— Опять эта дверь, сколько раз говорила, надо мастера вызвать, — сказала она, снимая туфли в прихожей.
Пахло, как обычно, дрожжами. Этот запах въелся в стены за тридцать лет, и она уже не замечала его, только гости иногда морщились на пороге, а потом привыкали за пять минут. Она повесила куртку на крючок, тот самый, деревянный, который муж когда-то приколотил сам, и в этот момент из кухни донесся голос Геннадия Петровича, ровный, без всякого выражения, будто он читал список покупок.
— Валя, я ухожу.
Она не сразу поняла, о чем он. Подумала, может, в магазин, за хлебом или молоком, хотя откуда молоко в восемь вечера в их доме.
— Куда уходишь, ты же сменную обувь снял, — сказала она, проходя в комнату.
Геннадий Петрович сидел за столом, на котором лежала сложенная газета, и смотрел не на нее, а куда-то в угол, где стоял старый сервант с треснувшим стеклом.
— Я не в магазин. Я совсем ухожу. От тебя.
Валентина Сергеевна остановилась в дверях. Она вдруг остро почувствовала, как под ногами скрипит паркетина, та самая, что скрипела уже лет пятнадцать, и муж все обещал прибить, да так и не собрался.
— Ты о чем, Гена, — спросила она тихо, и голос у нее вышел ровный, спокойный, хотя внутри что-то оборвалось, как нитка на швейной машинке.
— Я к Наде ухожу. Она ждет ребенка. Мне пятьдесят восемь, Валя, и это последний шанс, понимаешь.
— Какого ребенка, — переспросила она, хотя уже все поняла, просто тянула время, как будто вопросы могли отменить то, что уже случилось.
— Обыкновенного. Она беременна. Три месяца уже.
Валентина Сергеевна опустилась на табуретку у стола, ту, с потертым дерматином, который давно нужно было перетянуть, да все руки не доходили. Дерматин под ней скрипнул, привычно, как всегда.
— Ей тридцать, Гена. Тебе пятьдесят восемь.
— Вот именно. У меня еще есть время начать заново. А ты… ты старая уже, Валя. Не обижайся, но это правда. У нас с тобой все закончилось, дети выросли, разъехались, а жизнь-то одна.
Она молчала, глядя на трещину в сервантском стекле, которая с годами стала похожа на речку на карте, извилистую, с притоками. Раньше она этого не замечала, а теперь вдруг увидела.
— И давно у тебя это? — спросила она.
— Полгода. Не хотел говорить, пока не убедился.
— Убедился в чем? Что она лучше меня?
— Не лучше. Просто другая. Молодая.
Валентина Сергеевна встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, тарахтел трамвай, третий маршрут, тот самый, на котором она каждый день ездила на хлебозавод «Заря», где работала старшим мастером формовочного цеха уже двадцать шесть лет. Трамвай прогрохотал и скрылся за поворотом, оставив после себя только эхо и легкое дрожание стекол.
— Когда собираешься уходить? — спросила она, не оборачиваясь.
— Завтра. Вещи уже почти собрал.
Она обернулась и увидела, что на диване действительно лежит его старая клетчатая сумка, с которой он ездил на рыбалку, и молния на ней, как всегда, немного перекошена, застревает на середине. Сколько раз она эту молнию поправляла, когда он спешил, дергал не в ту сторону и злился.
— Собрал, значит, — сказала она. — А мне что делать прикажешь?
— Живи, Валя. Ты сильная женщина. Справишься.
Она посмотрела на него внимательно, будто видела впервые. Седые виски, морщины возле глаз, которые она разглаживала пальцем по утрам, шутя, что он у нее самый красивый инженер на весь завод. Сейчас эти морщины показались ей чужими.
— Справлюсь, конечно, — сказала она ровно. — А что мне остается.
Ночью она не спала. Лежала на своей стороне кровати, слушала, как муж ворочается на своей, и думала о том, что завтра утром ей нужно на смену к семи, что тесто не ждет, что печи не выключают, что жизнь заводская не останавливается, даже если у тебя дома все рушится.
