— Ты опять с ней переписываешься?
Валентин оторвался от телефона не сразу. Сначала дочитал сообщение, потом погасил экран и только после этого посмотрел на Ольгу.
— С кем «с ней»?
— Не надо, Валь. Я не слепая. Милана тебе уже третий вечер подряд пишет после десяти.
— И что теперь? Она мамина помощница. Может, по работе что-то.
— По твоей работе или по маминой?
— Оль, вот только не начинай.
Ольга стояла у стола и держала в руках сложенное кухонное полотенце. Она как раз собиралась убрать его в шкаф, когда на экране телефона мужа снова высветилось имя Миланы. Раньше Ольга бы, наверное, промолчала. За последние недели она вообще слишком часто молчала, потому что не хотела превращать дом в место, где каждый вечер кто-то кого-то допрашивает. Но молчание уже не помогало. Валентин стал приходить позже, телефон почти не выпускал из рук, а замечания в адрес жены появились такие, которых раньше не было.
Ольга и Валентин прожили вместе почти десять лет. Оба подошли к браку не в двадцать лет, когда многое делают на эмоциях. Ольге было двадцать восемь, Валентину тридцать. Через два года родилась дочь. Ещё спустя несколько лет они купили большую трёхкомнатную квартиру. Не получили от родителей, не унаследовали, а именно купили вместе: продали Ольгину небольшую квартиру, оставшуюся от бабушки, добавили накопления Валентина, взяли недостающую сумму в кредит и несколько лет спокойно платили.
Из-за этого Ольга особенно не любила, когда кто-то называл квартиру «Валиной». Так делала Инна Борисовна, его мать.
— Ну что вы там в Валиной квартире опять переделываете? — могла спросить она.
Ольга сначала поправляла:
— В нашей.
Потом перестала. Инна Борисовна всё равно говорила так, как ей удобно.
Свекровь вообще была женщиной, привыкшей решать и за себя, и за остальных. В шестьдесят четыре года она занимала руководящую должность в крупной фирме, отлично выглядела, держалась уверенно и считала, что жизненный опыт даёт ей право не только советовать, но и прямо указывать, как другим жить.
Валентин с детства привык к этому. Он мог спорить с матерью по мелочам, но в важных вещах её мнение почему-то всегда начинало звучать у него в голове как собственное.
Первые годы брака Инна Борисовна к Ольге относилась терпимо. Не любила особенно, но и открыто не нападала. Её раздражало другое: сын после женитьбы перестал быть человеком, который по первому звонку приезжает чинить кран, переносить шкаф или возить мать по магазинам. Теперь у него была жена, ребёнок, работа и свой дом.
А примерно за полгода до того вечера свекровь вдруг начала говорить про Ольгину внешность.
— Ты всё в этих своих удобных брюках ходишь, — заметила она однажды за семейным ужином. — Тебе же всего тридцать восемь. Женщина должна себя показывать.
— Кому? — спокойно спросила Ольга.
— Мужу хотя бы.
— Он меня видел десять лет. Думаю, примерно представляет, как я выгляжу.
Валентин тогда усмехнулся, но матери ничего не сказал.
Через неделю Инна Борисовна снова прошлась по Ольгиной одежде, потом по причёске, затем стала рассуждать, что мужчины после сорока «особенно чувствительны к женской лёгкости».
Ольга только один раз спросила мужа:
— Твоя мама себе новую тему нашла?
— Да не обращай внимания. Ей надо поговорить.
— А тебе самому есть что сказать?
— Мне? Нет.
Тогда действительно ничего не было. Или Ольга так думала.
Милану Инна Борисовна привела на день рождения Валентина. Объяснила просто: девушка задержалась с ней на работе, потом они вместе поехали за подарком, а отпускать её одну поздно неудобно. Милане было двадцать лет. Стройная, яркая, очень разговорчивая. Она сразу обращалась к Валентину на «вы», смеялась почти над каждой его шуткой и несколько раз сказала, что он совсем не выглядит на сорок.
— Вот видишь, — довольно заметила Инна Борисовна. — А ты переживал.
— Я не переживал, — ответил Валентин, но улыбался весь вечер.
Ольга не придала этому большого значения. Молодая девушка польстила взрослому мужчине — бывает. Проблема началась потом, когда Милана стала появляться снова. То Инна Борисовна звала её на дачу помочь с какими-то документами, то приводила на семейный ужин, то просила Валентина подвезти девушку, потому что «вам почти по пути».
