– Оленька, ты сядь, а то ведь упадёшь, – сказала баба Нюра и стянула платок в кулак. – Собака-то твоя вернулась.
Ольга стояла посреди двора с пустым ведром и смотрела на соседку, не мигая. Лада, рыжая, лопоухая, исхудавшая так, что рёбра можно было пересчитать, как зубья на бороне, лежала у крыльца и тяжело дышала. Лапы у неё были сбиты в кровь, шерсть свалялась в колтуны, а на шее болтался детский шерстяной бантик, красный, с махрящимся хвостиком.
С этого бантика всё и началось. Хотя нет, началось гораздо раньше. Просто Ольга, как и многие бабы в её годы, жила и не замечала, как под ногами тихо подгнивает половица.
А было так.
Жили они в Заречье, на самом краю, где дорога упирается в старую берёзовую рощу и дальше идёт уже только тропка к реке. Дом у них справный, пятистенок, ещё Витин отец рубил. Палисадник Ольга обихаживала сама: георгины, золотые шары, мальвы вдоль забора в человеческий рост.
Муж её, Витя, был мужик видный: плечистый, чернобровый, с той особой улыбкой, от которой у сельских продавщиц сами собой опускались глаза. Работал дальнобойщиком на «Камазе», гонял по трассе туда-сюда, неделю дома, две в рейсе. Привык к этому и сам, и она привыкла. Ждать Ольга умела.
Дочка Катя уехала учиться в город, на бухгалтера, и звонила по воскресеньям. Оставалась Ольга с хозяйством, с курами, с огородом в тридцать соток и с Ладой.
Лада появилась у них четыре года назад. Витя привёз её с трассы, сказал, что щенка выбросили из машины, сидел под мостом и скулил так, что мимо проехать было нельзя. Ольга ругалась для порядка: «Нам ещё собаки не хватало, у нас и без того хлопот полон рот».
Но щенок посмотрел на неё снизу вверх тёмными, как переспелая вишня, глазами, ткнулся мокрым носом в ладонь, и всё. Пропала бабья оборона. Назвали Ладой. Выросла она ни в мать, ни в отца, а в прохожего молодца, как говорят в народе: ухо одно торчком, второе висит, масть рыже-пегая, на лбу белая звёздочка.
Умница была необыкновенная. Ольгу слушалась с полуслова, а к Вите ластилась так, что хозяйка иной раз посмеивалась: «Ты меня, Ладка, так не любишь, как его!»
И правда. Это Ольга потом припомнила, когда сидела ночами без сна. Лада к Вите бросалась всегда стремглав, ещё за версту узнавала шум его «Камаза». Выскакивала за калитку, прыгала, визжала, как поросёнок, и только потом, отплясав, возвращалась к хозяйке.
Но в последний год что-то в ней переменилось. Встречала Витю как раньше, а потом вдруг замирала, нюхала воздух возле его сапог и смотрела на него долго, с недоумением, склонив голову набок. Словно спрашивала: где ты был, хозяин, чем от тебя пахнет?
Ольга тогда этого не поняла. Подумала: стареет собака.
В ту субботу, девять дней назад, Виктор уезжал в рейс. Собирался он, как всегда, не спеша: термос, бутерброды, смена белья, зарядка для телефона. Ольга стояла на крыльце, обтирала руки фартуком.
– Куда на этот раз-то? – спросила она.
– В Воронеж, потом, может, до Ростова дотянут. Недели две, не меньше, – ответил Витя, не оборачиваясь, и полез в кабину.
Лада вертелась у колёс, скулила. Ольга прикрикнула на неё, завела в сени, закрыла дверь. Слышала, как мотор завёлся, как «Камаз» хрюкнул, качнулся и пополз к трассе. А когда через час вышла кормить кур, увидела, что дверь в сени приоткрыта, а Лады нет.
