсем не в коврике.
Всё началось три недели назад, в воскресенье, когда он приехал к матери помочь переставить мебель. Людмила Сергеевна жила в той же квартире, где Олег вырос, на четвёртом этаже пятиэтажки с видом на двор, в котором стоял один старый тополь, две лавочки и гараж дяди Вовы, которого уже лет пятнадцать никто не видел, но гараж никуда не делся. Квартира была полна вещей. Не в плохом смысле. Просто каждый предмет что-то значил: эта чашка с отколотой ручкой куплена на рынке в год, когда Олег пошёл в первый класс; эта статуэтка фарфоровой балерины стоит здесь с тех пор, как бабушка привезла её из Ленинграда; эти занавески сшиты своими руками в девяносто каком-то году, и они ещё хорошие, они ещё послужат. Кот Маркиз, рыжий, толстый, с видом человека, который всё понимает, но специально молчит, жил тут же и относился к Олегу с сдержанным уважением, то есть иногда позволял почесать за ухом и не уходил сразу.
Перестановку затеяла сама мать. Она решила, что диван надо поставить к другой стене, потому что тогда свет будет падать иначе и её рассада на подоконнике получит больше солнца. Логика была своеобразная, но Олег не спорил. Он пришёл, они вдвоём подвинули диван, потом оказалось, что теперь шкаф смотрится не так, и шкаф тоже подвинули, а потом мать сказала, что раз уж они всё равно двигают мебель, не помешало бы помыть полы по-настоящему. Олег взял швабру, мать взяла тряпку, и они мыли полы вместе, и Маркиз сидел на диване с видом надзирателя.
Именно тогда Олег и подвинул ящик под кроватью. Просто чтобы протереть под ним. И нашёл коврик. Старый, с протёртыми ворсинками, с дыркой в углу размером с кулак. Он поднял его, осмотрел и совершенно спокойно сказал:
— Мам, этот коврик надо выбросить. Смотри, тут дырка.
Людмила Сергеевна обернулась от окна, где как раз поправляла рассаду, маленькие зелёные кустики в пластиковых стаканчиках, расставленные в три ряда. Она посмотрела на коврик с таким выражением, как будто он только что сказал что-то неприличное.
— Это хороший коврик.
— С дыркой.
— Дырка маленькая.
— Мам. — Он показал пальцем. — Вот сюда влезет моя ладонь.
— Ну и что, это же под кроватью лежит. Под кроватью не видно.
— Тогда зачем он вообще нужен?
Это была ошибка. Не в смысле поступка, а в смысле слов. Потому что для Людмилы Сергеевны вопрос «зачем» применительно к вещам, которые она хранила, был равносилен вопросу «зачем ты вообще существуешь». Она выпрямилась, вытерла руки о передник и посмотрела на сына долгим взглядом.
— Этот коврик купила ещё твоя бабушка.
— Я знаю.
— Ей было тридцать лет, когда она его купила.
— Мам, ему значит уже под сорок лет. Он своё отжил.
— Вещи не «отживают». Это не люди.
Они молчали несколько секунд, и в этом молчании, как это всегда бывает, успело накопиться всё остальное. Не про коврик. Про то, что он в прошлом году на Новый год не приехал потому что был занят. Про то, что она хотела поставить ему на кухню горшок с геранью, а он отказался. Про то, что она уже несколько месяцев намекает на поездку в санаторий, а он каждый раз говорит «да, надо будет подумать» и ничего не делает. Про то, что она привезла ему коврик в прихожую, чтобы было теплее ногам, а он его убрал в кладовку, и она нашла это, когда однажды зашла за пакетами.
— Ты вечно всё выбрасываешь, — сказала она тихо, и в голосе её было что-то такое, отчего Олег почувствовал неловкость. Не вину. Именно неловкость. Как когда наступаешь на больное место, не заметив его.
— Мам, я не выбрасываю всё. Я выбрасываю старый коврик с дыркой.
— Ты выбрасываешь то, что я принесла.
— Это разные вещи.
— Для меня не разные.