Ольга однажды не выдержала.
— Инна Борисовна, у Миланы своей жизни нет?
Свекровь сделала удивлённое лицо.
— А чем она тебе мешает?
— Ничем. Просто странно, что ваша помощница стала постоянным участником наших семейных встреч.
— Девочка одна в городе. Родители далеко. Что плохого, если она посидит среди нормальных людей?
— Ничего. Только у нас не клуб поддержки одиноких помощниц.
Валентин потом сказал жене, что она зря нахамила матери.
И именно с этого всё начало меняться быстрее.
Сначала муж вдруг заметил, что Ольга «слишком по-домашнему» одевается. Потом посоветовал снова ходить в спортзал, хотя Ольга и без спортзала оставалась стройной. Затем однажды спросил, почему она почти не красится дома.
— Потому что я дома, — ответила она. — Мне перед холодильником ресницы показывать?
— Я просто спросил.
— Нет, Валь. Ты уже третий раз за месяц «просто спрашиваешь» про мою внешность. Раньше тебя это устраивало.
— Люди меняются.
— Кто именно? Люди или ты?
Он тогда ушёл от разговора.
А теперь стоял перед ней с телефоном и снова делал вид, будто вопрос про Милану возник на пустом месте.
— Оль, она мне мем прислала. Всё. Катастрофа века.
— Покажи.
— Что?
— Мем.
Валентин нахмурился.
— Ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно.
— Я не собираюсь давать тебе телефон для проверки.
— А я не прошу весь телефон. Открой последнее сообщение.
— Нет.
Ольга положила полотенце на стол.
— Тогда хотя бы не рассказывай мне, что там работа.
— Я сказал, что, может быть, работа.
— Удобно.
Валентин резко поднялся со стула.
— Вот поэтому мне в последнее время дома тяжело. На ровном месте допрос.
— На ровном? Ты за месяц четыре раза пришёл после десяти, хотя раньше в семь был дома. Ты прячешь экран, когда я прохожу рядом. И после знакомства с Миланой у тебя внезапно выяснилось, что я плохо одеваюсь, мало крашусь и вообще как-то не так существую. Это всё тоже случайно?
— Ты сама себя накручиваешь.
— Возможно. Тогда скажи прямо, что между вами ничего нет.
Он замолчал на пару секунд.
— Ничего такого, о чём ты думаешь.
Ольге не понравилась именно эта формулировка.
— А что есть из того, о чём я пока не думаю?
— Всё, я спать пошёл.
Разговор закончился ничем. Но после него Ольга впервые всерьёз поняла, что дело уже не в свекрови и её нелепых намёках. Валентину нравилось происходящее. Нравилось внимание Миланы, её восхищение, разговоры о том, какой он интересный, современный и молодой. И чем больше этого внимания он получал, тем охотнее искал недостатки в жене.
Через несколько дней произошла ещё одна неприятная вещь. Ольга открыла банковское приложение, чтобы оплатить остаток по семейной кредитной карте, и увидела перевод со счёта, где они держали общий резерв. Сумма была не огромная по меркам квартиры, но заметная — сто восемьдесят тысяч рублей.
Она дождалась Валентина.
— Ты снимал деньги с общего счёта?
— Да.
— Для чего?
— Мне понадобились.
— Валь, это не ответ. Мы эти деньги держим на досрочное погашение и на расходы по квартире.
— Я знаю.
— Тогда для чего ты снял сто восемьдесят тысяч?
Он снял куртку, повесил её и только после этого сказал:
— Я решил пожить отдельно какое-то время. Уже внёс деньги за аренду квартиры и залог.
Ольга несколько секунд просто смотрела на него.
— Ты что сделал?
— Я не хотел говорить, пока всё не решу.
— Ты взял наши общие деньги и оплатил себе отдельную жизнь, а сообщить мне решил после того, как всё оплатил?
— Это и мои деньги тоже.
— И мои. В этом вся разница между словом «общие» и словом «твои».
— Я потом верну.
— Потом — это когда?
— Оль, не начинай опять про деньги. Тут вообще не в деньгах дело.
— А в чём? Мне даже интересно.