Искали её всем селом. Баба Нюра ходила по дворам, ребятишки обшарили рощу и берег, дед Захар на мотоцикле объехал все ближние деревни. Ольга плакала в голос, не стыдясь: собака была как член семьи. Вите она позвонила в тот же вечер.
– Вить, Ладка пропала! С утра нету!
– Да где ж ей быть, – буркнул он в трубку, и голос у него был странный, будто с булкой во рту. – Загуляла небось. Они ж, суки, по весне все с ума сходят.
– Какая весна, Витя, октябрь на дворе!
– Ну, значит, осень… Слушай, Оль, связь плохая, я перезвоню.
И не перезвонил. Ни в тот день, ни на следующий. Только в среду прислал короткое сообщение: «Едем нормально, не теряй». Про собаку ни слова.
А через девять дней, в воскресенье, когда Ольга уже почти смирилась и даже зарыла на задворках Ладкину миску, чтобы глаза не мозолила, к воротам приплелась рыжая тень, еле волочившая лапы.
Вот тут-то и пришла баба Нюра. Она увидела собаку из окна, вышла, охнула и, пока Ольга на коленях ощупывала Ладины лапы, стояла рядом и мяла платок.
– Ты сядь, – повторила она, – сядь, говорю. Я ведь тебе, Оля, сказать должна. Не хотела, да совесть не даёт. Когда Ладка твоя пропала, я в то утро во дворе была, видела, как Витька твой от дома отъезжал. И собака, Оленька, в кабину к нему прыгнула. Своими глазами видела, как она с подножки в салон заскочила, а он дверь и не закрыл сразу, покричал на неё, да потом рукой махнул. И поехал. С собакой поехал.
Ольга опустила ведро. Оно звякнуло о землю, и звук этот показался ей оглушительным.
– Что ты говоришь, Прокопьевна…
– То и говорю. Я бы тебе сразу сказала, да думала, он сам объяснит. Он же тебе по телефону что сказал?
– Что не видел… Что загуляла.
Баба Нюра покачала головой. Больше слов не потребовалось. Обе бабы, старая и средних лет, стояли посреди двора, и между ними лежала, вытянув лапы, рыжая Лада с красным бантиком на шее.
– Она, поди, километры отмахала, – тихо сказала баба Нюра. – Бывает такое с собаками. Дед мой покойный рассказывал, у них в части овчарку увезли за сто вёрст, так она через месяц назад прибежала. Дом чует, Оль. Не знаю как, а чует.
Бантик Ольга сняла вечером. Присела над собакой, отмыла ей лапы тёплой водой с ромашкой, напоила молоком с хлебом.
– Что ж ты, моя хорошая, где ты была? – шептала Ольга. – Кто ж тебе бантик повязал?
Бантик был вязаный, из мягкой детской шерсти, и на хвостике его была пришита тряпочная бирка, из тех, что пришивают к вещам в больницах и садиках, чтобы не потерялись. На ней шариковой ручкой, детским старательным почерком, а поверх, видно, для верности, ещё и взрослой рукой, было выведено: «Егорка Звонарёв. Лозовое».
Егорка. Не было у них в Заречье никакого Егорки. Ни у родни, ни у соседей, ни у кого. И фамилии такой Ольга не знала.
Лозовое она знала только по названию: село по ту сторону района, километров за тридцать пять, куда с трассы сворачивала узкая асфальтовая лента. Ездила она туда раза два за всю жизнь, на похороны чьей-то дальней родни.
Ольга просидела над этим бантиком всю ночь. Выкурила бы сигарету, да не курила никогда. Вспомнила вдруг, что Витя в последний год всё чаще называл дальние рейсы «через Лозовое, по пути».
Утром, чуть свет, она пошла к бабе Нюре.
– Прокопьевна, – сказала Ольга с порога, – ты мне вчера про кабину сказала. А больше ты ничего не знаешь?
Баба Нюра, сидя на лавке, разбирала семечки, и руки у неё замерли. Она подняла на Ольгу хитрые, мудрые глаза и долго не отвечала.
