Марина стояла посреди кухни с мокрым полотенцем в руках. На полу, прижавшись боком к батарее, сидела рыжая дворняга с подпалинами на морде и раненым ухом. Пахло мокрой шерстью и дождём, потому что обе они, Марина и собака, промокли до нитки по дороге от остановки.
Собаку она нашла у мусорных баков возле «Пятёрочки», между ржавым контейнером и забором из профлиста, по которому колотил дождь. Та сидела на мокрой картонке и смотрела на проходящих людей по очереди, ровно и серьёзно, как проверяет лица пограничник на долгой осенней смене.
Три женщины с пакетами прошли мимо, мужчина в капюшоне обогнул её, даже не сбавив шаг. Когда Марина остановилась, собака поднялась, подошла и ткнулась носом в её ладонь. Не заскулила, не завиляла хвостом. Просто ткнулась, будто опознала кого-то, кого ждала давно, но без особой надежды.
Чайник на плите закипел и засвистел. А Марина всё стояла.
Гена вернулся с балкона, пропахший сигаретным дымом и мокрым октябрём. Посмотрел на собаку. Потёр переносицу большим и указательным пальцами, как делал всегда, когда считал, что надо сказать, но не хотел.
– Это обычная домашняя собака, не драматизируй, – сказал он. – Явно потерялась. Покормишь, завтра отвезёшь в приют. Не усложняй нам жизнь.
– У неё рана на ухе, – ответила Марина.
Гена пожал плечами. Налил себе чай в синюю кружку и ушёл в комнату. Собака долго смотрела ему вслед.
Марина тогда не обратила на это внимания.
* * *
Приют она не нашла, хотя обзвонила три номера из интернета. В первом сказали «очередь на три месяца, женщина, вы не одна такая» и повесили трубку. Второй не снял трубку вообще, а третий оказался закрыт на карантин с неизвестной датой открытия.
Марина убрала телефон и посмотрела на собаку. Та лежала у батареи и смотрела в сторону спальни.
– Ладно, – сказала Марина вслух, хотя в квартире никого не было. – Побудешь пока.
Назвала Найдой. Потому что нашла.
На третий день Гена вытащил из кладовки старый клетчатый плед, свернул вчетверо и бросил на пол в коридоре.
– Чтобы только не на диване, – сказал он, не поднимая глаз от телефона.
Марина кивнула. И только вечером, проходя мимо, заметила: плед лежал не у входной двери, где стояла обувная полка. Он лежал у двери в спальню. Между стоптанными ботинками Гены и порогом.
В тот же вечер Марина полезла в тумбочку за зарядкой. Рядом с проводом лежала упаковка таблеток, белая, аптечная, в прозрачном блистере. Она не стала читать название. Решила: от давления. У Гены давление скакало последний год, и он не любил об этом разговаривать, отмахивался рукой и менял тему.
Закрыла ящик. Найда уже лежала на своём пледе, уткнув морду между лап.
А Гена кормил собаку сам. Марина обнаружила это не сразу, по нескольким признакам: утром миска с водой стояла не там, где она её ставила. Чуть левее, ближе к углу, где Гена обычно сидел за столом. И рядом с миской появилась вторая, с размоченным кормом. Марина этот корм не покупала.
Гена купил, но не сказал. Как будто признаться в заботе было сложнее, чем просто её проявить. Марина обнаружила и пакет с кормом в шкафу.
* * *
На пятую ночь Марина проснулась от тишины.
Обычно Гена ворочался, перекладывал подушку с боку на бок, потом вставал и шёл на балкон. Стоял там по двадцать минут, курил одну сигарету за другой. Она привыкла к этому за последние месяцы: к скрипу половицы у шкафа, к щелчку балконной ручки, к запаху табака, который просачивался под одеяло к рассвету.
А тут тишина. Плотная, ночная, без единой щели.
Марина протянула руку. Место Гены было пустым.
Она встала.. Балконная дверь закрыта. Свет на кухне не горит. Часы над плитой показывали 3:17, зелёные цифры висели в темноте, как чужие глаза.
Марина пошла по коридору, придерживаясь рукой за стену, потому что свет включать не хотелось. Она дошла до конца коридора и остановилась в дверном проёме.
Гена сидел на полу, привалившись спиной к стене, в одних трусах и старой футболке, рядом с лежанкой Найды. Ноги вытянуты, голова чуть откинута. Собака спала, положив голову ему на колено, и её бок мерно поднимался и опускался. А он не спал. Сидел с закрытыми глазами и медленно гладил её по загривку, как гладят то, что боишься спугнуть.
– Гена? – прошептала Марина.
