Полкан жил во дворе с весны.
Цепь была короткой, метра полтора, от железного столба у будки до миски с водой. Дальше пёс пройти не мог.
Раиса Андреевна каждое утро смотрела на него через кухонное окно. Полкан лежал, положив морду на лапы, и часами не двигался. Только уши вздрагивали, когда мимо дачи проезжала машина.
– Тимофей, может, отпустим его побегать?
Муж не поднял глаз от газеты.
– Сбежит.
– Куда сбежит? Забор высокий.
– Все равно сбежит. Знаю я их.
Раиса замолчала и принялась мыть посуду. Спорить с Тимофеем Степановичем она перестала давно. От споров у него каменело лицо, и он уходил в сарай до самой темноты.
В сарае у Тимофея был порядок. Гвозди по размерам, ключи на крючках, банки с гайками подписаны его аккуратным почерком. Раиса заходила туда редко. Муж не любил, когда трогают его вещи.
Полкана он купил в апреле у мужика на рынке. За бутылку, привёз в багажнике, посадил на цепь и больше не подходил. Кормил, конечно. Кидал миску с кашей, наливал воды. Но не разговаривал с ним и не гладил.
Раиса украдкой давала Полкану сахарную косточку из борща. Пёс брал её аккуратно, не торопясь, и смотрел на Раису долгим взглядом.
* * *
Соседка Нина Васильевна заглянула в субботу. Принесла банку малинового варенья.
– Раечка, а что у тебя пёс-то всё лежит? Не болеет ли?
– Нет, Нина, здоров.
– А чего на цепи? Дача же. Пусть бегает.
Раиса посмотрела в окно. Тимофей чинил крыльцо, размеренно стучал молотком. Удар, удар, удар. Полкан лежал в той же позе, что и утром.
– Тимоша не разрешает.
Нина Васильевна вздохнула и поставила варенье на стол.
Раиса налила чай. Руки у неё немного дрожали, и блюдце звякнуло о край стола.
Когда соседка ушла, Раиса долго стояла у окна. Тимофей убрал молоток в сарай, закрыл дверь на засов, проверил замок. Потом подошёл к Полкану, постоял, не наклоняясь, и пошёл в дом.
– Раиса, чай готов?
– Готов.
Она поставила перед ним чашку. Тимофей пил медленно, шумно, глядя в окно. Полкан смотрел на дом. Тимофей отвернулся.
– И чего так смотрит.
– Как смотрит?
– Как будто упрекает.
Раиса хотела сказать, что пёс. Наверное, хочет побегать, размяться, но не сказала.
* * *
В середине июля Раиса купила саженцы плетистой розы. Привезла из города, в газету завёрнутые, два кустика. Поставила в воду на крыльце.
Тимофей вышел, посмотрел.
– Это куда?
– Хочу у южной стены посадить. Там солнца много.
– У южной стены у меня смородина пойдёт. Я уже разметил.
– Тимоша, ну одну хоть.
– Раиса. Сначала смородина. Розы потом, если место останется.
Места не осталось. Розы две недели стояли в банке на крыльце, потом завяли. Раиса вылила воду, выбросила сухие стебли в компост. Не сказала ничего.
Полкан в эти дни лежал спокойно, так же как лежал всегда. Только когда Раиса проходила мимо с банкой, он на секунду открывал глаза. И снова закрывал.
* * *
В августе зарядили дожди. Полкан мок под навесом, который Тимофей сколотил из остатков шифера. Раиса принесла ему старое одеяло и подложила в будку.
–Что это ещё?
Тимофей стоял у двери в кухню. Руки засунул в карманы.
–Холодно ему.
–Псу холодно? Шуба у него своя.
–Тимоша, ну ночи же сырые.
–Раиса. Я сказал. Не балуй его.
Она забрала одеяло. Полкан смотрел из будки, и в его глазах опять не было ни обиды, ни просьбы. Только это терпение, от которого у Раисы что-то сжималось в груди.
Вечером она достала из шкафа альбом с фотографиями. Тимофей в молодости. Тимофей с дочерью на руках. Тимофей у машины, гордый, в новой куртке. На последней странице нашлась фотография, которую она помнила плохо. Маленький мальчик лет шести, в большом свитере, и рядом собака. Дворняга с белой грудью. Мальчик присел и обнимает её за шею.
–Тимоша, а это ты?
Муж посмотрел на фотографию через её плечо. Долго молчал.
–Я.
–А собака?
–Собака. Просто собака.
Он закрыл альбом и убрал на верхнюю полку. Туда, где Раисе было не дотянуться.
* * *
Дочь позвонила в конце августа. Раиса говорила тихо, сидя на крыльце. Тимофей в комнате слышал каждое слово.
– Мам, как Полкан?
– Сидит на цепи.
Дочь помолчала. Потом сказала, что хотела бы приехать с внуками на выходные. Но не приедет. Внуки шумные, а Тимофей любит тишину. И в прошлый раз младший разбил банку огурцов, и Тимофей три дня молчал.
* * *
В сентябре неделю стояли на удивление жаркие дни. Полкан выкопал у будки яму глубиной с лопату и улёгся туда. Раиса заметила, что среди земли что-то блестит.
Она вышла во двор, когда Тимофей уехал в магазин. Полкан смотрел спокойно. Цепь натянулась, когда он поднял голову. Раиса присела рядом, отгребла руками землю.
Жестяная коробка из-под чая. Ржавая, с потёртой надписью «Грузинский». Раиса вытерла её фартуком, открыла.
Внутри были письма. Несколько фотографий.
