– Мне нужен маленький щенок, породистый, – сказала Ольга и поправила на плече сумку, в которой, завёрнутые в носовой платок, лежали дочкины деньги.
Сказала она это так, как было велено. Слово в слово. Лена, дочка, по телефону ей три раза повторила: «Мама, только маленького. И только породистого. Чтоб с документами. Шпица или йорка. Не бери дворняжку, слышишь? Дворняжка тебе всю избу разнесёт, и блохи от неё. А шпиц – он чистенький, на ручки его взял – и сиди, телевизор смотри. Тебе ж для компании».
Для компании. Ольга Сергеевна три года жила без компании – с тех пор, как схоронила Василия. И как-то привыкла. Ну, не то, чтобы привыкла – притерпелась.
А Лена всё тревожилась там, у себя в областном центре. Звонила каждый вечер. «Мама, ты поела? Мама, ты таблетки выпила? Мама, тебе не скучно?» А потом взяла и прислала денег. Двадцать пять тысяч. На собаку.
– Раз уж ко мне переезжать не хочешь, – сказала она, – так хоть собаку заведи. Всё не одна будешь.
Двадцать пять тысяч. Ольга Сергеевна, когда перевод пришёл, села на лавку и за сердце взялась. За такие деньги Василий, бывало, полгода на ферме горбатился. А тут – собака. Которая, как известно, в деревне и так на каждом углу бегает.
Но спорить с Леной она не стала. С Леной вообще спорить было бесполезно – вся в отца, упёртая. Сказала «купи шпица» – значит, купи. Вот Ольга Сергеевна и поехала в воскресенье первым автобусом в райцентр, на рынок. Там, говорили, по выходным в самом дальнем ряду, за мясными павильонами, торгуют всякой живностью: курами, кроликами, котятами. И щенками тоже.
Торговка, к которой она подошла, была женщина крупная, румяная, в пуховике и в вязаной шапке с помпоном. Звали её, как потом выяснилось, Люськой. Перед Люськой на раскладном стульчике стояла корзина, укутанная старым одеялом, а в корзине копошилось что-то рыжее, пищащее.
– Породистый? – Люська живо оглядела Ольгу Сергеевну с ног до головы: пальто старенькое, но чистое, сапоги подшитые, платок пуховый. Прикинула что-то в уме. – Есть породистый. Вот, гляньте. Шпиц померанский. Чистокровный. Мамка у них с выставок медали не вынимает. Папка – вообще чемпион.
Она отвернула одеяло. В корзине сидели три щенка – рыженькие, пушистые, с глазками-бусинками. Один тут же встал на задние лапы и тоненько затявкал.
– Ой, – сказала Ольга Сергеевна. – Ой, какие махонькие.
– А то! – Люська расплылась в улыбке. – Во взрослом виде – два кило, не больше. На ладошке уместится. И не линяют почти. И умные – страсть. Вот этого берите, девочку. Самая шустрая. Двадцать восемь тысяч. Но для вас – двадцать пять.
Ольга Сергеевна полезла в сумку за платком с деньгами.
И тут к ней подошёл старый пёс.
Профессор
Она его не видела, как он подошёл. Просто вдруг почувствовала, что в колено ей что-то упёрлось. Тёплое, тяжёлое. Опустила глаза – а там голова. Собачья. Большая, лобастая, седая, с одним порванным ухом. Пёс стоял рядом с ней, прижавшись к её ноге, и смотрел снизу вверх.
Ольга Сергеевна от неожиданности чуть сумку не выронила.
– Ой. Ты чей это?
Пёс не ответил, конечно. Только вздохнул. И продолжал смотреть.
Глаза у него были удивительные. Карие, глубокие, с поволокой – как у старого человека, который много чего повидал на своём веку. А вокруг глаз шерсть была светлее, почти белая, и казалось, будто на носу у пса надеты очки. Круглые, в тонкой оправе, как у сельского учителя.
– Профессор, пошёл вон! – прикрикнула Люська и замахнулась на пса рукавицей. – Пошёл, говорю! Покупателей мне распугаешь!
Пёс не шелохнулся. Только прижался к Ольгиной ноге ещё плотнее.
– Профессор? – переспросила Ольга Сергеевна.