Утром он ушел рано, пока она собиралась на завод. Хлопнула дверь, та самая, с заедающим замком, и звук получился глухой, будто дверь закрылась не только за мужем, но и за какой-то частью ее жизни.
На хлебозаводе пахло так же, как всегда: горячим хлебом, мучной пылью, немного дрожжами, и этот запах, знакомый с юности, вдруг показался ей единственной опорой в мире, который перевернулся.
— Валентина Сергеевна, тесто на пятой линии подошло, — доложила молодая формовщица Люда, заглядывая в кабинетик мастера.
— Иду, — ответила она, вставая, и пошла в цех, туда, где грохотали печи и разносился жар, туда, где можно было хотя бы на несколько часов забыть про клетчатую сумку с перекошенной молнией.
В цехе было привычно шумно. Формовочные машины стучали, лента конвейера двигалась, и хлеб, круглые булки, длинные батоны, выходили из печей золотистые, ровные, пахнущие так, что даже голодной быть переставало казаться. Валентина Сергеевна проверяла качество, следила за формой, за пропеканием, разговаривала с рабочими, и в этой рутине, привычной до автоматизма, она чувствовала себя увереннее, чем дома.
— Валентина Сергеевна, а к вам мужчина спрашивал, у проходной, — сказала Люда после обеда, когда они сидели в столовой за компотом.
— Какой мужчина? — не поняла Валентина Сергеевна.
— Не знаю, сказал, что по работе, из наладочной службы.
Оказалось, это был новый инженер-наладчик, Виктор Иванович, которого перевели с соседнего завода чинить оборудование в формовочном цехе. Ему было около шестидесяти двух, невысокий, коренастый, с седыми усами и спокойным взглядом.
— Здравствуйте, я по поводу третьей линии, там датчик барахлит, — сказал он, протягивая руку. — Виктор Иванович.
— Валентина Сергеевна, старший мастер, — ответила она, пожимая его руку, крепкую, сухую, мозолистую от работы.
— Наслышан о вас, говорят, у вас цех лучший на заводе.
— Стараемся, — сказала она, немного смущаясь от неожиданной похвалы.
Они прошли к третьей линии, и Виктор Иванович начал разбирать панель управления, что-то бормоча себе под нос, а Валентина Сергеевна стояла рядом, наблюдая за его руками, уверенными, спокойными, не суетливыми.
— Вот в чем дело, контакт окислился, — сказал он через минуту, показывая ей маленькую деталь. — Сейчас заменю, и линия заработает как новая.
— Быстро вы разобрались, — заметила она.
— Тридцать пять лет с оборудованием работаю, привык уже понимать, что где болит, — усмехнулся он, и в этой усмешке было что-то простое и надежное, чего Валентина Сергеевна давно не встречала.
Дома в тот вечер было тихо. Особенно тихо, потому что раньше, когда муж приходил со смены, всегда слышался звук телевизора, который он включал сразу, едва переступив порог, и этот звук, привычный, почти незаметный раньше, теперь отсутствовал, и тишина резала слух сильнее любого шума.
Валентина Сергеевна разогрела себе гречку с котлетой, села за стол, тот самый, на кухне, и подумала, что впервые за много лет ест в полной тишине. Раньше она злилась на телевизор, на этот бесконечный гул, а теперь ей его не хватало.
Кран на кухне подтекал уже месяца два, и Геннадий Петрович все обещал поменять смеситель, да так и не собрался, говорил, что руки не доходят, что на заводе устает, что в выходные надо отдохнуть. Валентина Сергеевна посмотрела на кран, из которого мерно капала вода, и подумала, что теперь эту проблему придется решать самой.
На следующий день она позвонила в жилищную контору, и ей сказали, что мастер придет через неделю, если вообще придет, потому что заявок много, а мастеров мало.