Он понял, что спор движется по хорошо известному маршруту, и попробовал его остановить:
— Давай я его просто уберу пока. Положу обратно под кровать, а ты потом сама решишь.
Но момент был упущен. Людмила Сергеевна уже обиделась, и обида у неё была не шумная, а тихая, сосредоточенная. Она продолжала расставлять рассаду и больше не смотрела в его сторону, и Маркиз, почуяв атмосферу, спрыгнул с дивана и ушёл на кухню.
Разговор возобновился к вечеру, когда Олег уже собирался уходить. Он надел куртку, взял ключи и, наверное, именно в этот момент надо было просто уйти. Но он зачем-то вернулся к разговору о коврике. Зачем. Это был вопрос без ответа. Может, потому что привык доводить логику до конца. Может, потому что не выносил незакрытых тем. Он сказал, что коврик всё-таки лучше выбросить, потому что хранить дырявые вещи нет смысла, и в этом нет ничего личного.
Людмила Сергеевна стояла тогда у вешалки в прихожей. Рядом со шваброй.
Потом она сама говорила Анне, что не хотела. Что просто хотела его остановить. Что просто взяла в руки, а дальше рука сама. Олег в это верил. Собственно, он и тогда не рассердился по-настоящему. Скорее растерялся. Потому что больно не было, неожиданно было. Он потрогал лоб, на котором назревал синяк, посмотрел на мать, посмотрел на швабру. Людмила Сергеевна смотрела на свою руку с видом человека, который только что обнаружил, что сделал что-то очень странное.
— Ой, — сказала она.
— Да, — согласился Олег.
Он взял швабру, зачем-то, просто взял её и вышел. Дверь закрыл тихо. Вниз по лестнице шёл и думал: ну вот, теперь у меня есть швабра.
Наутро позвонила Анна.
— Мама мне звонила в слезах.
— Знаю.
— Ты ей звонил?
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что мне нужно было прийти в себя.
— Олег, у тебя синяк на лбу.
— Небольшой.
— Тебя мать ударила шваброй.
— Анна, я понимаю, что это звучит странно…
— Это звучит как сцена из плохой комедии.
— Из хорошей, — поправил он. — В плохих комедиях таких деталей нет.
Анна не оценила.
Весь следующей день Олег работал. У него был большой проект, переход трёх отделов на новую систему учёта, и это требовало его внимания гораздо настойчивее, чем семейные разборки. Он руководил айти-отделом компании «Вектор-Системс», небольшой, но серьёзной конторой, и работа у него была из тех, где если ты отвлёкся, то потом час выкарабкиваешься обратно. Он отвлёкся. Выкарабкивался два часа.
Но вечером, уже после девяти, когда он наконец закрыл ноутбук и сел на кухне с чаем, он думал о матери. Не со злостью. С каким-то усталым пониманием, которое бывает, когда знаешь человека очень давно и видишь в нём сразу всё: и хорошее, и нелепое, и больное. Людмила Сергеевна была хорошей матерью. Он это знал точно. Она работала всю жизнь, тянула их двоих, не жаловалась, хотя поводов хватало. Она умела варить борщ, от которого хотелось заплакать, и это не преувеличение. Она помнила, что у него в детстве была любимая чашка с синей полоской, и когда он приходил в гости, всегда ставила чай именно в эту чашку. Она волновалась о нём не напоказ, а по-настоящему, звонила раз в два дня, спрашивала не «как дела», а конкретное: поел ли, выспался ли, не простыл ли.
И при этом она могла довести его до тихого бешенства за двадцать минут. Потому что она не понимала, зачем ему нужна пустота в квартире. Потому что она считала, что коврик лучше знает, где ему лежать. Потому что для неё вещи были живые, а для него они были просто вещами. И эта разница была не маленькой.
Санаторий. Он открыл ноутбук и начал смотреть.
Санаториев оказалось много. Он долго листал, сравнивал. Хотел что-нибудь с соснами, это точно. Мать любила сосны. Она всегда говорила, что от них воздух особенный, густой, и голова после него думает лучше. Хотел с питанием четыре раза в день, потому что Людмила Сергеевна при всей своей хозяйственности любила, когда её кормили, не спрашивая, хочет ли она есть. Хотел с ваннами, с грязями, с какой-нибудь физиотерапией. Спина у неё болела уже лет семь, и она к врачам не ходила, потому что «само пройдёт», хотя само не проходило.