– Да это наш, рыночный, – отмахнулась Люська. – Прибился года три назад. Никто не знает, откуда. Живёт тут, за павильонами. Семёныч его подкармливает, мясник. Профессором прозвали из-за очков этих, видите, на морде. Да он смирный, не бойтесь. Старый уже, зубов половины нет. Ну так что, берёте девочку?
Ольга Сергеевна не ответила. Она смотрела на пса. А пёс смотрел на неё. И было в этом взгляде что-то такое, отчего у Ольги Сергеевны вдруг защемило в груди. Так смотрел на неё Василий. В последние месяцы, когда уже не вставал. Лежал на подушках, худой, прозрачный, и смотрел. Не жаловался, не просил ничего. Только смотрел – долго, тихо, будто наглядеться хотел напоследок.
Она сняла варежку и положила руку псу на голову. Шерсть была жёсткая, свалявшаяся, холодная от мороза. Пёс закрыл глаза. И из груди у него вырвался звук – не то вздох, не то стон. Такой, какой издаёт человек, когда после долгой дороги садится наконец на лавку у печки.
– Он у вас… он голодный, наверно, – сказала Ольга Сергеевна.
– Да кто ж его знает, – пожала плечами Люська. – Семёныч кормит. А так – кто подаст. Зимой ему, конечно, тяжко. Прошлую зиму еле пережил, лапы поморозил. Эту уж, наверно, не переживёт. Старый же. Ну так что, гражданочка? Берёте или нет? А то у меня ещё люди интересуются.
Ольга Сергеевна посмотрела на щенков. Потом на пса. Потом снова на щенков.
– А документы? – спросила она вдруг. – Дочка говорила, чтоб с документами.
Люська на миг замялась. Совсем чуть-чуть, но Ольга Сергеевна это заметила. Сорок лет в сельской школе проработала, в начальных классах. Уж она-то знала, как выглядит человек, когда собирается соврать.
– Документы… так это… документы потом, – сказала Люська. – Щенячья карточка. Я вам по почте вышлю. Ну или телефончик оставлю.
– Ага, – сказала Ольга Сергеевна. – По почте.
Она ещё раз поглядела на рыженьких щенков. Один из них, тот самый, шустрый, как раз задрал заднюю лапу и почесался. И Ольга Сергеевна вдруг подумала, что больно уж он похож на Клавдиного Тузика. Такой же рыжий, такой же ушастый. Только Тузик у Клавдии – дворняга дворнягой, от деревенской Жучки, и никаких чемпионов в роду у него сроду не бывало.
– Спасибо, – сказала Ольга Сергеевна. – Я… подумаю ещё.
– Чего думать-то?! – возмутилась Люська. – Такие щенки на дороге не валяются!
– Вот и я про то, – сказала Ольга Сергеевна. – Не валяются.
И пошла прочь, крепко прижимая к себе сумку.
Пёс пошёл за ней.
Не пойдёшь
Он шёл за ней через весь рынок. Мимо мясных павильонов, мимо рядов с картошкой и соленьями, мимо ларька с китайскими кофтами. Не лез, не прыгал, не скулил. Просто шёл – в двух шагах позади, прихрамывая на заднюю лапу. Ольга Сергеевна оглядывалась – он останавливался. Она шла дальше – он тоже.
У мясного павильона её окликнули.
– Профессор! Ах ты старый бродяга, ты куда это собрался?
Из павильона вышел мужик в белом фартуке, заляпанном кровью, – огромный, седоусый, с красными от мороза руками. Семёныч, догадалась Ольга Сергеевна.
– Это ваш? – спросила она.
– Да какой он мой, – вздохнул Семёныч. Вытер руки о фартук, присел на корточки, потрепал пса по загривку. – Ничей он. Я его так, подкармливаю. Обрезки там, косточки. Жалко же. А домой взять не могу – у меня жена кошек держит, семь штук, она его на порог не пустит. Да и квартира у меня – однушка на четвёртом этаже.
Он поднял на Ольгу Сергеевну глаза.
– А вы что, забрать его хотите?
– Я? – растерялась Ольга Сергеевна. – Нет. Нет, что вы. Я… мне дочка велела маленького купить. Породистого.