— Может, сама справлюсь, — сказала она вслух, разглядывая старый смеситель.
Она вспомнила, что у соседа снизу, Николая Петровича, есть инструменты, и он не раз помогал жильцам дома с мелким ремонтом. Спустилась к нему, постучала.
— Валентина Сергеевна, здравствуйте, что случилось? — спросил Николай Петрович, открывая дверь.
— Кран у меня течет, смеситель совсем сносился. Хотела спросить, может, у вас найдется новый, или подскажете, где купить, да и как поменять, если что.
— Отчего же не помочь. У меня как раз есть подходящий, оставался от ремонта, могу отдать, а поставить, если хотите, сам зайду вечером.
Вечером Николай Петрович пришел с инструментами, и Валентина Сергеевна смотрела, как он откручивает старый смеситель, показывает ей, что и как делается, объясняет про прокладки и уплотнители.
— Вы запоминайте, Валентина Сергеевна, чтобы в следующий раз сами справились, чего вам мастеров ждать, — говорил он, орудуя разводным ключом.
— Записываю, — усмехнулась она, хотя записывать было нечего, просто смотрела внимательно, стараясь запомнить последовательность действий.
Через час новый смеситель был установлен, и вода из крана текла ровной струей, без капель, без подтекания.
— Ну вот, теперь спать будете спокойно, а то ведь капля за каплей, за ночь литр набегает, — сказал Николай Петрович, собирая инструменты.
— Спасибо вам большое, Николай Петрович. Сколько я должна?
— Да бросьте, какие деньги, соседи же. Вот если пирог испечете как-нибудь, буду рад.
Валентина Сергеевна улыбнулась, впервые за последние дни улыбнулась по-настоящему, не через силу.
— Испеку, обязательно испеку.
Оставшись одна, она долго смотрела на новый кран, блестящий, ровный, без единой капли, и подумала, что вот так, наверное, и нужно жить дальше: решать проблемы по одной, не откладывая, не ожидая, что кто-то другой все исправит.
Через две недели после ухода мужа ей позвонила дочь, Ольга, которая жила в областном центре с мужем и маленьким сыном.
— Мама, как ты там? — спросила Ольга, и в голосе ее слышалась тревога.
— Нормально, дочка. Живу помаленьку.
— Мама, ну как нормально, отец мне все рассказал. Я не понимаю, как он мог.
— Что уж теперь понимать, Оля. Случилось и случилось.
— Ты не одна там? Может, приехать?
— Не надо, доченька, у тебя своих забот полно, с Мишенькой возишься целыми днями. Я справляюсь.
— Мама, а как же вы теперь, с отцом, разводиться будете?
Валентина Сергеевна помолчала немного, глядя в окно на трамвайные пути, по которым как раз проезжал знакомый третий маршрут.
— Разведемся, наверное, чего уж тянуть. Он к другой ушел, значит, все у нас закончилось.
— Мама, мне так жалко тебя.
— Не надо жалеть, Оля. Я не пропаду. У меня работа есть, квартира есть, здоровье пока не подводит. Проживу.
После разговора с дочерью Валентина Сергеевна долго сидела у окна, наблюдая за трамваями. Они шли один за другим, полные людей, спешащих по своим делам, и в этом непрерывном движении было что-то успокаивающее, будто жизнь сама собой продолжается, несмотря ни на что.
На заводе тем временем Виктор Иванович зачастил в формовочный цех, то датчик проверить, то ленту конвейера отрегулировать, хотя, как заметила Люда, поводов для его визитов стало подозрительно много.
— Валентина Сергеевна, а наш наладчик что-то часто у нас бывает, — сказала Люда однажды, лукаво поглядывая на мастера.
— Оборудование старое, вот и ломается часто, — отвечала Валентина Сергеевна, хотя и сама замечала, что визиты Виктора Ивановича участились, и что после его ухода в цехе становилось как-то светлее, легче.
