Матвей ехал в электричке и смотрел в окно на мелькающие за стеклом столбы. Сорок лет не был в этих местах. Много это или мало?
Для дома, в котором прошло детство, — мало. Для человека, который в нём жил, — целая жизнь.
— Следующая станция — Малиновка, — объявил диспетчер.
Матвей вздрогнул. Неужели уже?
Он вышел из вагона, постоял на перроне. Посёлок изменился до неузнаваемости. Или это он забыл, какой тот был? Новые дома, асфальт, даже магазин какой-то евроремонтный.
— Извините, — остановил он местную женщину с авоськой. — А где тут улица Школьная?
— Та что старая, за клубом? — переспросила та. — Так её давно сносят уже. Один дом остался последний.
Матвей знал, какой именно.
Шёл медленно, будто боялся дойти. А чего, собственно, бояться? Он же не сентиментальный дурак. Просто любопытно посмотреть, что стало с местом, где когда-то жил.
Улица Школьная и вправду почти исчезла. На месте соседских домов — пустыри, поросшие бурьяном. Кое-где валялись куски кирпича, остатки фундаментов.
А в конце улицы, за покосившимся забором, стоял дом его детства.
Матвей остановился и не поверил глазам.
Двухэтажная деревянная коробка, которая когда-то была светло-голубой, теперь облупилась до серого цвета досок. Окна выбиты. Веранда, где он делал уроки летом, покосилась набок, как пьяный матрос.
Крыша провалилась в двух местах, и торчали чёрные балки, словно рёбра мёртвого кита.
— Твою же мать, — пробормотал Матвей. — И это всё, что осталось?
На заборе висело объявление: «Дом подлежит сносу. Вход воспрещён. Управляющая компания».
Через неделю его не станет.
Матвей толкнул калитку. Та скрипнула и открылась — замка давно не было.
Двор зарос лопухами и крапивой по пояс. Старая яблоня, под которой он читал книжки, засохла и стояла чёрным скелетом.
— И зачем я сюда приехал? — спросил он сам себя вслух.
Честно говоря, не знал. Просто, когда коллега сказал, что тут последние дома сносят под коттеджный посёлок, что-то кольнуло внутри.
Захотелось попрощаться. Глупо. С чем прощаться? С облупившимися досками?
Матвей подошёл к крыльцу. Ступени прогнили, одна доска провалилась совсем. Он осторожно наступил на край.
И тут под самым крыльцом что-то зашевелилось.
Сначала показалась морда. Потом осторожно — вся голова. Собака.
Матвей замер на ступеньке и стоял, не дыша.
Она была грязная, тощая, шерсть свалялась клочьями. Но глаза были умными. И такими знакомыми.
— Господи, — прошептал Матвей. — Да ты же…
Собака вылезла из своего укрытия полностью, встряхнулась. Села на задние лапы и посмотрела на человека внимательно, без страха.
Будто узнавала.
А Матвей смотрел на неё и чувствовал, как что-то переворачивается в груди.
Лада?
Нет, конечно нет. Лады не было уже сорок лет. Но эти уши, этот наклон головы, даже окрас — рыжий с белой грудкой.
— Ты живёшь здесь? — глупо спросил он.
Собака махнула хвостом. Один раз. Осторожно.
Матвей сидел на единственной целой ступеньке крыльца и смотрел на собаку. Она устроилась в двух метрах от него — не близко, но и не далеко. Изучала.
— Ты меня не боишься, — сказал он. — Это хорошо или плохо, как думаешь?
Собака наклонила голову. Точно как Лада когда-то.
Матвей встал, отряхнул брюки. Пора было уходить. Поезд обратно через три часа, дела в городе. Зачем он вообще сюда приехал? Удовлетворил любопытство — и достаточно.
Но когда он дошёл до калитки, обернулся.
Собака стояла там же, где он её оставил. И смотрела.
— Слушай, — позвал он. — А ты есть хочешь?
Глупый вопрос. Конечно, хочет. По виду — давно не ела нормально.
Матвей вернулся. Достал из кармана куртки бутерброд с колбасой — взял в дорогу, но так и не съел.
— На, — протянул он.
Собака подошла осторожно, взяла еду аккуратно, без жадности. Отошла немного в сторону и стала есть медленно, не спуская с человека глаз.
— Воспитанная, — удивился Матвей. — Явно не уличная.
Он осмотрелся по сторону. У забора валялась старая миска — алюминиевая, помятая.
— Тебя кто-то кормит? — спросил он, поднимая миску.
На дне — остатки каши. Засохшие, но не очень старые.
— Понятно. Местные подкармливают.
Но это мало что меняло. Через неделю дом снесут, двор перекопают экскаваторы. Куда собака денется?
— Не твоё дело, — сказал себе Матвей. — Совершенно не твоё.
Он дошёл до остановки, сел в автобус до станции. А в электричке всю дорогу думал о собаке.
О том, что будет с ней через неделю.
— Ерунда какая-то, — пробормотал он, выходя в своём городе. — Подумаешь, собака. Мало их по помойкам бегает?