– А-а, – протянул Семёныч. – Ну да. Породистого. Это правильно.
Он встал, покряхтывая.
– Только вот чудно, – сказал он, глядя на пса. – Сколько тут людей мимо ходит, за три года – тыщи. А он ни к кому не подходит. Ни к кому. Гордый. Подашь ему – возьмёт, спасибо скажет, хвостом вильнёт. А чтоб подойти– такого не было. А к вам вот подошёл.
Ольга Сергеевна ничего не ответила. У неё отчего-то запершило в горле.
На автобусной остановке пёс сел рядом с ней на снег. Ольга Сергеевна достала из сумки бутерброд с салом, который брала себе в дорогу. Разломила пополам. Половину протянула псу. Он взял бережно, одними губами, будто боялся её поранить. Съел. Облизнулся. И снова положил голову ей на колени.
– Ты чего это, а? – тихо спросила его Ольга Сергеевна. – Чего ты ко мне прицепился? У меня, знаешь, своих забот хватает. Мне семьдесят скоро. Ноги болят, давление скачет. Куда мне такого, как ты? Ты ж старый. Больной небось. Помрёшь у меня через год – и что? Опять хоронить? Я уж, знаешь, нахоронилась. Хватит с меня.
Пёс слушал и не перебивал.
Подошёл автобус. Старенький пазик, дребезжащий, с замёрзшими окнами. Ольга Сергеевна поднялась. Пёс тоже поднялся.
– Нет, – сказала ему Ольга Сергеевна. – Нет. Не пойдёшь. Сиди тут. Слышишь? Сиди.
Пёс сел.
Она поднялась в автобус. Двери закрылись с шипением. Ольга Сергеевна села у окна, продышала в инее кружок и посмотрела наружу. Пёс сидел на остановке. Там, где она ему велела. Сидел, не шевелясь, и смотрел на автобус. Не бежал за ним, не лаял. Просто смотрел. Как будто всё понимал. Как будто с самого начала знал, что так и будет. Что его опять оставят.
Автобус тронулся. Ольга Сергеевна отвернулась от окна и зажмурилась.
Бессонница
В ту ночь она не спала.
Лежала на кровати, на Васиной половине, – она с его смерти всегда там спала, так было теплее, – и слушала, как за окном воет ветер. Мороз к ночи ударил крепкий, под тридцать. Слышно было, как трещат брёвна в стенах. Печка топилась жарко, а Ольге Сергеевне всё казалось, что холодно.
«Как он там? – думала она. – Где он спит-то? За павильонами, говорили. На картонке небось. Под навесом. А ветер-то какой…»
Она закрывала глаза – и видела его. Седую морду, эти смешные очки вокруг глаз. И взгляд. Взгляд этот. Такой же, как у Василия.
«Эту зиму уж не переживёт», – сказала Люська. Буднично так сказала, как про погоду.
Ольга Сергеевна встала. Нащупала в темноте тапки. Прошла на кухню, включила свет. Налила себе воды из ведра, выпила. Посмотрела на Васину фотографию на стене – молодой ещё, в пиджаке, при галстуке, на свадьбе у Лены снимались.
– Вот скажи мне, Вася, – сказала она фотографии. – Что мне делать-то? Я ж не могу. Ну не могу я опять. Возьму его – а он помрёт. Старый ведь. И я опять одна. Опять хоронить. Да я не переживу, Вася.
Василий смотрел на неё с фотографии и улыбался. Он всегда улыбался – даже когда болел, даже когда уже не вставал. «Оля, – говорил он, – ты не думай про то, сколько осталось. Ты думай, как прожить то, что есть. Хоть день – а твой».
Ольга Сергеевна села на лавку и заплакала.
Утром к ней заглянула Клавдия – соседка, подружка с самого детства, маленькая, сухая, шустрая, как воробей. Клавдия заглядывала каждое утро – проверить, жива ли. Такой у них был уговор, ещё с тех пор, как Клавдия своего Петра схоронила.
– Ну, как съездила? – спросила она с порога, разматывая платок. – Купила шпица своего? Показывай!
– Не купила, – сказала Ольга Сергеевна.
– Как не купила? А чего так?