Он нашёл санаторий «Лесная Заимка» в ста двадцати километрах от города. Сосны, судя по фотографиям, там действительно были. Серьёзные, взрослые, такие, что фотограф специально снял их снизу вверх, чтобы передать рост. Питание пять раз в день. Бассейн с тёплой водой. Грязевые ванны. Ещё что-то с магнитами и ультразвуком. Маникюр. Он на минуту завис на слове «маникюр», потом решил, что мать это оценит, и позвонил по номеру.
Девушка на ресепшене говорила быстро и профессионально. Двухнедельная путёвка, полный пансион, лечебная программа «Спина и суставы». Он взял на вторую половину мая. Оплатил картой.
Когда он закрыл ноутбук, было уже почти полночь. В квартире было тихо, только швабра стояла в углу прихожей, как немой свидетель.
— Ну что, — сказал он ей, — завтра посмотрим.
Швабра, разумеется, ничего не ответила. Но как-то уже и не нужно было.
На следующий день, в три часа дня, в дверь позвонили.
Он открыл сразу. Не потому что ждал именно в этот момент, просто оказался в прихожей. Людмила Сергеевна стояла на пороге в своём синем плаще, который она носила каждую осень и весну последние лет восемь. В руках она держала пакет. Пакет был явно тяжёлый. Лицо у неё было такое, как описала Анна: виноватое, но с достоинством. Потому что Людмила Сергеевна умела быть виноватой с достоинством. Это особое искусство.
— Можно войти? — спросила она.
— Конечно, — сказал Олег и посторонился.
Она вошла, поставила пакет на пол и начала расстёгивать плащ. Руки у неё немного дрожали. Он сделал вид, что не заметил.
— Я пирожков принесла. С капустой и с картошкой. Тебе с чем больше нравится, с капустой, я знаю, но с картошкой тоже взяла на всякий случай.
— Спасибо, — сказал Олег.
Она повесила плащ, повернулась к нему и посмотрела на его лоб. Синяк к тому времени был почти незаметен, желтоватое пятно, которое без особого внимания вообще не разглядишь. Но Людмила Сергеевна разглядела. Она сжала губы.
— Я не нарочно, — сказала она.
— Я знаю.
— Рука сама…
— Мам.
— Я не оправдываюсь. Просто чтобы ты понимал.
— Я понимаю.
Она снова посмотрела на синяк. Потом на него. Потом сказала, и это прозвучало совсем тихо:
— Прости меня.
Олег кивнул.
— Прощаю.
— Вот так сразу? — она чуть подняла бровь.
— А что, надо подождать?
— Анна говорила, что ты должен…
— Анна много чего говорила, — перебил он мягко. — Пойдём чай пить.
Они прошли на кухню. Олег поставил чайник, она начала выкладывать пирожки на тарелку. Это был привычный ритм, выработанный за много лет: он занимается техникой, она занимается едой. Маркиза здесь не было, Маркиз остался дома, и Людмила Сергеевна уже на первой минуте сказала:
— Маркиз без меня скучает. Я ему оставила еды на два раза, но он всё равно сидит у двери и ждёт. Соседка Зинаида Павловна обещала заглянуть, покормить, но ты же знаешь Зинаиду Павловну.
— Не очень знаю, — признался Олег.
— Она добрая, но рассеянная. Может забыть. Или перепутать, где у меня корм стоит, и положит не то. Маркиз привередливый, ты знаешь.
— Знаю.
— Он сухой корм есть только «Мурлыкин Голд», другой не берёт.
— Хорошо, мам.
— Это не хорошо, это дорого. Но что делать, раз он привык.
Чайник закипел. Олег налил в две кружки. Людмила Сергеевна уселась, обхватила свою кружку обеими руками. За окном светило апрельское солнце, и в кухне было по-весеннему светло. Она немного расслабилась. Плечи опустились.
— Как спина? — спросил Олег.