Он прошёл в гостиную. Ольга пошла следом. Дочь в тот вечер была у бабушки Ольги, и, как потом подумала сама Ольга, это было единственное удачное обстоятельство за весь день.
Валентин сел на край дивана, но почти сразу встал. Было видно, что разговор он заранее прокрутил в голове, только, видимо, представлял себе более спокойную жену.
— Я устал, — сказал он. — У нас всё стало одинаковое. Дом, работа, бытовуха. Мы разговариваем про платежи, покупки, школу, кто заберёт ребёнка. И всё.
— А десять лет брака, по-твоему, должны каждый вечер выглядеть как первое свидание?
— Я не это сказал.
— Тогда говори нормально.
— Я рядом с тобой перестал чувствовать себя… не знаю. Интересным, что ли.
Ольга коротко рассмеялась, но весело ей не было.
— А рядом с Миланой почувствовал?
Он отвёл взгляд.
Этого хватило.
— Понятно.
— Не надо делать выводы раньше времени.
— Так помоги мне не делать. Ты снял наши деньги, оплатил себе съёмную квартиру, последние недели возвращаешься поздно, переписываешься с двадцатилетней девочкой и теперь рассказываешь, что рядом со мной тебе скучно. Какой вывод здесь неправильный?
— У нас с ней ничего серьёзного пока нет.
— Пока?
— Я не так выразился.
— Да нет, как раз очень точно.
Валентин прошёлся по комнате.
— Я хочу пожить отдельно и разобраться. У меня к тебе уже не те чувства.
— Давно?
— Не знаю.
— До Миланы или после?
— Какая разница?
— Большая. Потому что ещё весной ты предлагал летом поехать всей семьёй к морю и говорил, что мы наконец-то нормально выбрались по деньгам. А теперь вдруг оказывается, что ты годами страдал в скучном браке.
— Я не говорил, что годами страдал.
— Тогда не переписывай нашу жизнь задним числом, чтобы тебе самому было удобнее уходить.
Валентин раздражённо провёл ладонью по затылку.
— Мама была права в одном. Ты стала очень тяжёлая. С тобой всё превращается в разбор полётов.
Ольга медленно повернулась к нему.
— При чём здесь твоя мама?
— Ни при чём.
— Нет уж. Раз сказал — продолжай.
— Она просто видит со стороны.
— Что именно она видит?
— Что ты перестала следить за собой. Что у нас нет лёгкости. Что я ещё не старик и могу жить по-другому.
Ольга смотрела на мужа и не могла поверить, что слышит это от человека, с которым вместе выбирала эту квартиру, сидела ночами возле температурящей дочери, считала расходы, когда у Валентина два месяца были проблемы с работой, и радовалась вместе с ним каждому удачному году.
Но больше всего её задело даже не слово про внешность. Оно было глупым и мелким. Задело другое: он говорил почти теми же словами, которыми Инна Борисовна последние месяцы пыталась её унижать.
— То есть я вдруг стала для тебя старой, потому что мамочка подсунула тебе свою двадцатилетнюю помощницу?! Десять лет брака ты решил поменять на модель помоложе?! Ну и катись к ней! Только обратно, когда новая жизнь надоест, даже не вздумай проситься!
— Не ори!
— А как мне с тобой разговаривать? Спасибо сказать за то, что ты ещё и деньги заранее снял?
— Я сказал, что верну их!
— Не в деньгах уже дело, Валь! Хотя и в них тоже. Ты всё решил за моей спиной. И съехать решил, и деньги взял, и новую жизнь себе уже примерил. А мне оставил роль человека, которого просто ставят перед фактом.
— Потому что с тобой невозможно спокойно договориться!
— Ты даже не пробовал!
— Я знал, что будет вот это.
— Конечно будет! Ты ожидал, что я тебе чемодан соберу и носки по цветам разложу?
Он посмотрел на неё зло.
— Ты всё выставляешь так, будто я какой-то последний негодяй.
— Я ничего не выставляю. Ты сам пришёл и рассказал, что чувства закончились, рядом с другой ты снова почувствовал себя молодым, а для удобства уже оплатил жильё из общих денег. Мне что тут украшать?
— Милана не виновата.
— Я сейчас вообще не про Милану. Ей двадцать лет. Она может завтра решить, что ей всё это не нужно. Я про тебя. Тебе сорок, Валь. Ты взрослый мужчина, а рассказываешь мне, что мама посмотрела со стороны и объяснила, какая у тебя жена не такая.