И Ольга Сергеевна рассказала. Про Люську с её подозрительными шпицами. Про Семёныча. Про пса с очками. Про то, как он смотрел на неё с остановки.
Клавдия слушала, подперев щёку кулаком. Потом долго молчала.
– Ну и дура ты, Ольга, – сказала она наконец.
– Почему дура?
– А потому. Шпица тебе надо. Два кило. На ручки. Тьфу! – Клавдия даже сплюнула. – Ты ж деревенская, Оля. Ты всю жизнь с собаками жила. Помнишь Буяна у твоего отца? Помнишь Вьюна, которого Вася твой щенком с фермы принёс? Какой тебе шпиц? Ты его в первую же зиму в сугробе потеряешь.
– Так Лена велела…
– Лена твоя в городе живёт, в пятиэтажке. Ей там шпиц в самый раз. А ты – тут. – Клавдия встала, решительно повязала платок. – Собирайся.
– Куда?
– В райцентр. За твоим Профессором. Я Витьку попрошу, Людкиного сына, у него «Нива». Он нас свозит.
– Клава, да ты что! Он же старый! Он помрёт у меня!
Клавдия повернулась к ней от двери. И сказала неожиданно тихо, серьёзно:
– Оля. Мы с тобой тоже старые. И тоже помрём. Что ж нам теперь – не жить?
Отлов
Витька, долговязый парень лет тридцати в камуфляжной куртке, довёз их до райцентра за сорок минут. Всю дорогу он курил в приоткрытое окно и молчал, только раз спросил: «А чего вам та собака, тётя Оля? У нас в деревне своих не хватает?» Клавдия шикнула на него, и он больше не спрашивал.
На рынке, в дальнем ряду, Люськи не было. Щенков тоже. Ольга Сергеевна обошла все павильоны, заглянула за каждый угол, под каждый навес. Звала:
– Профессор! Профессор!
Никто не отзывался.
Семёныч был на месте. Он стоял за прилавком, рубил мясо на колоде – хрусь! хрусь! – и когда увидел Ольгу Сергеевну, топор у него замер в воздухе.
– А, – сказал он. – Вы.
– Где он? – спросила Ольга Сергеевна. Голос у неё дрожал.
Семёныч отложил топор. Вытер руки о фартук. Помолчал.
– Отлов вчера приезжал, – сказал он глухо. – Под вечер. Администрация рынка вызвала, у них проверка какая-то. Всех собак подобрали, что тут жили. И Профессора тоже. Он даже не убегал, представляете. Сидел на остановке, где вы уехали. Так и сидел до вечера. Я ему кости выносил – не ел. А как машина подъехала, он даже не шелохнулся. Его в клетку и закинули.
У Ольги Сергеевны подкосились ноги. Клавдия подхватила её под локоть.
– Куда? – еле выговорила Ольга Сергеевна. – Куда увезли?
– В пункт временного содержания. Это за промзоной, у очистных. – Семёныч помялся. – Только вы это… поторопитесь. Там старых долго не держат. Сами понимаете.
Витька гнал «Ниву» так, что на поворотах Ольгу Сергеевну и Клавдию кидало друг на друга. Промзона, очистные, кривая дорога в колдобинах, забор из сетки-рабицы. За забором – бетонное здание, длинное, серое, с узкими окнами под самой крышей. И лай. Лай стоял такой, что закладывало уши.
Встретила их женщина лет сорока пяти, в рабочем комбинезоне и с усталым, некрасивым лицом. Галина – было написано у неё на бейджике.
– Старый? – переспросила она, выслушав. – Седой? С пятнами вокруг глаз? Есть такой. Вчера привезли. Пойдёмте.
Она повела их по длинному коридору, вдоль клеток. Из клеток на них смотрели собаки – большие и маленькие, молодые и старые, чёрные, рыжие, пятнистые. Одни лаяли, бросались на решётку. Другие жались в угол. Третьи просто лежали и смотрели. Пахло хлоркой, мокрой шерстью и страхом. Ольга Сергеевна шла и старалась не смотреть по сторонам, потому что на каждую собаку у неё внутри что-то обрывалось.
Галина остановилась у самой последней клетки, в конце коридора.