— Терпимо. Погода меняется, вот и ноет.
— Ты к врачу ходила?
— Зачем ходить? Что он скажет? Скажет, что возраст, что надо беречься. Это я и без него знаю.
— Он может сказать что-нибудь конкретное. Назначить что-нибудь.
— Назначит таблетки, от которых желудок болеть будет. Нет уж.
Олег помолчал. Потом встал, прошёл в комнату, взял с тумбочки распечатанный листок, вернулся и положил его перед матерью. Людмила Сергеевна посмотрела на него, не взяв в руки.
— Что это?
— Путёвка. Санаторий «Лесная Заимка». На две недели, в мае.
Она смотрела на листок. Потом взяла его, поднесла к глазам, потому что очки остались в плаще, в кармане, и читала медленно, шевеля губами.
— Лесная Заимка, — повторила она.
— Сосны там хорошие. Питание пять раз. И для спины программа.
— Путёвка, — снова сказала она, как будто проверяла слово на вкус.
— Да.
— Это же… — она снова посмотрела в листок. — Дорого.
— Мам.
— Нет, я серьёзно. Это же не дёшево совсем.
— Не очень дёшево, — согласился Олег. — Но ты давно хотела. Ещё в прошлом году говорила.
— Говорила, — подтвердила она тихо.
Помолчали. Она смотрела на листок, он смотрел на неё. У неё было такое лицо, которое он не часто видел. Не виноватое, не обиженное, не сосредоточенное. Просто мягкое. Как бывает, когда человека застали врасплох чем-то хорошим, и он ещё не успел собраться.
— Ты купил мне путёвку, — сказала она медленно, — после того, как я тебя…
— Да.
— Это странно.
— Это логично.
— Как это логично?
— Ты давно заслуживала путёвки. Коврик тут вообще ни при чём.
Людмила Сергеевна положила листок на стол. Взяла пирожок, откусила кусочек, прожевала. Потом сказала, не глядя на него:
— Коврик я всё равно считаю хорошим.
— Я знаю.
— Он просто старый. Но старый не значит плохой.
— Мам.
— Что.
— Съешь пирожок, а потом поговорим про коврик.
Она хмыкнула. Это был хороший знак: когда она хмыкала, значит, улыбалась внутри, просто не хотела показывать сразу.
— Ты всё-таки странный, Олег. Всегда был странным.
— Это наследственное.
— Что значит наследственное, — она подняла на него взгляд, и в нём уже было что-то живое, чуть насмешливое.
— То и значит. Ты тоже странная.
— Я нормальная женщина.
— Нормальная женщина не бьёт сына шваброй.
— Я сказала, что рука сама…
— Мам, я шучу. Пей чай.
Она выдохнула. Это тоже был хороший знак: когда она выдыхала вот так, с мягким «у», значит, внутри что-то отпустило.
Они сидели и пили чай. Людмила Сергеевна ела пирожки и рассказывала про рассаду. Рассада в этом году шла хорошо, томаты взошли дружно, перец чуть капризничал, но она поставила его поближе к стеклу, и теперь ничего, тянется. Она собиралась везти рассаду на дачу в начале мая, но сначала надо было дождаться, пока пройдут последние заморозки, потому что в прошлом году она поторопилась и три ящика перца погибли за одну ночь.
— Три ящика, — повторила она значительно.
— Это много?
— Это очень много. Я весь апрель их растила. Каждый день поливала.
— Сочувствую.
— Сочувствовать надо было тогда, когда они погибли. А ты, кстати, в тот год вообще не звонил в мае.
— Я звонил.
— Раз позвонил, это не считается.
— Один раз в неделю — это нормально.
— Нормально для кого?
— Для взрослого самостоятельного человека.
— Ты мой сын.
— Оба тезиса верны одновременно.
Она посмотрела на него с тем выражением, которое означало: ты умный, но это иногда утомляет. Потом потянулась к пирожку и замолчала, и молчание это было уже совсем другим. Не обиженным, не педагогическим. Просто тихим.
За окном пролетела птица. Апрельская, быстрая.
— Сосны там настоящие? — спросила она вдруг.