— Не приплетай мать.
— Это ты её приплёл! Она полгода сидела за нашим столом и объясняла мне, как я должна выглядеть, а ты молчал. Потом привела сюда девушку, которая тебе в рот смотрела, и ты вдруг начал повторять за ней всё то же самое.
— Всё, хватит.
— Да, хватит. С этим я согласна.
Ольга пошла в спальню и достала с верхней полки шкафа большую дорожную сумку Валентина.
Он появился в дверях через минуту.
— Ты что делаешь?
— Помогаю тебе выполнить принятое решение. Квартира оплачена? Вот и езжай.
— Я собирался завтра.
— А я не собираюсь ещё одну ночь лежать рядом и думать, кому ты пишешь под одеялом.
— Оль, не устраивай показуху.
— Какая показуха? Дочери дома нет. Соседей я не зову. Собирай вещи спокойно.
Он сначала хотел спорить, потом действительно начал складывать одежду. Причём делал это с таким видом, будто именно Ольга его выгоняет без причины. Она даже несколько раз ловила себя на желании оправдаться, сказать, что не она начала этот разговор и не она сняла деньги. Потом поняла, насколько это нелепо.
Через час Валентин уехал.
На следующий день позвонила Инна Борисовна.
— Ты довольна? — спросила она вместо приветствия.
— Чем именно?
— Валя всю ночь почти не спал. Ты его выгнала.
— Он сам снял квартиру и заранее оплатил её из наших общих денег.
— Деньги он вернёт.
— Вы уже и это обсудили?
— Конечно обсудили. Он мой сын.
— Вот и хорошо. Тогда вы знаете больше меня.
Инна Борисовна раздражённо помолчала.
— Оля, женщина иногда должна уметь удержать мужчину.
— Инна Борисовна, я не собираюсь никого удерживать за штанину.
— Очень грубо.
— Зато понятно.
— Ты десять лет прожила с человеком и так легко его отпускаешь.
— Легко? Вы серьёзно сейчас?
— Если бы ты дорожила семьёй, ты бы не выставила его ночью.
— А если бы ваш сын дорожил семьёй, он бы не снимал себе квартиру тайком и не говорил жене, что рядом с вашей помощницей снова чувствует себя молодым.
— Милана тут вообще ни при чём.
— Замечательно. Тогда пусть Валентин поживёт отдельно без неё.
На этом Ольга закончила разговор.
Первые две недели были для неё тяжёлыми. Не из-за одиночества как такового. Больше всего выбивала из колеи привычка. Десять лет человек каждый день был рядом, а потом его чашка осталась в шкафу, куртки не было на вешалке, вечером никто не спрашивал, что купить по дороге. Дочь сначала думала, что отец просто задерживается у бабушки. Потом Валентин сам объяснил ей, что они с мамой пока будут жить отдельно.
Ольга не стала рассказывать ребёнку про Милану и Инну Борисовну. У дочери были свои отношения с отцом, и ломать их из злости Ольга не собиралась.
С деньгами они разобрались быстро. Сто восемьдесят тысяч Валентин вернул на общий счёт частями за два месяца. Тут Ольга была принципиальна. Кредит по квартире они продолжали оплачивать пополам, потому что жильё принадлежало им обоим.
Один раз Валентин попытался сказать, что Ольга слишком цепляется за эти сто восемьдесят тысяч. Они встретились вечером у подъезда, когда он приехал забрать дочь на выходные.
— Я же возвращаю всё, как обещал. Зачем каждый раз напоминать?
— Потому что ты сам решил, что можешь взять их без разговора.
— Там половина моя.
— А половина моя. И деньги лежали на конкретные вещи, которые мы обсуждали вдвоём. Ты не купил себе ботинки и не оплатил бензин. Ты оплатил квартиру, куда собирался от меня съехать. Есть разница.
— Ты опять всё сводишь к предательству.
— Нет. Я свожу к тому, что ты сначала сделал, а потом сообщил. Это у тебя теперь такой способ разговора со мной.
