— Это что, по-вашему, называется «горячий»? — Мужчина в светло-сером костюме поднял чашку двумя пальцами, как берут что-то нечистое, и поставил её обратно на блюдце с таким стуком, что ложечка подпрыгнула и упала на пол. — Я попросил горячий кофе. Горячий. Вы понимаете значение этого слова?
Катя понимала. Она понимала и значение слова «горячий», и значение слова «терпи», и значение выражения «клиент всегда прав», хотя последнее давно казалось ей самой неумной фразой из всех, что она слышала за двадцать шесть лет жизни.
— Я сейчас принесу свежий, — сказала она ровно.
— Вы уже приносили. Два раза. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на неё так, как смотрят на неисправный кран: без злобы, но с усталым презрением. — Как вы вообще работаете? Что здесь происходит?
За соседними столиками притихли. Кафе «Уют» по вечерам наполнялось примерно одними и теми же людьми: усталыми мужчинами после смены, парочками студентов с одним пирожком на двоих, иногда пенсионерками, которые приходили не столько за чаем, сколько за теплом. Все они сейчас старательно смотрели в свои тарелки.
Катя взяла чашку. Её пальцы были совершенно спокойны, это она отметила. Не потому что ей было всё равно. Просто где-то на третьем месяце работы здесь организм научился отключать дрожь в самый неподходящий момент. Экономил силы. Знал, что они ещё понадобятся.
Она уже разворачивалась, чтобы идти к стойке, когда мужчина добавил, ни к кому особенно не обращаясь, но достаточно громко:
— Интересно, как такие люди вообще находят работу.
Это была обычная фраза. Таких Катя слышала по три-четыре штуки за смену. Но сегодня за окном шёл дождь, и у неё болела поясница, и утром она звонила в аптеку, и там сказали, что нужного маминого препарата снова нет и надо заказывать, а заказ стоит на сорок рублей дороже обычного. Мелочь. Сорок рублей. Но это были сорок рублей, которых у неё сейчас не было.
Она сделала три шага к стойке, споткнулась о собственную ногу, и кофе выплеснулся. Не весь. Меньше половины чашки. Но именно на край его серого рукава.
Мужчина встал. Медленно. Как встают, когда хотят, чтобы это заметили.
— Вы шутите? — Голос у него стал другим, тихим и очень чётким. — Это костюм «Артунс». Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
Катя не понимала, что такое «Артунс» в применении к костюму, но по тону догадалась, что это должно быть что-то значительное.
— Я оплачу чистку, — сказала она. Сама не знала, откуда взялась эта фраза, потому что денег на чистку у неё тоже не было.
— Вы оплатите? — Он почти засмеялся. — На вашу зарплату?
Вот тут Кате захотелось сказать ему кое-что. Конкретное, короткое, в несколько слов. Она даже почувствовала, как фраза уже собирается где-то в районе горла. Но вместо этого она поставила чашку на ближайший свободный стол, сказала: «Прошу прощения» — и пошла в подсобку.
Дверь в подсобку закрывалась плотно, с мягким щелчком. За ней сразу становилось тише. Пахло моющим средством, старыми картонными коробками и немного, совсем чуть-чуть, кофейной гущей из ведра. Катя встала у металлической полки, оперлась об неё ладонями и просто постояла так секунд двадцать. Дышала.
Потом взяла с полки чистую тряпку, намочила её под краном и аккуратно сложила. Это был ритуал. Занять руки, пока голова приходит в порядок. Работал не всегда, но лучше, чем ничего.
За стеной в зале что-то негромко обсуждали. Скорее всего, уже не его. Кафе «Уют» быстро переключалось.
Катя смотрела на свои руки. Ладони немного покраснели от горячей воды. Ногти коротко острижены, на правом безымянном небольшая мозоль от ручки, потому что по вечерам, когда мама засыпала, она иногда ещё садилась за тетрадь и считала. Долг за учёбу: сто восемьдесят тысяч. Коммунальные за два месяца: двенадцать четыреста. Мамины лекарства в среднем за месяц: восемь с половиной. Её собственные расходы она давно свела к минимуму, которого, как оказалось, у минимума нет предела.