— Что?
— В санатории этом. Сосны.
— Фотографии смотрел. Настоящие. Большие.
— Я сосны люблю. Ты знаешь?
— Знаю, мам.
— Я в детстве в пионерском лагере была, там тоже сосны росли. Высоченные. Когда ложишься на спину и смотришь вверх, кажется, что они упираются в небо.
— Там тоже, наверное, так.
— Наверное, — она улыбнулась чему-то своему. — Давно не лежала на спине в лесу.
— Может, полежишь в мае.
— Может. — Пауза. — Там можно будет взять книгу?
— Можно взять сколько угодно книг. Это санаторий, а не монастырь.
— В монастыре тоже книги есть.
— Мам, ты в монастырях бывала?
— Один раз, с экскурсией. Красиво, но тихо слишком. Мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь разговаривал рядом.
— В санатории будет кому разговаривать. Там много пенсионеров.
Она слегка вздёрнула подбородок.
— Я ещё не пенсионер в том смысле.
— Мам.
— Пенсию получаю, но по духу ещё нет.
— Это как раз хорошо. Значит, за две недели не заскучаешь.
Она снова хмыкнула. Допила чай. Посмотрела в окно.
— Красиво у тебя, — сказала она неожиданно.
Олег удивился. Квартира у него была ровно такая же, как всегда: аскетичная, без украшений. Солнце падало на стол, на пол, и в этом свете даже голые стены выглядели неплохо.
— Пусто только, — добавила она тихо, и это прозвучало уже без претензии. Просто наблюдение.
— Мне так нравится.
— Я понимаю. — Она посмотрела на него. — Не понимаю зачем, но что тебе нравится, понимаю.
Это была маленькая, но настоящая уступка. Он оценил её.
— Спасибо за пирожки, — сказал он.
— Не благодари. Это минимум.
— Минимум чего?
— Минимум того, что я должна была сделать.
— Ты ничего мне не должна.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты странный, — повторила она.
— Мы уже об этом говорили.
Она встала, начала собирать чашки. Он попытался ей помочь, она отстранила его руку коротким жестом: сама. Он сел обратно и смотрел, как она моет чашки в его раковине с привычными движениями, как у себя дома, хотя здесь не была ни разу с прошлого декабря. Спина у неё была немного сутулая. Волосы, собранные в узел, с заметной сединой. Руки в мыльной воде двигались уверенно.
Он вдруг подумал, что она маленькая. Физически маленькая. Он это всегда знал, но иногда забывал. Рядом с ним, который был под метр восемьдесят, она выглядела совсем невысокой. И всё равно при этом умудрялась занимать в пространстве очень много места. Не физически. Просто была.
Она домыла чашки, вытерла руки, обернулась.
— Про коврик, — начала она.
— Мам.
— Нет, я хочу сказать. — Она сложила руки перед собой. — Я понимаю, что ты у себя дома и что тебе виднее. Ты взрослый. Мне просто…
Она остановилась. Немного нахмурилась, как будто подбирала слова.
— Когда ты что-то выбрасываешь, что я принесла, мне кажется, что ты выбрасываешь… не вещь. Вот и всё.
Олег молчал.
— Это глупо, наверное, — добавила она. — Я понимаю, что глупо.
— Не глупо, — сказал он.
— Глупо. Коврик — это просто коврик.
— Мам, если ты принесёшь мне что-нибудь другое…
— Нет-нет. — Она подняла руку. — Не надо ничего. Ты живёшь как хочешь. Это правильно. Просто объясни мне: тебе совсем не нужен коврик?
— Не нужен.
— Совсем?
— Совсем.
Она подумала секунду.
— А герань?
Олег посмотрел на неё.
— Мам.
— Я просто спрашиваю. Маленький горшочек. Он не занимает места.
— Я убью герань.
— Ты не убьёшь. Она неприхотливая.
— Я забуду поливать.
— Я буду напоминать.
— Ты будешь звонить каждые три дня и спрашивать про герань.
Она немного помедлила.
— Ну, я бы и так звонила каждые три дня.