– Вот он, – сказала она. – Второй день не ест. Лежит так.
Профессор лежал в углу клетки, на бетонном полу, свернувшись калачиком. Нос уткнут в лапы, глаза закрыты. Он не поднял головы на их шаги. Не открыл глаз. Казалось, он даже не дышит.
– Профессор, – позвала Ольга Сергеевна.
Никакого ответа.
– Профессор! – громче.
Пёс не шевельнулся.
Ольга Сергеевна опустилась на корточки перед решёткой. Колени у неё хрустнули, но она не обратила внимания. Просунула руку сквозь прутья.
– Это я, – сказала она тихо. – Слышишь? Это я. Я вернулась.
И пёс открыл глаза.
Сначала один. Потом другой. Посмотрел на неё – мутно, недоверчиво, будто сквозь сон. Потом поднял голову. Уши дрогнули. Он медленно, тяжело поднялся. Сделал шаг к решётке. Другой. И ткнулся носом ей в ладонь.
И тут Ольга Сергеевна услышала звук, который никогда в жизни не забудет. Пёс заскулил. Тонко, по-щенячьи, жалобно. Как скулят маленькие, когда их находит мать. Он скулил и лизал ей руку, и тыкался в неё носом, и хвост его, облезлый, свалявшийся, мотался из стороны в сторону так, что бил по решётке.
Клавдия за спиной Ольги Сергеевны громко всхлипнула. Даже Витька отвернулся и принялся изучать трещины на потолке.
– Надо же, – сказала Галина. Голос у неё стал другой, мягкий. – Узнал. Вы, выходит, его хозяйка?
Ольга Сергеевна подняла на неё мокрые глаза.
– Выходит, так, – сказала она. – Выходит, хозяйка.
Прохор
Дома, в Малых Ключах, первым делом Ольга Сергеевна его вымыла. В большом оцинкованном корыте, в котором когда-то купала маленькую Лену. Вода после первой промывки была чёрная, как дёготь. После второй – серая. После третьей – наконец прозрачная.
Пёс терпел. Стоял в корыте, опустив голову, и только иногда вздыхал – тяжело, горестно, будто жаловался: «И за что мне это всё на старости лет?» Клавдия держала полотенце и хохотала:
– Гляди, Оля, гляди, какая рожа! Как у моего Петра, когда я его в баню гнала!
Отмытый, вытертый, расчёсанный старым Васиным гребнем, пёс оказался совсем не серым. Он был палевый. Светлый, с рыжинкой. Только морда седая да эти белые круги вокруг глаз. Порода в нём какая-то была – то ли от кавказской овчарки, то ли от алабая, – но так перемешана с деревенскими дворнягами, что поди разберись.
– Профессор, – задумчиво сказала Клавдия, разглядывая его. – Не, Оля. Какой он тебе профессор? Он же деревенский мужик. Видишь, какая морда простая? Надо ему имя человеческое.
– Прохор, – вдруг сказала Ольга Сергеевна.
Пёс, лежавший на половике у печки, поднял голову и посмотрел на неё.
– Прохор, – повторила она. – Так Васиного деда звали. Он, говорят, тоже был седой, лобастый и всё молчал. А как скажет – так в точку.
Пёс ударил хвостом по половику. Раз. Другой.
– Ну вот, – сказала Клавдия. – Согласен.
Фельдшер из соседнего села, к которому возили и людей, и скотину, посмотрел Прохора, покачал головой.
– Лет двенадцать ему, – сказал он. – А то и тринадцать. Для такой крупной собаки – почтенный возраст. Сердце шумит. Суставы, сами видите, – задние лапы плохо держат. Зубов половины нет. Ну и обморожения старые на лапах. Витамины вот, таблеточки для суставов. Кормить мягким. Кашей, бульоном. Не перегружать. – Он помолчал. – Ну и… сами понимаете. Сколько проживёт – столько проживёт. Может, год. Может, два. Готовьтесь.
– Я уж давно ко всему готовая, – сказала Ольга Сергеевна.
Вечером Прохор долго ходил по избе. Обнюхивал всё – каждый угол, каждую половицу, каждый стул. Постоял у печки. Постоял у двери. Потом подошёл к Васиному креслу – старому, продавленному, с вытертыми подлокотниками, в котором Василий любил сидеть по вечерам с газетой. Ольга Сергеевна три года никого в это кресло не пускала. Даже Клавдию. Даже Лену.