– Знаю, Оленька, да не знала, как сказать, – наконец вздохнула она. – У меня ведь сестра в Лозовом живёт, Дуська. Так она давно мне рассказывала, что у Тамарки Звонарёвой, на Садовой, какой-то мужик из наших мест по субботам бывает. На «Камазе». Я ещё тогда подумала: да мало ли в Заречье «Камазов». – она снова вздохнула.
– И молчала, – сказала Ольга без упрёка.
– Молчала. Боялась, что не по-божески – вмешиваться. Мужик с бабой – их дело, а я кто. Только Ладка вот, видишь, молчать не стала. Она, Оль, не собака, а ангел-хранитель твой. Она тебя от обмана спасла.
– Ничего она не спасла, – глухо сказала Ольга. – Пока ничего. Дай мне Дуськин телефон.
Звонить она вышла на крыльцо, чтобы баба Нюра не слышала. Дуська, женщина говорливая, сразу всё поняла по голосу и сначала замялась, а потом выложила разом, как высыпают из мешка картошку. Тамара Звонарёва, тридцати шести лет, работает на почте. Живёт на Садовой, в голубом доме с резным петушком на коньке. Сыну Егору пять лет. Мужик на «Камазе» появился года три назад, приезжает по субботам, привозит продукты и игрушки, а соседям говорит, что вдовец. «Мне Тамарка сама хвасталась, – тараторила Дуська. – Говорит, жена у него умерла, дочка в городе учится, такой убитый горем человек. А я, Оль, знаешь, всё думала: что-то он больно румяный для убитого».
Ольга поблагодарила и положила трубку.
Дома она накормила кур, подоила козу, вымыла полы. Лада лежала на коврике у печки и спала, подёргивая лапами, и видно было, что до Лозового ей сейчас не добраться, да и незачем. Ольга присела над ней, погладила тёплую рыжую голову.
– Ты своё дело сделала, – шепнула она. – Дальше я сама.
Во вторник она оставила собаку бабе Нюре, надела старую телогрейку, выходные сапоги, сунула в сумку хлеб, бутылку воды, паспорт и этот самый бантик. Автобус до райцентра ходил дважды в день, а от райцентра до Лозового, как выяснилось, ходил ещё один, дребезжащий ПАЗик, который собирал по дороге всех: бабок с корзинами, школьников, мужиков с канистрами.
Ехали долго. За окном тянулись поля, подёрнутые первой изморозью, золотились берёзы, и всё это, такое мирное, уютное, осеннее, казалось Ольге чудовищной декорацией к чему-то ужасному.
В Лозовом она спросила у продавщицы в магазинчике у остановки, где тут Садовая. Продавщица посмотрела на неё внимательно, чуть дольше, чем нужно, и показала рукой: «Вон туда, мимо колодца-журавля, третий дом с краю будет, голубой». Может, и она знала. Деревня есть деревня.
Дом оказался небольшой, пёстрый, голубой с белыми наличниками, с резным петушком на коньке. Во дворе стоял «Москвич» без колёс, лежала поленница, а на верёвке висели детские вещи и мужская рабочая рубаха, которую Ольга узнала бы из тысячи, потому что сама покупала её Вите в позапрошлом году на ярмарке.
Она остановилась у калитки, держась за столбик. Постояла так минуты три, наверное. Потом дверь хлопнула, и на крыльцо выскочил мальчонка лет пяти, рыжеватый, в синей курточке и с вязаной шапкой набекрень. Увидел чужую тётку, остановился и, сунув палец в рот, стал разглядывать её с серьёзным детским любопытством.
– Вам кого, тётенька? – спросил мальчик.
– Мне… – Ольга кашлянула. – Мне воды бы попить, милый.
– А у нас колодец! – обрадовался он. – Мама! Тут тётенька пить хочет!