— Валентина Сергеевна, у меня к вам просьба, не могли бы вы мне помочь с документацией по третьей линии, а то я в новой системе не разбираюсь, — сказал однажды Виктор Иванович, заходя в ее кабинетик.
— Конечно, помогу, садитесь, — ответила она, подвигая ему стул.
Они просидели полчаса, разбирая документы, и разговор незаметно перешел с работы на жизнь.
— Вы давно на заводе, Валентина Сергеевна? — спросил он.
— Двадцать шесть лет уже. Пришла молодой девчонкой, формовщицей, потом выросла до мастера.
— А я вот кочую с завода на завод, где оборудование ставят, туда и еду. Жена у меня умерла три года назад, дети разъехались, вот и мотаюсь.
Валентина Сергеевна не знала, что сказать, поэтому просто кивнула, показывая, что слушает.
— Тяжело одному, конечно, но привык уже. Работа спасает, руки заняты, голова занята, некогда думать о грустном, — продолжил он, и в его голосе не было жалости к себе, только спокойное принятие.
— Понимаю вас, — сказала она тихо. — У меня муж ушел недавно. К другой, молодой.
Виктор Иванович посмотрел на нее внимательно, но без удивления и без излишнего сочувствия, просто с пониманием.
— Бывает, что ж поделать. Главное, не опускать руки. Вы, я смотрю, крепкая женщина, справитесь.
— Стараюсь, — ответила она, и впервые за долгое время почувствовала, что рядом есть человек, который понимает ее без лишних слов.
Дни шли своим чередом. Валентина Сергеевна ходила на завод, следила за цехом, вечерами возвращалась домой, готовила себе нехитрый ужин, иногда звонила дочери, иногда сидела просто так у окна, наблюдая за трамваями.
Постепенно она стала замечать перемены в себе. Раньше она одевалась просто, практично, в основном для работы, а теперь, идя в магазин «Продукты» за хлебом, стала обращать внимание на витрины, на новые кофточки, на цвет своего шарфа.
— Валь, ты чего расфуфырилась, случай какой? — спросила соседка Тамара Николаевна, встретив ее у подъезда.
— Да никакого случая, Тома, просто захотелось нарядной быть.
— Правильно, чего уж горевать по этому охламону, живи в свое удовольствие.
Валентина Сергеевна улыбнулась, хотя внутри что-то сжалось при упоминании мужа. Она все еще не привыкла к мысли, что тридцать лет совместной жизни закончились так резко, так буднично, будто это была просто смена работы, а не судьба.
Однажды вечером, разбирая старые вещи, она наткнулась на альбом с фотографиями. На первых страницах были черно-белые снимки их свадьбы, молодой Геннадий в костюме, она в простом платье, оба смущенные и счастливые одновременно. Дальше шли фотографии дочери в разных возрастах, семейные поездки на дачу, юбилеи.
Она долго смотрела на эти фотографии, вспоминая каждый момент, каждую деталь. Вот на этом снимке они с мужем стоят у нового телевизора, который купили в кредит, экономя каждую копейку. Вот здесь Геннадий чинит велосипед дочери, весь перемазанный маслом. Вот они сидят за праздничным столом, смеются, чокаются бокалами компота, потому что не пили спиртного даже по праздникам.
Слезы навернулись на глаза, но она не позволила себе расплакаться, просто закрыла альбом и убрала его обратно в шкаф. Плакать не хотелось, хотелось что-то делать, чем-то занять руки и голову.
На следующий день, придя на завод, она с особым усердием взялась за работу, проверяя каждую партию хлеба, следя за качеством, разговаривая с рабочими цеха.
— Валентина Сергеевна, вы сегодня как заведенная, — заметила Люда.
— Работать надо, Люда, хлеб сам себя не испечет, — ответила она, и в этих словах была правда всей ее жизни: хлеб, тяжелый труд, требующий постоянного внимания, стал для нее опорой в непростое время.
Через месяц после ухода мужа Валентина Сергеевна решила сделать в квартире небольшой ремонт. Начала с прихожей, той самой, с заедающим замком и запахом дрожжей, впитавшимся в стены.