Прохор понюхал кресло. Долго, внимательно. Потом посмотрел на Ольгу Сергеевну. И лёг рядом с ним на полу. Положил голову на лапы и закрыл глаза.
Ольга Сергеевна стояла посреди кухни и смотрела на него. И не могла понять, отчего у неё так сжимается сердце. Будто он почуял что-то. Будто понял, что это кресло – не просто кресло.
Она подошла, села в кресло сама. Первый раз за три года. Прохор, не открывая глаз, придвинулся ближе и положил голову ей на ногу.
За окном выл ветер. В печке трещали дрова. Часы тикали на стене. А Ольга Сергеевна сидела в Васином кресле, гладила седую собачью голову и чувствовала, как что-то внутри неё – что-то замёрзшее, закаменевшее, три года не шевелившееся, – вдруг тронулось. Потихоньку. Как лёд на реке по весне.
Лена
Лена приехала на майские. С мужем Игорем и с сыном Егоркой, которому было десять лет и который всю дорогу от областного центра, как потом выяснилось, играл в телефон.
Про Прохора Ольга Сергеевна ей не сказала. Всё собиралась, всё откладывала. Говорила по телефону: «Да, завела собачку. Да, всё хорошо. Да, живёт в доме». А какую собачку – не уточняла. Боялась.
Лена вышла из машины, раскинула руки:
– Мама! – и тут же осеклась.
Из-за угла дома, степенно, неторопливо, вышел Прохор. За зиму он отъелся, шерсть у него залоснилась, распушилась. Он стал казаться ещё больше – огромный, светлый, лобастый. Только седая морда да очки вокруг глаз напоминали, сколько ему лет. Он подошёл к Ольге Сергеевне, сел у её ноги и внимательно посмотрел на гостей.
– Это… это что? – упавшим голосом спросила Лена.
– Это Прохор, – сказала Ольга Сергеевна. – Знакомься.
– Мама. – Лена прижала ладонь ко лбу. – Мама, я тебе на что деньги давала? На шпица! На маленького шпица! Породистого! А это что за чудовище?
– Это не чудовище. Это Прохор.
– Мама, он же старый! Он же облезлый! Он же… он же дворняга! Где ты его вообще взяла?
– На рынке, – честно сказала Ольга Сергеевна.
Лена всплеснула руками и повернулась к мужу:
– Игорь, ты слышишь? На рынке!
Игорь, спокойный, флегматичный мужчина, пожал плечами и полез в багажник за сумками. С тёщей он никогда не спорил. Мудрый был мужик.
– А деньги? – спросила Лена. – Двадцать пять тысяч – где?
– А деньги целы, – сказала Ольга Сергеевна. – Вон, в серванте лежат, в платочке. Нисколько не потратила. Прохор бесплатно достался. Хочешь – забирай.
Лена открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
И тут из машины вылез Егорка. Долговязый, бледный, с тёмными кругами под глазами – от телефона, видно. Он вылез, зевнул, огляделся со скукой – деревня, опять эта деревня, ни интернета нормального, ни друзей, – и увидел Прохора.
Прохор тоже увидел Егорку.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Прохор встал. Медленно, покряхтывая, как старик. Подошёл к мальчику. Обнюхал его кроссовки, джинсы, руку, в которой тот держал телефон. И вдруг ткнулся ему лбом в живот. Мягко, осторожно. И вздохнул.
Егорка замер. Потом неуверенно опустил руку и положил её на седую голову.
– Ба, – сказал он тихо. – А он чего?
– Знакомится, – сказала Ольга Сергеевна. – Это он так с хорошими людьми знакомится.
– А я хороший?
– А это он тебе сам скажет.
Прохор поднял на Егорку глаза. Карие, глубокие, с поволокой. И медленно, торжественно, один раз вильнул хвостом.
– Хороший, – сказала Ольга Сергеевна. – Он говорит – хороший.
Егорка вдруг улыбнулся. Широко, по-детски, так, что Ольга Сергеевна и не помнила, когда он в последний раз так улыбался. Спрятал телефон в карман.