Дверь снова хлопнула, и на крыльцо вышла женщина. Невысокая, ладная, лет тридцати пяти, в цветастом халате, с русой косой через плечо и тёплыми, чуть уставшими глазами. Она вытирала руки полотенцем и, увидев гостью, ничуть не испугалась, а только улыбнулась, как улыбаются русские бабы в деревнях любому прохожему.
– Здравствуйте. Вы заходите, не стойте. Егорка, не мешай человеку, неси кружку… А вы издалека?
– Издалека, – сказала Ольга. – Из Заречья.
Улыбка на лице женщины дрогнула, но не погасла.
– Из Заречья… У меня там… – она осеклась. – Ну, проходите, чего на дороге стоять.
– Мам, – вдруг сказал Егорка, – а Пуха так и не нашлась?
– Не нашлась, сынок, – вздохнула женщина и, оправдываясь, пояснила Ольге: – У нас собака была, гостила недели полторы. Муж привёз, подобрал, говорит, на дороге. Рыжая такая, умная. Егорка к ней прикипел. А она на девятый день убежала со двора, как муж уехал, да так и сгинула. Мы прямо извелись.
– Муж? – тихо спросила Ольга.
– Ну да, – женщина смутилась, – то есть, как вам сказать… Витя его зовут. Он в рейсы ездит, ну и к нам заезжает.
Вот так, в одно мгновение, жизнь Ольги раскололась надвое. И половины эти не склеивались, сколько ни ходи вокруг да около.
Они сидели на кухне. На столе стоял самовар, электрический, но по виду старинный, лежали в вазочке сушки, и женщина, назвавшаяся Тамарой, наливала чай, не глядя на гостью. Руки у неё слегка дрожали. Егорка, получив пряник, убежал в соседнюю комнату, и оттуда доносился стук игрушечного грузовика.
Ольга долго молчала. Смотрела на клеёнку в мелкий цветочек, на трещину в блюдце, на занавеску, вышитую, судя по ровным стежкам, самой хозяйкой. Потом достала из сумки красный бантик и положила на стол.
– Это Пуха вернулась с ним домой. Дошла. Её вообще-то зовут Лада. Это наша собака.
Тамара взяла бантик в руки, и лицо её стало белым.
– Я его вязала, – прошептала она. – Когда Егорка в больнице лежал, из этой самой шерсти. А бирку мы тогда всем вещам пришивали, там требовали… На Пуху надела, чтобы красивая была. Господи, она дошла… Живая? С ней всё хорошо?
– Живая. Лапы сбиты, но живая.
– Слава Богу, – Тамара перекрестилась. И только после этого подняла на Ольгу глаза, и в них медленно, как вода в колодце, поднималось понимание. – Вы кто ему? – повторила она тихо.
– Жена.
Тамара закрыла глаза. Посидела так. Потом открыла и спросила очень тихо:
– Законная?
– Законная. Двадцать два года в марте будет.
– А я… – Тамара сглотнула. – А мне он сказал, что вдовец. Что жена умерла три года назад. Что дочка у него в городе, взрослая, отдельно живёт. Я, дура, поверила. Он плакал, Оль… Можно я вас Олей? Он сидел вот на этом стуле и плакал, рассказывал, как хоронил.
Ольга вдруг засмеялась. Тихо, страшно, по-бабьи, одним горлом. Смеялась и вытирала слёзы, которые сами бежали из глаз. Её заживо похоронили. Её, живую, с курами, огородом, мальвами у забора, схоронил собственный муж, чтобы жить спокойно на две стороны.
– Я жива, как видите, – сказала она. – И дочка в городе, и дом в Заречье стоит.
– Господи, – прошептала Тамара. – Господи, что ж я наделала…
– Ты ничего не наделала. Это он наделал.
Они ещё долго сидели. Тамара рассказала всё, что знала, торопливо и путано, как рассказывают на исповеди: как познакомились на заправке три года назад, как он помогал с крышей, как привёз Егорку из больницы, когда у неё не было машины.
Ольга слушала и всё время ловила себя на странном: она не ненавидела эту женщину. Не могла. Видела перед собой такую же бабу, как сама, замороченную и одинокую, которая просто поверила в красивое горе.