Но дома, в своей квартире, он не мог сосредоточиться ни на чём. Включал телевизор — не смотрел. Брал книгу — не читал.
Всё время думал: а что, если?
На следующий день Матвей снова сел в электричку.
— Совсем с ума сошёл, — говорил он себе всю дорогу. — Какого чёрта тебя туда тянет?
Но ехал.
В сумке лежали банка тушёнки, пакет сухого корма и складная миска. Купил по дороге на станцию, стараясь не думать, зачем.
Собака встретила его у калитки. Будто ждала.
— Привет, — сказал Матвей. — Не ожидала меня снова увидеть, а?
Она завиляла хвостом. Робко, но явно радостно.
Матвей насыпал корм в миску, поставил воды. Собака ела, а он сидел на ступеньках и разглядывал развалины дома.
Вот там, где сейчас зияла дыра, было окно его комнаты. Он выглядывал из него каждое утро, проверяя погоду. А Лада сидела рядом, на подоконнике, и тоже смотрела во двор.
— Ты знаешь, — сказал он собаке, — тут раньше жила другая собака. Очень похожая на тебя.
Та подняла морду от миски, внимательно посмотрела.
— Лада звали. Умная была, как ты. И преданная. Когда мне было плохо, всегда рядом была. А мне часто плохо было — отец пил, мать болела.
Он замолчал. О чём это он? С какой стати рассказывает дворняжке семейные истории?
— Глупости несу, — пробормотал Матвей. — Ты же не поймёшь.
Но собака подошла и села рядом с ним на ступеньку. Осторожно положила морду ему на колено.
И Матвей вдруг почувствовал что-то знакомое. Что-то, чего не было в его жизни очень-очень давно. Тепло.
Не физическое — душевное. То самое, которое он научился не замечать, не чувствовать, не искать.
— Слушай, — сказал он тихо, — а может, ты и правда… Нет, бред конечно. Но ты так похожа.
Матвей приехал домой поздно вечером. И впервые за много лет не включил телевизор, не открыл ноутбук.
Просто сидел в кресле и думал.
О том, как Лада встречала его из школы. Как грелась у его ног, когда он болел. Как скулила под дверью, когда родители ругались.
О том, как она умерла.
Он тогда был в выпускном классе. Лада заболела — что-то с желудком. Ветеринара в посёлке не было, в город везти — дорого. Отец сказал:
— Дохлая псина денег не стоит.
А через два дня её не стало.
Матвей тогда поклялся себе: больше никогда ни к кому не привязываться так сильно. Больше никогда не позволять себе так болеть из-за потери.
И сдержал слово. Сорок лет сдерживал.
Женился — по расчёту. Развёлся — без особых эмоций. Детей не завёл — зачем лишние переживания? Друзей близких не имел — приятели есть, а близости не нужно.
Удобно жить так. Спокойно.
Только почему-то сейчас, вспоминая собаку под развалинами, он чувствовал себя каким-то пустым.
— Да что со мной творится? — пробормотал он в темноту комнаты.
А за окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы.
На третий день Матвей снова поехал в Малиновку.
Уже без удивления, без попыток себя отговорить. Просто поехал.
Собака ждала у калитки.
— Знала, что приду? — спросил он.
Она лизнула ему руку.
И Матвей вдруг понял: он привязался. Снова. Впервые за сорок лет позволил себе почувствовать то, от чего так долго прятался.
— Что же нам делать? — спросил он собаку. — Дом снесут, тебе деваться некуда. А я ведь не могу.
Собака смотрела на него спокойно и доверчиво.
Будто знала: сможет.
На четвёртый день Матвей приехал с большой сумкой. Корм, витамины, ошейник. И ещё — старое одеяло из дома.
— Вот, — сказал он собаке, расстилая одеяло под навесом веранды. — Будет тебе нормальная подстилка. До… до сноса.
Собака обнюхала одеяло, легла, довольно вздохнула.
— Нравится? — улыбнулся Матвей.
Он сел рядом с собакой, погладил её по голове. Шерсть стала чище — видимо, местные жители не только кормили, но и расчесывали иногда.
— Знаешь что, — сказал он тихо. — Расскажу тебе про Ладу. Настоящую историю.
— Мне было семь, когда она появилась. Принёс её сосед — щенка крошечного, глаза ещё не открылись. Мать бросила, говорит.
Собака подняла голову, внимательно слушала.
— Отец был против. «Ещё одна глотка в доме», — говорил. Но мать разрешила оставить. Она тогда ещё не болела.
Матвей замолчал, вспоминая.
— Лада росла со мной. Я в школу — она до калитки провожала. Домой возвращаюсь — встречает, радуется. А когда мать заболела, и дома стало тяжело, Лада всегда рядом была.
Он глубоко вздохнул.
— Отец начал пить серьёзно. Мать лежала больная. А я был подростком, понимаешь? Мне хотелось сбежать отсюда. Куда угодно. И я убегал. Часто.
Собака придвинулась ближе, положила морду ему на колено.