Он посмотрел на неё. Она смотрела на него. В её взгляде было что-то такое: серьёзное и одновременно с лукавинкой, которая пробивалась против воли.
— Хорошо, — сказал он. — Принеси герань.
— Правда?
— Один горшок. Маленький. И без коврика.
— Без коврика, — согласилась она быстро, пока он не передумал.
Они помолчали ещё немного. Потом она сказала:
— Про путёвку. Туда одной ехать?
— Одной. Или Анне предложи, если она захочет компанию составить.
— Анна не поедет. Анна всё время работает и делает вид, что это серьёзнее, чем у других.
— Аня серьёзный человек.
— Аня тревожный человек. Это разные вещи. — Людмила Сергеевна подняла листок с путёвкой, посмотрела на него ещё раз. — Маникюр тут написан.
— Видел.
— Я обычно делаю сама.
— Ну, пусть кто-нибудь другой сделает разок.
— Это лишние деньги.
— Мам, путёвка уже оплачена. Маникюр входит.
— Входит?
— Входит. Я специально уточнял.
Она посмотрела на него с выражением, которое у неё бывало редко. Что-то между «ну надо же» и «какой ты всё-таки».
— Ты уточнял про маникюр?
— Я уточнял состав программы. Маникюр упомянули сами.
— Понятно. — Небольшая пауза. — Ты хороший сын, Олег.
— Я знаю, — сказал он.
Она засмеялась. Не громко, коротко, но по-настоящему. Это был первый раз за весь визит.
— Нахал.
— Наследственное.
— Прекрати уже.
Она надела плащ, застегнула пуговицы. Взяла пакет. Пирожки уже частично были съедены, но оставшиеся она оставила на тарелке. Олег проводил её в прихожую. Она надевала туфли, и в этот момент увидела швабру. Остановилась.
Посмотрела на неё молча.
Потом посмотрела на Олега.
— Ты её забрал, — сказала она.
— Да.
— Зачем?
— Не знаю. Просто взял.
Она снова посмотрела на швабру. Потом сказала, очень серьёзно:
— Олег, я хочу, чтобы ты её вернул.
Он удивился.
— Зачем?
— Потому что это моя швабра. Ей двадцать лет.
— Мам, я могу купить тебе новую.
— Не надо новую. Эта хорошая.
— Советская.
— Советское хорошо сделано.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Потом уголок его рта дрогнул.
— Ладно.
— Что ладно?
— Ладно, верну. Когда приеду к тебе в следующий раз.
— Договорились. — Она открыла дверь. — Только не тяни. А то ты говоришь «в следующий раз» и потом проходит месяц.
— Неделя, мам.
— Хорошо. Неделя. — Она шагнула на порог и обернулась. — И позвони Зинаиде Павловне насчёт Маркиза. Скажи, где корм стоит, а то она не найдёт.
— У тебя есть Зинаиды Павловны телефон?
— Запишу тебе. — Она полезла в сумку, достала бумажку, нашарила ручку, написала прямо на пороге, прислонив листок к косяку двери. — Вот. Зинаида Павловна Семёнова, это она. Скажи ей, что корм в нижнем ящике комода, в синей банке. Не в зелёной, в зелёной у меня крупа.
— Хорошо.
— И что Маркиза надо погладить хотя бы раз. Иначе он обидится.
— Мам, кот не обидится, если его не погладить один день.
— Ты не знаешь Маркиза.
— Я тридцать лет знаю Маркиза.
— Маркизу шесть лет.
— Это был другой Маркиз. — Он сделал паузу. — И до него ещё один был Маркиз.
— Это семейная традиция, — сказала она с достоинством.
Он кивнул.
— Зинаиде Павловне скажу про корм и про поглаживание.
— Спасибо. — Она ещё немного помедлила. — И спасибо за путёвку, Олег. Правда.
— Езди, набирайся сил.
— Буду. — Она повернулась и пошла к лифту, и он стоял в дверях, пока она не нажала кнопку. Потом помахал ей, когда двери открылись. Она помахала в ответ, коротко, по-деловому, но всё же.
Дверь лифта закрылась.