– Собаку он привёз девять дней назад, – говорила Тамара. – Сказал, что на трассе подобрал, пока ехал. А она, знаете, как с ним? Ластится, а потом смотрит и смотрит. Он аж раздражался. Побыл день и уехал, обещал в следующую субботу. А Пуха… Лада ваша… вдруг ночью выскочила из сеней, где мы ей постелили, и пропала. Забор у нас низкий. Мы искали, Егорка плакал…
Ольга кивнула. И вдруг ясно, холодно, без всякой злобы подумала: «А ведь он и с Ладой так обошёлся. Взял в кабину, привёз к любовнице, чтобы мальчишку порадовать, а мне соврал, что не видел. Собака ему мешала. Свидетель».
Это ж надо, девять дней назад собака вернулась к хозяйке сама, через тридцать пять вёрст, по обочинам, по канавам, лишь бы домой, а он за эти девять дней и не позвонил. Ни разу.
– Он часто приезжает? – спросила она.
– Почти всегда как в рейс идёт. Дорога по пути. На день или два. И каждый раз что-нибудь привозит: продукты, игрушки Егорке.
Тамара подняла на неё глаза, полные испуга.
– Вы… вы только не думайте, что я вас… Вы поймите, я ведь не знала…
– Не знала, – согласилась Ольга. – Я верю тебе, Тамара. Ты не виновата. И мальчик не виноват, он ни в чём не виноват.
Тамара заплакала. Ольга протянула руку и положила ей на плечо. Две женщины, которых одна и та же ложь привела на одну и ту же кухню.
– Знаешь что, – сказала Ольга. – Он ведь тебе врал, как и мне. А значит, мы с тобой в одной лодке. Давай-ка сделаем так: ты ему ничего не говори. Я вернусь домой. А как он у вас появится, приеду опять. И мы с ним поговорим. Вместе. Согласна?
Тамара вытерла глаза и кивнула.
– Ладно, – сказала она. – Согласна.
Когда Ольга уходила, Егорка выбежал за ней на крыльцо.
– Тётенька, а вы Пуху не видели?
Ольга присела перед ним на корточки.
– Видела, – сказала она. – Она домой пришла. Живая, здоровая, мясо ест. Скоро, может, и в гости к тебе придёт.
– Правда? – просиял мальчик.
– Правда, – ответила Ольга и поспешила отвернуться.
На обратном пути она ехала в тряском ПАЗике и смотрела на дорогу, на золотые берёзы, на ту самую узкую асфальтовую ленту, по которой, получается, брела её Лада, голодная, с сорванными лапами, не зная ничего, кроме того, что дом где-то там, в одной стороне. Думала о странном: насколько собака честнее человека. Лада молчала, но не лгала. Не умела.
Она вспомнила, как за месяц до этого Витя вернулся из рейса весёлый, привёз ей платок, оренбургский, пуховый, тонкий-претонкий, и сказал: «Это тебе, Олюша, просто так». Она тогда ещё удивилась: просто так? Никогда не дарил просто так. Растрогалась, повязала платок на шею, и весь день ходила по двору, как девочка. А платок-то, поди, был один из двух. Один ей, другой Тамаре. Такой был хозяйственный человек её муж.
Вернувшись домой затемно, она первым делом достала из шкафа его документы. Паспорт, военный билет, свидетельство о браке. Сложила в одну стопку, перевязала бечёвкой. Лада встретила её у калитки, запрыгала, и Ольга обняла её за шею, уткнулась лицом в пахнущую ромашкой шерсть и впервые за эти дни заплакала по-настоящему, навзрыд.
– Ничего, девонька, ничего, – приговаривала баба Нюра, стоя рядом и гладя её по спине шершавой ладонью. – Земля круглая, всё вернётся, как в колодец упадёт. Своё получит каждый.