– Ба, а можно я с ним погуляю?
Май
Телефон Егорка больше не доставал. Вернее, доставал – но только чтобы сфотографировать Прохора. Прохора у колодца. Прохора на крыльце. Прохора в лопухах. Прохора с Клавдиной курицей, которая не побоялась его и клюнула в нос, а Прохор так изумился, что сел на хвост.
Каждое утро Егорка вскакивал раньше всех – чего в городе, по словам Лены, не бывало никогда, – и бежал к Прохору. Они уходили на речку, на старую мельницу, в березняк за огородами. Шли медленно – Прохор быстро ходить не мог, у него болели лапы, и Егорка подстраивался под него. Садился рядом, когда пёс ложился передохнуть. Рассказывал ему что-то. Ольга Сергеевна однажды подслушала – случайно, развешивая бельё у забора.
– …а в школе меня никто не любит, – говорил Егорка. Он сидел на бревне, а Прохор лежал у его ног. – Ну, не то, чтобы не любят. Просто не замечают. А Лешка Смирнов меня очкариком зовёт. Хотя я даже очки не ношу. А ты, наверно, тоже в школу не ходил, да? Тебя же Профессором звали. Из-за очков. Значит, тебя тоже дразнили.
Прохор поднял голову и положил её Егорке на колени.
– Во, – сказал Егорка. – Я знал, что ты поймёшь.
Ольга Сергеевна тихо отошла от забора. Прижала мокрую простыню к лицу. И долго так стояла.
Лена за эти дни тоже изменилась. Сначала она дулась, обходила Прохора стороной, морщилась, когда он клал голову ей на колени за обедом. Говорила: «Мама, ну он же воняет». Хотя Прохор не вонял – Ольга Сергеевна каждую неделю его вычёсывала.
А на третий день Лена ночью не могла уснуть. У неё давно были нелады со сном – работа нервная, начальство, отчёты. Она вышла на крыльцо, села на ступеньку, закуталась в мамину шаль. И сидела так, глядя на звёзды – в городе их не видно, а тут вон, целое небо.
Прохор подошёл и сел рядом с ней. Близко-близко, прижавшись боком. Тёплый, тяжёлый, живой.
Лена хотела его прогнать. Уже руку подняла. А потом – сама не поняла, как – опустила её ему на загривок. И начала гладить. И вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут взрослые люди, которые давно разучились плакать при других. Про всё сразу. Про папу, которого не стало. Про работу, которая её выжимает досуха. Про то, что мама стареет, а она не может быть рядом. Про то, что Егорка молчит и сидит в телефоне, а она не знает, как к нему подойти.
Прохор сидел рядом и молчал. Ничего не говорил. Никаких советов не давал. Только был рядом. Большой, тёплый, спокойный. И этого было достаточно.
Утром Лена вышла на кухню с опухшими глазами. Ольга Сергеевна ничего не спросила. Налила ей чаю. Лена отхлебнула, посмотрела на Прохора, который дремал у Васиного кресла.
– Мама, – сказала она. – Ты это… прости меня. Про чудовище. Он не чудовище.
– Знаю, – сказала Ольга Сергеевна.
– И деньги эти… оставь себе. Купи ему чего-нибудь. Лежанку там. Ортопедическую. Для суставов. Я в интернете видела.
– Куплю, – улыбнулась Ольга Сергеевна.
Когда они уезжали, Егорка ревел. Ревел в голос, как маленький, обнимая Прохора за шею. И Прохор стоял, не шевелясь, и терпеливо позволял себя обнимать, и лизал мальчишке мокрую щёку.
– Ба, я летом приеду! На всё лето! Можно? Мам, можно?
– Можно, – сказала Лена. И впервые за много лет Ольга Сергеевна увидела, как дочь смотрит на сына – с нежностью, с удивлением, будто заново его узнала.
Три лета
Прохор прожил у Ольги Сергеевны три года. Фельдшер обещал год, от силы два. А он прожил три. Три зимы и три лета.
Все три лета приезжал Егорка. Вырос, вытянулся, раздался в плечах. Перестал сутулиться. Нашёл в деревне друзей – Витькиного племянника и двух братьев из соседних Выселок. Научился ловить рыбу, колоть дрова, косить траву.