Валентин хотел возразить, но в этот момент дочь вышла из подъезда с рюкзаком, и спор пришлось закончить. Ольга потом долго думала именно об этом коротком разговоре. Если бы дело было только в Милане, ей, возможно, было бы проще списать всё на глупое увлечение. Но муж за несколько недель успел показать куда больше: он мог считать общим всё, пока ему это было удобно, и в одну минуту превращать общее в своё, если решал, что так ему лучше. Именно это Ольга простить не могла так же легко, как Валентин предлагал забыть про деньги.
А отношения Валентина с Миланой развивались именно так, как он, видимо, представлял себе новую молодую жизнь. Первое время он почти перестал звонить Ольге без необходимости. Появлялся за дочерью в новой рубашке, стал чаще пользоваться парфюмом, который раньше берег «на выход», и однажды приехал на машине матери, потому что свою оставил Милане.
Ольга ничего не спрашивала.
Инна Борисовна, наоборот, была довольна. На одной встрече с сыном и внучкой она даже сказала при Ольге:
— Валя сейчас совсем другим стал. Повеселел.
— Хорошо, — ответила Ольга.
Свекровь явно ждала другой реакции.
— Тебе всё равно?
— Вы хотели, чтобы он был счастлив. Он, как вы говорите, повеселел. Что не так?
— Ты всегда умела уколоть.
— А вы всегда умели услышать укол даже там, где его нет.
Примерно через три месяца Валентин начал меняться обратно. Сначала перестал выглядеть таким довольным. Потом стал чаще звонить дочери сам, а не ждать, пока она ему напишет. Ольга однажды заметила, что он снова ездит на своей машине и больше не упоминает Милану вообще.
Ещё через две недели он попросил поговорить.
— Не по телефону, — сказал Валентин. — Я заеду вечером?
— Если про дочь — говори сейчас.
— Не про неё.
Ольга уже понимала, о чём будет разговор, но согласилась.
Он пришёл после семи. Постоял в прихожей, будто впервые оказался в квартире, где прожил несколько лет.
— Чай будешь?
— Нет. Спасибо.
Они сели в гостиной. На том же диване, возле которого когда-то обсуждали его отдельную жизнь.
— С Миланой всё закончилось, — сказал Валентин.
— Я не спрашивала.
— Я знаю.
— Тогда зачем рассказываешь?
— Потому что хочу быть честным.
Ольга посмотрела на него.
— Поздновато ты выбрал этот способ общения.
— Возможно.
Он говорил непривычно спокойно. Без прежней раздражённости и без той самоуверенности, которая появилась у него в первые недели после ухода.
— Она не хотела ничего серьёзного, — продолжил Валентин. — Ей вообще всё это… было интересно какое-то время. Поездки, рестораны, внимание. А потом она сказала, что я слишком всё усложняю.
— И в чём она не права?
— Оль, можно без этого?
— Можно. Продолжай.
— Мама тоже, как оказалось, всё представляла немного иначе. Она думала, что Милана ко мне серьёзно относится.
— А Милана знала, что твоя мама уже мысленно распределила роли на вашей свадьбе?
Валентин поморщился.
— Нет.
— Вот это, наверное, было для неё открытием.
— Она вообще сказала, что никогда не собиралась становиться моей женой.
— И?
— И я понял, что натворил.
Ольга ничего не ответила.
— Я хочу вернуться домой.
Вот это он произнёс уже тише.
— Нет.
— Ты даже не подумаешь?
— Я думала три месяца.
— Оль, мы десять лет вместе.
— Были.
— У нас дочь.
— Она останется твоей дочерью после развода.
— Я не про это. Мы семья.
— Семья была у тебя до того момента, как ты решил, что она слишком скучная для сорокалетнего мужчины.
— Я ошибся.
— Да.
— И всё? Люди не имеют права на ошибку?
— Имеют. Но право на ошибку не означает, что другие обязаны вернуть всё как было.
Валентин встал.
— То есть ты серьёзно готова перечеркнуть десять лет из-за нескольких месяцев?
— Не я их перечеркнула. И не из-за месяцев. Ты всё решил заранее. Снял деньги, арендовал квартиру, сообщил мне о закончившихся чувствах и ушёл к новой жизни. Ты ведь тогда не спрашивал, готова ли я с этим жить.
— Я запутался.
— А теперь распутался, потому что Милана тебя не выбрала?
Он ничего не сказал.
— Вот поэтому нет, Валь. Я не хочу жить и ждать, когда тебе снова покажется, что рядом со мной ты недостаточно молодой.