Неделя тянулась как во сне. Ольга ходила, делала дела, кормила кур, вскапывала грядки, но всё это на автомате, как заведённая. Ночью лежала без сна и слушала, как за окном шуршит ветер в голых ветках. Лада спала рядом, на коврике, и время от времени поднимала голову, проверяя, тут ли ли хозяйка.
Слёзы закончились. Осталась пустота, холодная, ясная, как осеннее небо. В этой пустоте было удивительно спокойно думать. Ольга думала о том, как всё случилось. Не о том, почему он так поступил: на это ответа не будет, сколько ни ломай голову. Люди врут от слабости, от жадности до тепла, от страха потерять то, что имеют, и от желания получить то, чего не имеют.
Она позвонила Кате. Рассказала всё, коротко, без слёз. Дочь сначала молчала, потом сказала ледяным голосом: «Мам, я приеду». И приехала в пятницу, с чемоданом и решительным лицом, в отца, но в лучшую его сторону.
– Мам, – сказала она, обнимая Ольгу на пороге, – ты мне, пожалуйста, одно обещай. Не прощай.
– Не знаю, Катюша, – честно ответила Ольга. – Сейчас не знаю. Но терпеть эту ложь больше не буду. Это точно.
В субботу позвонила Тамара – сообщить, что Виктор едет. Они поехали втроём: Ольга, Катя и Лада. Катя, не спрашивая, заранее договорилась с соседом дядей Митей, что тот отвезёт их на своих «Жигулях» и подождёт у околицы. Лада, как только оказалась в машине, прижалась к Ольгиным коленям и притихла.
Тамара встретила их у калитки. Катю она долго разглядывала, потом тихо сказала: «Вылитая отец». Катя поморщилась, но промолчала.
Егорка выскочил из дома, увидел Ладу и закричал на всю улицу:
– Пуха! Пуха вернулась!
Она рванулась на верёвке, заскулила тонко, радостно, вся извиваясь, и Катя, не раздумывая, отпустила её. Собака прыгнула на мальчика, смяла его, повалила на траву, лизала лицо, а он хохотал и обнимал её за шею.
К полудню за околицей послышался шум мотора. «Камаз» подкатил к воротам, фыркнул, заглох. Хлопнула дверца, и на землю спрыгнул Виктор: весёлый, румяный с дороги, с пакетом в одной руке и плюшевым медведем в другой.
– Егорка! Тамара! Принимайте гостя! – закричал он ещё из калитки.
И замер.
На крыльце, плечом к плечу, стояли три женщины. Жена, дочь и любовница. Между ними сидела рыжая собака, а у ног её, держась за собачий ошейник, стоял пятилетний Егорка.
Виктор побелел. Это было видно даже издалека: сперва лицо его налилось краской, потом краска схлынула, и осталась мертвенная, серая белизна, какая бывает у людей, которых ударили под дых. Пакет выскользнул из руки, и по двору покатились яблоки.
– Оля… – выдохнул он. – Оленька… Это… это не то, что ты подумала…
– А что я подумала, Витя? – спокойно спросила Ольга и сошла с крыльца. – Я ведь ещё ничего не говорила.
– Я всё объясню… Я сейчас… Тамара, скажи ей…
– Что сказать, Витя? – глухо отозвалась Тамара. – Что ты вдовец? Что жена у тебя три года как в земле? Скажи сам. Вот она, живая, стоит перед тобой.
Виктор открыл рот, закрыл. Глаза его бегали, как у пойманного вора, и впервые за двадцать два года Ольга увидела, до чего он, в сущности, жалок. Не злодей, не подлец из книжек, а просто мелкий, перепуганный мужичонка, которого поймали с поличным и который не знает, куда деть руки.
Лада поднялась на ноги. Медленно подошла к Виктору, села перед ним и посмотрела ему прямо в глаза долгим взглядом. Вот тем самым, который у неё был последний год: тоскливым, вопрошающим. А потом вздохнула, отвернулась и вернулась к Ольге. Села у её ноги, привалилась боком.