Она вызвала мастера, чтобы починить замок, и молодой парень, представившийся Сергеем, быстро разобрался с механизмом.
— Тут просто пружина ослабла, сейчас заменю, будет работать как новый, — сказал он, разбирая замок.
— Сколько лет мучилась с этим замком, все откладывала, — призналась Валентина Сергеевна.
— Так это часто бывает, живешь с проблемой, привыкаешь, а потом решишь и удивляешься, как раньше терпела, — заметил Сергей, устанавливая новый механизм.
Замок теперь открывался легко, без усилий, и Валентина Сергеевна, поворачивая ключ, чувствовала странное удовлетворение, будто эта маленькая победа над бытовой проблемой была символом чего-то большего.
Она продолжила ремонт, поклеила новые обои в прихожей, светлые, с ненавязчивым узором, вместо старых, потемневших от времени. Запах дрожжей, впитавшийся в старые обои, постепенно выветрился, сменившись запахом свежей краски и клея.
— Валентина Сергеевна, а вы преобразились совсем, — заметила Люда однажды на работе. — Прическу новую сделали?
— Да так, в парикмахерскую сходила, давно собиралась, — ответила Валентина Сергеевна, поправляя короткую стрижку, которую сделала на прошлой неделе вместо привычного узла на затылке.
— Вам идет, моложе выглядите.
— Спасибо, Людочка.
В эти же дни Виктор Иванович пригласил ее выпить чаю в заводской столовой после смены.
— Валентина Сергеевна, не составите компанию? Разговор есть один, — сказал он, заглядывая в цех.
— Конечно, Виктор Иванович, только смену закрою, — ответила она.
В столовой было немноголюдно, вечерняя смена уже разошлась, а ночная еще не заступила. Они сели за столик у окна, заказали чай с сушками.
— Валентина Сергеевна, я вот все думаю, может, в театр как-нибудь сходим, у нас в городе новую постановку дают, слышал, хорошую, — сказал Виктор Иванович, помешивая чай ложечкой.
Валентина Сергеевна почувствовала, как краснеет, будто девчонка, хотя ей было пятьдесят семь лет.
— В театр? Я уж и не помню, когда последний раз была.
— Вот и сходим, развеемся немного. Что скажете?
— Надо подумать, Виктор Иванович.
— Конечно, подумайте, время есть.
Домой в тот вечер она возвращалась в приподнятом настроении, хотя и старалась не признаваться себе в этом. Трамвай третьего маршрута вез ее знакомой дорогой, мимо тех же домов, тех же остановок, но мир вокруг казался немного другим, будто краски стали ярче.
Дома она достала из шкафа старое платье, которое не надевала уже несколько лет, приложила к себе перед зеркалом. Платье было простое, темно-синее, с небольшим узором, и оно все еще подходило ей, разве что немного великовато стало в талии.
«Может, и правда сходить в театр, чего откладывать», подумала она, вешая платье обратно в шкаф.
Прошло три месяца с того вечера, когда Геннадий Петрович ушел из дома. Валентина Сергеевна постепенно привыкала к новой жизни, к тишине по вечерам, к самостоятельным решениям бытовых проблем, к редким, но приятным встречам с Виктором Ивановичем.
Они действительно сходили в театр, посмотрели постановку классической пьесы, и после спектакля долго гуляли по вечернему городу, разговаривая обо всем понемногу: о работе, о детях, о простых радостях жизни.
— Валентина Сергеевна, я вам вот что скажу, — говорил Виктор Иванович, когда они шли по тихой улице мимо парка. — Жизнь она такая штука, никогда не знаешь, что завтра будет. Вот я тридцать лет с женой прожил, думал, до старости вместе доживем, а вышло иначе. Но жизнь-то продолжается, надо жить дальше, находить радость в простых вещах.
— Это правда, — соглашалась она, вспоминая свою собственную ситуацию.