— Я больше так не сделаю.
— Может быть. Только проверять я не хочу.
Разговор закончился без крика. Наверное, именно это Валентина задело сильнее всего. В прошлый раз Ольга кричала, спорила, собирала ему сумку. Теперь она говорила спокойно, будто решение уже давно принято и торговаться тут не о чем.
Через неделю Ольга подала на развод.
Инна Борисовна позвонила в тот же вечер.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Понимаю.
— Валя хочет вернуться. Он всё осознал.
— Хорошо, что осознал.
— И ты после этого разводишься?
— Да.
— Из принципа?
— Нет. Потому что я не хочу с ним жить.
— Семьи так не сохраняют.
— Инна Борисовна, вы несколько месяцев объясняли своему сыну, что его семья ему не подходит. Теперь уже поздно учить меня, как её сохранять.
Свекровь начала что-то говорить про ребёнка, про возраст Ольги, про то, что «потом можно пожалеть», но Ольга закончила разговор.
С квартирой оказалось сложнее эмоционально, чем финансово. Оба понимали, что никто из них не сможет быстро выплатить другому половину стоимости. Поэтому жильё решили продавать. Это решение соответствовало тому, как они когда-то его покупали: квартира была общей, обязательства были общими, значит, и выход теперь пришлось искать общий, даже если разговаривать друг с другом хотелось как можно меньше.
Они нашли покупателя, закрыли остаток по кредиту и разделили оставшиеся деньги поровну. Ольга сняла квартиру ближе к школе дочери и решила не торопиться с новой покупкой. Валентин переехал в небольшую квартиру на другом конце района.
В день, когда они окончательно вывезли вещи из прежнего дома, Валентин задержался у двери.
— Странно всё-таки, — сказал он. — Столько лет здесь.
— Да.
— Иногда думаю, что можно было всё сделать по-другому.
Ольга застегнула сумку с последними вещами дочери.
— Можно было.
— Ты до сих пор злишься?
— Уже меньше.
— Тогда почему у меня ощущение, что ты вообще ничего ко мне не чувствуешь?
— Потому что я устала чувствовать за двоих.
Он хотел что-то сказать, но не стал.
После развода Валентин продолжал видеться с дочерью. Ольга этому не мешала. С Инной Борисовной общение стало почти формальным. Та ещё долго была уверена, что Ольга «слишком резко» поступила и не дала сыну второго шанса. Про собственное участие в истории она говорила гораздо реже.
Милана у Инны Борисовны вскоре уволилась. Ольга узнала об этом случайно от Валентина, когда он приехал за дочерью. Он сказал всего одну фразу: девушка нашла другую работу и ушла. Ни обиды, ни прежнего восторга в его голосе уже не было.
Сам Валентин первое время надеялся, что Ольга передумает. Иногда писал ей поздно вечером что-нибудь нейтральное, вспоминал поездки, присылал старые фотографии. Она отвечала только тогда, когда разговор касался дочери.
Через несколько месяцев он перестал.
Ольга не чувствовала себя победительницей. Продажа квартиры, развод, переезд и необходимость заново выстраивать обычную жизнь не были похожи на красивую победу. Дочь скучала по прежнему дому. Иногда спрашивала, почему нельзя снова жить всем вместе. Ольге приходилось отвечать спокойно, не перекладывая на ребёнка взрослую обиду.
Валентину тоже досталась не та новая жизнь, которую он представлял. Молодость не вернулась от съёмной квартиры, новой рубашки и внимания двадцатилетней девушки. В сорок лет он оказался один в небольшом жилье, половину недели видел дочь, а по вечерам всё чаще понимал, что привычные семейные разговоры про покупки, школу и платежи раздражали его только до тех пор, пока были у него каждый день.
Но вернуться назад уже было некуда.
Квартира, которую они когда-то выбирали вместе, принадлежала другим людям. Деньги были разделены. Развод оформлен. Ольга больше не ждала его по вечерам и не спрашивала, во сколько он придёт.
И только Инна Борисовна ещё какое-то время пыталась объяснить сыну, что всё можно исправить, если «правильно поговорить». Валентин больше не спорил с ней. Он слишком хорошо знал, чем закончился тот период, когда чужие слова о его собственной семье стали казаться ему разумнее того, что он видел своими глазами каждый день…