Но первым делом, выскочив из машины, всегда бежал к Прохору. А Прохор, заслышав на дороге знакомый мотор, поднимался со своей ортопедической лежанки и ковылял к калитке. Медленно, тяжело. Но всегда – первым.
А Ольга Сергеевна жила. Вставала по утрам – потому что Прохора надо было кормить. Выходила гулять – потому что Прохору надо было гулять. Разговаривала вслух – потому что Прохор слушал. Смеялась – потому что Прохор, старый, седой, важный, иной раз вдруг начинал валяться в снегу на спине, как щенок, дрыгая всеми четырьмя лапами, и Ольга Сергеевна хохотала так, что Клавдия прибегала узнать, не случилось ли чего.
Она снова стала печь пироги. Снова посадила большой огород. Снова пошла в сельский клуб на праздник – впервые после Васиных похорон.
Прохор ждал её у дверей клуба весь вечер, лёжа на крыльце, как часовой. И местные бабки, выходя покурить – а курили у них в Малых Ключах некоторые бабки, чего греха таить, – говорили друг другу: «Гляди, Ольгин пёс караулит. Ну прям как Васька её, царство ему небесное. Тот тоже, бывало, на танцах от неё не отходил».
А однажды, во вторую осень, к Ольге Сергеевне постучали двое. Молодые, вежливые, в одинаковых синих куртках, с папками под мышкой. Сказали, что из газовой службы, что проверка, что счётчик у неё неправильный и менять его надо немедленно, прямо сейчас, а платить – наличными, двенадцать тысяч, иначе газ отключат и штраф выпишут.
Ольга Сергеевна растерялась. Полезла было в сервант, за платочком.
И тут из-за печки поднялся Прохор. Медленно, тяжело, покряхтывая. Вышел в сени. Встал между хозяйкой и гостями. И зарычал. Негромко, глухо, откуда-то из самого нутра – так, что у Ольги Сергеевны мурашки по спине побежали. Она и не знала, что он так умеет. За два года ни разу голоса не повысил.
Вежливые парни попятились. Один выронил папку. Второй, запинаясь, пробормотал, что они, пожалуй, в другой раз зайдут. И оба так припустили к своей машине, что только грязь из-под ботинок полетела.
А через неделю по районному радио сказали, что по сёлам ходят мошенники под видом газовиков и обирают стариков. У Клавдиной сестры в Выселках так двадцать тысяч и унесли.
– Ну, Прохор, – сказала тогда Ольга Сергеевна, сажая его рядом с собой на лавку и скармливая ему котлету, – ты у меня и правда профессор. Людей насквозь видишь. Не то что мы, старые дуры.
В последнюю зиму Прохор стал совсем плох. Почти не вставал. Ел мало, только бульон с ложки. Ольга Сергеевна спала на полу рядом с ним, на старом тулупе. Гладила его, разговаривала. Рассказывала про Васю, про Лену, про Егорку, про то, как они в молодости с Васей ездили в Анапу и ели там чебуреки на набережной.
Ушёл он в начале марта. Тихо, ночью. Ольга Сергеевна проснулась под утро и почувствовала: всё. Он лежал рядом с Васиным креслом, как в тот, самый первый вечер, положив голову на лапы. Будто спал. Только не дышал.
Она сидела рядом с ним до рассвета. Не плакала. Просто гладила седую голову, порванное ухо, эти смешные очки вокруг глаз. И говорила:
– Спасибо тебе, Прохор. Спасибо. Ты меня, старую, из могилы вытащил. Три года мне подарил. А я-то, дура, боялась. Хоронить боялась. А надо было не хоронить бояться – а жить не бояться. Вася мне это всегда говорил. А ты напомнил.
Похоронили его под старой берёзой за огородом. Витька копал, Клавдия держала Ольгу Сергеевну под руку. Егорка, узнав, звонил из города, ревел в трубку, и Лена ревела вместе с ним.
А летом, на могилке под берёзой, Егорка поставил камень – большой, гладкий, с речки притащил. И выцарапал на нём гвоздём: «Прохор. Профессор. Лучший друг».