— Хорошо, что мы с вами познакомились, Валентина Сергеевна. Легче как-то стало, не так одиноко.
— Мне тоже легче, Виктор Иванович.
Они шли молча некоторое время, наслаждаясь тишиной вечера, шелестом листьев под ногами, далеким звоном трамвая где-то на соседней улице.
Работа на заводе тем временем шла своим чередом. Валентина Сергеевна с новыми силами взялась за организацию цеха, предложила несколько улучшений в технологии формовки, которые снизили процент брака.
— Валентина Сергеевна, начальство довольно вашей работой, премию обещали выписать, — сообщила ей однажды секретарь директора.
— Приятно слышать, — ответила она, хотя думала в этот момент не о премии, а о том, как изменилась ее жизнь за последние месяцы.
Дочь Ольга звонила регулярно, интересовалась делами матери, и постепенно тревога в ее голосе сменилась удивлением.
— Мама, ты как будто помолодела, судя по голосу, — заметила она однажды.
— Живу потихоньку, Оля, привыкаю к новой жизни.
— А с отцом ты больше не разговаривала?
— Нет, дочка, он не звонит, и я не звоню. Зачем ворошить прошлое.
— Он у Нади живет, ребенка ждут скоро.
— Пусть живет, дочка, это теперь его жизнь, а у меня своя.
Прошло еще некоторое время, и однажды вечером, когда Валентина Сергеевна возвращалась с работы, у подъезда она увидела знакомую фигуру. Геннадий Петрович стоял у входа, немного сутулясь, в той самой куртке, которую она когда-то стирала и гладила.
— Валя, — сказал он, увидев ее.
Она остановилась, глядя на него внимательно. Он выглядел уставшим, постаревшим, будто прошло не полгода, а несколько лет.
— Гена, ты что здесь делаешь? — спросила она ровно, без удивления в голосе, хотя внутри что-то дрогнуло.
— Поговорить надо, Валя. Можно зайти?
Валентина Сергеевна помедлила, но потом кивнула, открывая дверь подъезда. Замок, тот самый, новый, поддался легко, без единого усилия.
Дома она предложила ему чаю, машинально, по старой привычке, и Геннадий Петрович сел за стол, на ту же табуретку с потертым дерматином, на которой сидел в тот вечер, когда сообщил о своем уходе.
— Валя, я не знаю, с чего начать, — сказал он, глядя в чашку с чаем.
— Начни с того, зачем пришел, — ответила она спокойно, разливая чай.
— Устал я, Валя. С Надей тяжело, она молодая, у нее свои взгляды на жизнь, ей от меня одно надо, а мне уже трудно за ней успевать. Ребенок скоро родится, а я и не знаю, справлюсь ли, ведь мне уже под шестьдесят, силы не те.
— И что ты хочешь, Гена?
Он помолчал, потом посмотрел на нее прямо, впервые за весь разговор.
— Вернуться хочу, Валя. Простить меня сможешь?
Валентина Сергеевна поставила чашку на стол, посмотрела на трещину в сервантском стекле, ту самую, похожую на речку на карте.
— А как же Надя? Ребенок?
— Она справится, у нее родители есть, помогут. А я к тебе хочу вернуться, к привычной жизни, к тебе.
Валентина Сергеевна долго молчала, обдумывая его слова. За окном протарахтел трамвай третьего маршрута, привычный звук, знакомый с детства.
— Гена, ты знаешь, я тебя не виню за то, что случилось. Каждый имеет право на свой выбор. Но вернуться к прежней жизни я не хочу.
— Почему, Валя? Мы же тридцать лет вместе прожили.
— Прожили, это правда. И эти годы у меня никто не отнимет, хорошие были годы, в основном. Но ты ушел, Гена, ты сам выбрал другую жизнь, а я за эти месяцы научилась жить по-своему, без оглядки на тебя.
— Валя, я же прошу прощения.