Он открыл глаза. Не дёрнулся, не стал ничего объяснять.
– Иди спи, – сказал тихо. – Всё нормально.
Марина постояла ещё секунду. Потом вернулась в спальню.
* * *
Через неделю после появления Найды Марина проснулась от будильника.
Гена лежал рядом. Спал.
Найда лежала в ногах, на краю одеяла. Рыжая морда между лапами, ободранное ухо чуть подёргивалось, ловя собачий сон.
Марина поднялась тихо, стараясь не скрипнуть пружиной. Заварила кофе. Запах поплыл по кухне, и она стояла с чашкой у окна, пока октябрьское солнце белой полосой ложилось на подоконник.
Всё выглядело просто и правильно, как складывается жизнь, когда ничего не ломается. Муж привык к собаке. Собака привыкла к дому. Нормальная история, одна из тех, которые рассказывают подругам за чаем, начиная со слов «а мой-то сначала упирался». Она потом позвонит маме, и мама скажет: «Ну вот видишь, а ты переживала». И обе они будут правы, и обе будут не правы, но этого Марина ещё не знала.
Гена вышел к завтраку, налил себе кофе и сел напротив, потирая глаза тыльной стороной ладони.
– Шерсти от неё, – сказал он, кивнув в сторону коридора.
– Пропылесошу, – ответила Марина.
Он кивнул.
И ещё одно. Он перестал выходить на балкон по ночам. Марина поняла это по мелочам: пепельница на перилах была пустая. Зажигалка лежала не в ящике прихожей, а в кармане куртки. Пачка сигарет на холодильнике лежала одна и та же уже вторую неделю.
Она привыкла к этой новой тишине по ночам, как раньше привыкла к его бессонному шуршанию.
* * *
На десятый день Марина решила прибрать в спальне. Протёрла тумбочку, переложила книгу, потянула на себя ящик, чтобы убрать лишние провода.
И увидела блистер.
Взяла в руки и прочитала название, которое сначала расплылось перед глазами, а потом собралось обратно: это были не таблетки от давления. Это было снотворное. Рецептурное, с фамилией мужа на аптечной наклейке.
Пальцы перевернули упаковку. Фольга была продавлена до середины: десять ячеек пустых, десять целых. Марина посчитала оставшиеся, загибая пальцы, как в детстве считала яблоки на рынке вместе с бабушкой. Все десять на месте, все в фольге, ни одна не тронута. Последняя продавленная ячейка, если считать по дате рецепта и делить на дни, приходилась ровно на тот вечер, когда она привела домой мокрую рыжую собаку с ободранным ухом.
Десять дней без таблетки. Десять ночей.
Она сидела на краю кровати и держала блистер обеими руками. И всё, что она считала простым и понятным, перестало быть простым.
Гена не ворочался по ночам от привычки и не просыпался от храпа, как она иногда думала. Он не спал. Месяцами, с тех пор как его тихо сократили с завода в июле и он нашёл новую работу, но потерял что-то внутри. Выходил на балкон не ради того, чтобы покурить, а потому что лежать в темноте с открытыми глазами и слушать, как жена рядом дышит ровно и спокойно, было невыносимо. Покупал снотворное по рецепту, ходил за ним в аптеку на углу, где фармацевт знала его по имени, и глотал по таблетке каждый вечер перед тем, как лечь, а она думала: давление, что-то мужское, о чём не спрашивают, потому что он сам скажет, когда захочет.
А в ту ночь, когда она нашла его в коридоре рядом с Найдой, он не «просто сидел». Он первый раз за три месяца закрыл глаза без таблетки.
Она убрала блистер в ящик. Встала. Прошла в коридор.
Найда спала на пледе, вытянув задние лапы.
* * *
Вечером Гена вернулся с работы. Снял ботинки, прошёл на кухню. Найда вышла навстречу, цокая когтями по линолеуму. Он наклонился и потрепал её по ободранному уху, коротко и ласково, как здороваются с тем, кого рады видеть.
Марина стояла у плиты. Хотела спросить про таблетки, про балкон. Но промолчала. Потому что увидела: Гена присел на корточки, Найда положила ему морду на колено, и он тихо, думая, что его не слышат, сказал:
– Ну что, Найда. Соскучилась? Я тоже.
Обычная домашняя собака. Так он сказал десять дней назад.
Марина выключила конфорку. Чайник на плите остывал, и тикали часы над дверью, те самые, с зелёными цифрами, которые она видела в ту ночь в коридоре. Она оперлась плечом о дверной косяк и стояла так, не двигаясь, глядя на мужа и собаку.