Это был такой приговор, что слов уже не требовалось.
Виктор попытался что-то лепетать про одиночество, про тяжёлую работу, про то, что хотел как лучше, но слова его падали во двор, как сухие листья, и никто их не подбирал. Катя смотрела на него молча, сощурив глаза. Тамара плакала у косяка, закрыв лицо передником.
Ольга дослушала, не перебивая. Потом сказала ровным, негромким голосом:
– Чемодан твой я собрала. Он стоит на крыльце нашего дома. Ключи оставишь под ковриком. Дом, сам знаешь, по документам твой отец оформил на нас обоих. Разберёмся через суд. Заречье, Витя, село небольшое, и все твои дела там скоро будут на языках, так что прятаться тебе негде. Да и не надо. Живи, как знаешь.
– Оль… – взмолился он. – Оля, ну прости ты меня, дурака…
– Прощать – это Бог умеет, – ответила она. – А я, Витя, пока только человек. Может, когда-нибудь и прощу. Только не сегодня и не затем, чтобы ты вернулся. А затем, чтобы самой легче дышалось.
Она повернулась к Тамаре.
– А ты не казнись. Тебя тоже обманули.
Тамара кивнула, не поднимая головы.
– Спасибо вам, – прошептала она. – Не каждая бы так…
– Каждая, – устало улыбнулась Ольга. – Просто не каждая знает, что может. Я вот сама не знала.
Они уехали на тех же «Жигулях». Катя сидела рядом, крепко держа мать за руку. Лада положила тяжёлую голову ей на колени.
Виктор приехал за вещами в понедельник. Постоял на пороге, как побитый. Ольга вышла к нему, сказала только: «Забирай» и ушла в дом. Сквозь занавеску она видела, как он взял чемодан, остановился, посмотрел на палисадник, на мальвы, на будку, из которой на него, не шевелясь, смотрела Лада. Потом сгорбился, закинул чемодан в кабину и уехал.
Прошла зима. Витя, говорят, поселился у брата в райцентре, потом уехал куда-то на Север, вахтой.
А весной, когда снег сошёл и мальвы у забора подняли первые зелёные пики, к дому подъехала машина. Из неё вышла Тамара, за руку она вела Егорку, и мальчишка держал в кулачке букетик первых подснежников.
– Мы только на минутку, – сказала Тамара. – Он очень просил. Всё Пуху вспоминал…
Лада вылетела из будки, как рыжая молния. Егорка завизжал от восторга, упал в траву, и они покатились по двору, мальчишка и собака, оба счастливые. Ольга стояла на крыльце, смотрела на них и улыбалась.
– Заходите, чай пить будем, – сказала она. – У меня варенье малиновое.
И они зашли. Три человека за одним столом: бывшая жена, бывшая любовница, маленький мальчик. Странная семья, которую никто не собирал, а собрала рыжая дворняжка с одним торчащим ухом.
Вечером, когда гости уехали, Ольга села на крыльцо. Лада устроилась рядом, положила тяжёлую морду ей на колени и закрыла глаза. Над рощей разливался закат, красный и золотой, как тот бантик, что когда-то привёл Ольгу к чужой калитке.
Ольга гладила собаку по тёплой рыжей голове и думала. Люди, вот что она поняла за эту долгую осень и зиму, люди врут часто. Из страха, из корысти, из слабости. А правда всё равно выходит наружу. Не сегодня, так завтра. Не через человека, так через собаку. Не через слово, так через вязаный бантик с пришитой бирочкой.
– Спасибо тебе, – шепнула Ольга. – Слышишь, Ладка?
Лада приоткрыла один глаз, вздохнула, как вздыхают очень мудрые существа, видевшие много, но так и не научившиеся обижаться, и снова задремала.
А над Заречьем медленно гасла заря, и в палисаднике у забора тянулись к небу мальвы, высокие, упрямые, пережившие и холод, и ложь, и чужую беду. Такие, как их хозяйка.