— Я тебя простила, Гена, правда простила. Но простить и вернуться, это разные вещи. У меня теперь другая жизнь, и я не хочу ее менять.
— Другой мужчина появился? — спросил он, и в голосе его послышалась то ли обида, то ли простое любопытство.
— Появился человек, да. Хороший человек, простой, надежный. Но дело не только в этом, Гена. Дело в том, что я поняла, я могу жить сама, решать свои проблемы сама, не завися ни от кого. И это чувство, оно дорогого стоит.
Геннадий Петрович встал из-за стола, подошел к окну, посмотрел на улицу, туда, где как раз показался трамвай.
— Значит, все кончено между нами, окончательно.
— Кончено, Гена. Но зла я на тебя не держу. Живи со своей семьей, воспитывай ребенка, у тебя еще есть силы на это. А я буду жить своей жизнью.
Он повернулся к ней, и в глазах его была смесь разочарования и какого-то странного облегчения, будто он ожидал именно такого ответа, но все равно надеялся на другой исход.
— Ты изменилась, Валя.
— Изменилась, — согласилась она. — Жизнь заставила.
Геннадий Петрович постоял еще немного, потом направился к выходу. У двери он остановился, оглянулся.
— Может, все же подумаешь еще, Валя? Не к спеху ведь.
— Подумала уже, Гена. Все обдумала. Иди, тебя, наверное, ждут.
Он кивнул, открыл дверь, и Валентина Сергеевна услышала, как легко, без единого скрипа, поддался замок, тот самый, который она поменяла несколько месяцев назад.
Дверь закрылась за ним, и Валентина Сергеевна осталась одна в прихожей, той самой, где когда-то пахло дрожжами и мучной пылью, а теперь пахло свежей краской и немного духами, которыми она стала пользоваться в последнее время.
Она подошла к окну кухни, посмотрела на кран, новый, блестящий, из которого не капало ни единой капли воды. Вспомнила, как Николай Петрович учил ее менять смеситель, как объяснял про прокладки и уплотнители, как говорил, что нужно запоминать, чтобы в следующий раз самой справиться.
За окном протарахтел очередной трамвай, третий маршрут, тот самый, что вез людей через весь город, от окраины к центру, мимо хлебозавода «Заря», мимо старых домов и новых, мимо всей той жизни, которая продолжалась несмотря ни на что.
Телефон зазвонил, и Валентина Сергеевна, вздрогнув от неожиданности, подняла трубку.
— Валентина Сергеевна, добрый вечер, это Виктор Иванович.
— Добрый вечер, Виктор Иванович, — ответила она, и голос ее невольно потеплел.
— Я вот подумал, может, в субботу еще раз в театр сходим? Новую постановку привезли, говорят, интересная.
Валентина Сергеевна посмотрела на календарь, висевший на кухне, потом перевела взгляд на окно, за которым уже темнело, зажигались фонари вдоль трамвайных путей.
— С удовольствием схожу, Виктор Иванович. Давно уже не была в театре так часто, как в последнее время.
— Вот и славно. Заеду за вами часам к шести, если не возражаете.
— Не возражаю, буду ждать.
Положив трубку, она еще некоторое время стояла у окна, наблюдая за вечерним городом, за огнями в окнах соседних домов, за редкими прохожими, спешащими по своим делам.
Завтра снова нужно на смену, к семи утра, проверять тесто на линиях, следить за качеством хлеба, разговаривать с рабочими цеха. Обычная жизнь, наполненная простыми делами и заботами, но эта жизнь теперь принадлежала только ей, и в этом была своя, особенная ценность.
Она подумала о завтрашнем дне, о работе, о субботнем походе в театр, о смесителе, который больше не тек, и о том, что впереди еще много дней, наполненных своими маленькими радостями и заботами. Дверь за спиной молчала, замок держал крепко, и где-то за окном в темноте прогрохотал последний вечерний трамвай, увозя куда-то в темноту случайных пассажиров, каждый со своей историей, каждый со своим путем.