— Но всегда возвращался. Знаешь почему? Из-за неё. Из-за Лады. Она меня ждала. Всегда. И как же она радовалась, когда я приходил домой!
Матвей погладил собаку по шее, почувствовал, как она доверчиво прижимается к его руке.
— А потом она заболела. В последний класс я уже ходил. Лада вдруг стала вялая, не ела почти. Я понял — плохо ей. Просил отца дать денег на ветеринара.
Голос его дрогнул.
— Знаешь, что он сказал? «Издохнет — новую заведём». Вот так.
Матвей встал, прошёлся по двору. Крапива хлестала по ногам.
— Она умерла у меня на руках. Ночью. Я сидел с ней на полу, гладил, говорил, что всё будет хорошо. А она смотрела на меня понимающими глазами. И я видел — она прощается.
Он остановился возле старой яблони, прислонился к сухому стволу.
— И тогда я решил — больше никогда. Больше никогда не буду ни к кому так привязываться. Слишком больно терять.
Собака подошла к нему, села рядом.
— Сорок лет я этого правила придерживался.
Он посмотрел на собаку, и она посмотрела на него.
— Но знаешь что? — сказал Матвей, и голос его стал жёстким. — Пустота это. Полная пустота. Я думал — защищаю себя от боли. А на самом деле — лишил себя всего. Радости, любви. Жизни лишил.
Он сел на землю рядом с собакой.
— А теперь смотрю на тебя и понимаю — опять привязался. Опять рискую. Через неделю дом снесут, и что с тобой будет? Неизвестно. Может, кто-то заберёт. А может — на улице останешься. Или ещё хуже.
Собака лизнула его руку.
Матвей обнял ее, прижал к себе.
— И ещё я понял. Я предал Ладу. Предал её память. Она научила меня любить — а я решил, что любовь опасна. Она показала мне, что такое преданность — а я стал всех сторониться.
Он отстранился, посмотрел собаке в глаза.
Матвей встал, решительно.
— Всё. Хватит. Завтра приезжаю с машиной. И увожу тебя. Не знаю пока куда, не знаю как, но — увожу. Собака завиляла хвостом.
— Только вот как тебя назвать? — задумался Матвей. — Лада — это было её имя. А ты другая. Хоть и похожая.
Он присел на корточки перед собакой.
— Знаешь что? Будешь Найдой.
Собака тихонько гавкнула. Будто согласилась.
Матвей приехал рано утром, когда рабочие ещё только разгружали технику. Экскаватор, самосвал, бригада в касках.
— Мужики, — обратился он к прорабу, — дайте полчаса. Там собака живёт, забрать надо.
— А, так это ваша псина? — удивился тот. — Мы уж думали, как её выгонять. Ладно, полчаса у вас есть.
Найда ждала у калитки с каким-то особенным спокойствием. Будто знала — сегодня всё решится.
— Привет, девочка, — сказал Матвей, доставая из машины поводок. — Готова к переезду?
Собака обнюхала переноску, заглянула внутрь. Без страха, с любопытством.
— Умница, — погладил её Матвей. — Не боишься. А я вот всю ночь не спал. Думал — а вдруг ты в городе не приживёшься? Вдруг соседи против?
Найда лизнула его руку. Мол, хватит переживать.
Первым делом — к ветеринару. Осмотр, прививки, справки. Врач — молодая девушка — удивлялась:
— Хорошая собака. Здоровая. Кто-то явно за ней ухаживал.
— Местные жители подкармливали, — объяснил Матвей.
— А вы родственник хозяев?
— Нет, — он посмотрел на Найду, которая терпеливо сносила все процедуры. — Просто она мне нужна. А я, кажется, ей тоже.
Потом — зоомагазин. Лежанка, миски, игрушки, корм. Матвей покупал всё подряд, как будто наверстывал упущенные сорок лет.
— Дядя, вы что, первый раз собаку заводите? — усмехнулась продавщица.
— Второй, — ответил Матвей. — Но первый раз — по-настоящему.
Дома Найда сначала робко обследовала квартиру. Обнюхала углы, заглянула в комнаты. Остановилась у балконной двери, посмотрела на Матвея вопросительно.
— Можно, — разрешил он, открывая дверь. — Теперь это твой дом тоже.
Собака вышла на балкон, села и долго смотрела вниз. А Матвей смотрел на неё и думал — теперь в его доме жизнь поселилась.
Вечером они сидели в кресле — Матвей читал книгу, Найда устроилась у его ног. Периодически поднимала голову, проверяла — на месте ли хозяин.
— Боишься, что исчезну? — спросил он, почёсывая её за ухом. — Не исчезну.
Сейчас Матвей каждое утро гуляет с Найдой в парке. Встречает там других собачников, разговаривает. У него появились новые знакомые, почти друзья.
— А раньше-то как жили? — спрашивает соседка тётя Клава, угощая Найду печеньем.
— Не жил, — честно отвечает Матвей. — Существовал.
А иногда, по вечерам, он рассказывает Найде о Ладе. О том, какая та была умная и преданная. О том, как жалеет, что так долго не позволял себе снова любить.