Олег вернулся в квартиру. Прошёл в прихожую. Посмотрел на швабру.
— Тебя скоро заберут, — сообщил он.
Швабра никак не отреагировала. Он убрал её в кладовку, потому что пусть постоит пока не на виду, всё равно возвращать через неделю. В кладовке было темно и немного пыльно. Рядом со шваброй стояли старые лыжи, которыми он не пользовался лет семь, и коробка с зимними вещами.
Он вышел, закрыл дверь.
Взял телефон и написал Анне: «Всё нормально. Поговорили. Путёвку принял».
Анна ответила через минуту: «Ты прощение принял или путёвку?»
Он подумал секунду. Написал: «Оба варианта».
«И как она?» — написала Анна.
«Спросила про коврик».
«Ну конечно».
«И про герань».
Долгая пауза. Потом: «Ты согласился на герань?»
«Один горшок».
«Боже мой, Олег».
Он убрал телефон в карман. Прошёл на кухню, подобрал бумажку с телефоном Зинаиды Павловны, прикрепил её магнитом к холодильнику. Рядом с бумажкой висел старый магнит в виде Эйфелевой башни, который он купил в командировке три года назад и забыл убрать. Теперь они висели рядом: вымышленная парижская романтика и телефон соседки, которая кормит кота.
В такт этому соображению где-то внутри что-то слегка дрогнуло. Не от грусти. Скорее от узнавания чего-то, чему нет точного имени.
Он съел ещё один пирожок прямо так, без тарелки. С капустой. Мать делала их именно такими, как надо: тесто тонкое, начинка плотная, края хорошо защипаны. Он съел и некоторое время стоял у окна, глядя на улицу.
Апрель снаружи был свежий, промытый после вчерашнего дождя. Люди шли по тротуару по своим делам, никому не было дела до его семейных историй. И это было правильно. У каждого свои коврики, свои швабры, свои путёвки в санаторий.
Телефон зазвонил ровно тогда, когда он уже собирался вернуться к работе. Номер был незнакомый.
— Алло? — сказал он.
— Здравствуйте, — сказал женский голос, немного запыхавшийся. — Это Зинаида Павловна. Соседка Людмилы Сергеевны. Она мне сказала, что вы позвоните насчёт Маркиза, а потом сразу мне перезвонила сама и попросила вас предупредить, что она оставит ключ не под ковриком, как обычно, а в почтовом ящике, потому что коврик будет у дочери.
Олег медленно моргнул.
— У какой дочери?
— У Анны. Она сказала, Анна возьмёт коврик к себе. Говорит, Анне он нужнее.
— Какой коврик? — уточнил он.
— Старый который. Из-за которого вы поссорились, я так поняла. Ой, может, я лишнего сказала?
— Нет-нет, — сказал Олег. — Всё нормально. Значит, ключ в почтовом ящике?
— Да. И корм она просила напомнить: нижний ящик комода, синяя банка.
— Я помню.
— И погладить его хотя бы раз. Он у неё такой ласковый, Маркизик этот.
— Погладим, — пообещал Олег.
Он попрощался, положил трубку и некоторое время стоял с телефоном в руке. Потом из него начал выходить смех. Не громкий. Тихий, но настоящий. Она отдала коврик Анне. Это был, пожалуй, самый изящный ход в этой истории: не выбросить, не оставить у себя, а отдать туда, где он будет принят с радостью, потому что Анна была человеком, у которой в квартире было много ковриков, статуэток и цветов в горшках. Анна оценит.
Он написал сестре: «Скоро тебе привезут коврик».
Анна ответила незамедлительно: «Что?»
«Старый. С дыркой. От мамы».
Пауза.
«Зачем мне дырявый коврик?»
Олег написал: «Он бабушкин».
Долгое молчание. Потом: «Понятно».
Потом ещё через минуту: «Я возьму».
Он убрал телефон. Постоял ещё секунду в тишине. Потом пошёл работать. Проект сам себя не сделает, три отдела ждут, система учёта не настроена. Это были вещи понятные, измеримые, решаемые.
В кладовке за закрытой дверью тихо стояла швабра. Ждала своей недели.