Раиса не торопилась. Она прошла в дом, разложила содержимое на кухонном столе. Письма были от матери Тимофея. Адресованы в детский дом города Воронежа, на имя Виктора Степановича Лапина. Тимофей тоже был Степанович. Брат.
Раиса разобрала четыре письма. Почерк у матери был мелкий, с наклоном вправо, чернила выцвели. Она писала, что хотела бы забрать Витю обратно, но муж не разрешает, говорит, мальчик там сыт и в школу ходит. Что Тимоша по нему скучает, перестал улыбаться. Что она каждое воскресенье ходит в церковь и ставит свечку. Письма не были отправлены. Все четыре стояли в углу коробки, нераспечатанные. Просто хранились.
В тетради была одна запись детским почерком. «Сегодня Дружок убежал. Тима говорит, не плачь. Папа говорит, я виноват. Я знаю, что я виноват. Я открыл калитку».
Раиса прочла трижды. Потом подняла глаза и увидела машину Тимофея у забора.
* * *
Он зашёл в кухню с пакетом в руках. Увидел разложенное на столе. Замер.
Пакет с продуктами медленно сполз на пол. Хлеб выкатился под стул.
– Где ты это взяла?
Голос у Тимофея был не такой, как обычно. Тише. Будто из колодца.
– Полкан выкопал.
Тимофей подошёл к столу. Взял в руки фотографию. На фотографии были два мальчика. Один маленький, лет пяти. Второй постарше, лет восьми. Они сидели на крыльце деревенского дома, и между ними лежала собака. Та самая, с белой грудью.
– Это Витя.
– Брат?
Тимофей сел на табуретку. Не сразу. Сначала постоял, держась за стол, потом опустился медленно, как будто что-то в нём отпускало.
– Витя был младше на три года. Отец отдал его в детский дом. Сказал, не прокормит. Я остался. А Витю отвезли.
Раиса налила воды. Стакан звякнул о клеёнку.
– А собака?
– Собака была Витина. Дружок. Он её во дворе подобрал, маленьким щенком. Отец держал её на цепи, чтобы не сбегала. Витя плакал. Просил отпустить хоть на час. Один раз я открыл калитку.
Тимофей замолчал. Раиса не торопила.
– Дружок выбежал на дорогу. Под колхозный грузовик. Я слышал, как он скулил. Витя вышел и увидел. Он не плакал. Он просто сел рядом и сидел. Отец пришёл с поля, выпорол меня и Витю. А через неделю увёз Витю в Воронеж. Сказал, нечего нас двоих кормить, раз мы такие непутёвые.
Раиса смотрела на мужа и видела, как у него дёргается нижняя губа.
– А мать?
– Мать плакала. Хотела за Витей поехать. Отец не пустил. Сказал, отрезано. Мама прожила после этого ещё двадцать шесть лет, и каждое воскресенье ходила в церковь. Письма ему писала, но не отправляла. Боялась отца. Так и хранила.
– Тимоша, а потом ты искал брата?
– Искал. Воронежский детский дом сгорел. Документов не сохранилось. Я писал во все архивы. Ничего.
Он поднял глаза. Глаза были сухие, но усталые так, как у человека, который давно не спал.
– Поэтому ты на цепи Полкана держишь.
– Поэтому.
– Боишься, что сбежит и попадёт под машину.
– Боюсь, что повторится.
Раиса положила ладонь поверх его ладони. Она держала так долго, минут пять. Он не убрал руку.
* * *
Они вышли во двор вместе. Полкан лежал в своей яме и смотрел на хозяев. Дождь перестал, но земля была мокрая, и сапоги Раисы оставляли тёмные следы.
Тимофей подошёл к будке. Постоял. Медленно отстегнул карабин от ошейника. Цепь упала на землю, звякнула о камень. Полкан не пошевелился. Только поднял уши.
– Иди.
Полкан встал. Отряхнулся. Сделал два шага в сторону калитки, остановился. Обернулся на Тимофея.
– Иди же, гуляй.
Полкан подошёл к Тимофею и сел у его ноги. Прижался боком к сапогу. Не убежал.
Тимофей наклонился. Положил руку на голову Полкана.
Тимофей опустился на одно колено, потом на оба. Обхватил пса за шею, прижался лбом к его боку.
Раиса просто стояла и смотрела. Цепь лежала на земле между ними, ржавая, с грязным карабином.
* * *
Вечером Раиса повесила цепь на гвоздь в сарае.
Полкан лёг у крыльца, на старом одеяле, которое Раиса всё-таки положила. Тимофей принёс ему миску с тёплой кашей. Сам. И постоял рядом, пока Полкан ел.
– Знаешь, я ему завтра новую будку поставлю. Просторнее.
– Поставь, Тимоша.
Они сели на крыльце. Полкан положил морду на лапы и закрыл глаза.
Раиса достала вязание из кармана фартука. Спицы тихо стучали друг о друга. Тимофей смотрел во двор. В сторону калитки.
– Раиса.
– Что?
– Я напишу ещё раз. В архив. И в передачу напишу, где людей ищут. Может, кто-то отзовётся. Витя ведь не один там был в детском доме. Кто-то помнит.
Она кивнула. Просто кивнула и продолжила вязать.
– И ещё. Раиса.
– Что?
– Розы. Ты в следующем году у южной стены сади. Смородину я перенесу.
Спицы у Раисы остановились на секунду. Потом застучали снова.
Полкан спал. Калитка стояла открытой, и через неё было видно дорогу, и поле за дорогой, и низкое сентябрьское небо, по которому медленно плыли облака.
Тимофей сидел рядом с Раисой и держал её за руку.