Диплом по транспортной логистике лежал дома в папке. Красивый, с гербом, с её полным именем: Екатерина Андреевна Соколова. Она окончила институт три года назад, шла на красный диплом, не дотянула из-за одной четвёрки на последнем экзамене, и тогда это казалось трагедией, а сейчас казалось смешным, потому что какая разница, красный или синий, если ты работаешь в кафе «Уют» и носишь кофе человеку, который знает слово «Артунс» применительно к костюму.
Она услышала, как открылась дверь.
Решила, что это Нина Васильевна, хозяйка смены. Та иногда заходила проверить, не расклеилась ли Катя после трудного клиента. Не из доброты, из практических соображений: раскисшая официантка работает хуже.
Но это был не женский голос.
— Извините, что без стука. Здесь нет кнопки звонка.
Катя обернулась.
В дверях стоял мужчина. Примерно лет тридцати пяти, может, чуть больше. В хорошем пальто, тёмно-синем, явно не из тех, что висят в переходе у метро. Не красавец и не урод, просто человек с лицом, которое запоминается не сразу, но надолго. Что-то в нём было собранное, как бывает у людей, которые привыкли принимать решения и знают, что за них придётся отвечать.
— Подсобка закрыта для посетителей, — сказала Катя.
— Я знаю. — Он не вошёл дальше, остался в дверях. — Я хочу поговорить с вами. Пять минут. Это странная просьба, я понимаю.
— Вы хотите пожаловаться на обслуживание?
— Нет. — Он чуть повёл головой. — Я хочу сделать вам предложение.
Катя посмотрела на него внимательно. Мужчина не был пьян, это она умела определять быстро. Взгляд спокойный, речь чёткая. Руки в карманах пальто. Никаких признаков того, что сейчас начнётся что-то неприятное. Хотя, конечно, это ничего не гарантировало.
— Какое предложение? — спросила она.
— Работа. На три часа. Сегодня вечером.
— Я уже работаю.
— Другая работа. — Он помолчал секунду. — Оплачиваемая значительно лучше.
Катя опустила тряпку на полку. Смотрела на него.
— Вы говорите как в плохом кино, — сказала она.
Он кивнул.
— Знаю. Ситуация того заслуживает. Меня зовут Михаил Строков. Я совладелец компании «Регион Транс». Завтра мне нужно подписать контракт с одним человеком. Этот человек сегодня вечером устраивает ужин. Неформальный. И у него есть одно условие, которое я не могу выполнить в обычном смысле слова.
— Какое условие?
Строков вздохнул. Несильно, почти незаметно, но Катя заметила.
— Он работает только с людьми семейными. Так и говорит: семья, стабильность, ответственность. Я не женат. А контракт нужен до завтрашнего утра.
Катя смотрела на него.
— Вы хотите, чтобы я изображала вашу жену.
— На три часа. Один ужин. Вы молчите, улыбаетесь, иногда отвечаете на вопросы по заготовленной легенде. В конце вечера получаете деньги и едете домой.
— Сколько?
— Пятнадцать тысяч.
Катя подумала о сорока рублях разницы на мамин препарат. Потом подумала о двенадцати четырёхстах за коммунальные. Потом подумала о том, что пятнадцать тысяч — это половина её месячной зарплаты в кафе «Уют», и что она могла бы отработать их за три часа, просто сидя за столом и улыбаясь.
— Двадцать пять, — сказала она.
Строков смотрел на неё.
— Двадцать пять тысяч, — повторила она. — Это несложная работа, вы правы. Но она предполагает, что я солгу незнакомому человеку, буду находиться в ситуации, которую не контролирую, и, возможно, испорчу себе вечер. Двадцать пять.
— Двадцать, — сказал он.
— Двадцать два.
Он чуть прикрыл глаза. Думал секунды три.
— Договорились. Двадцать две. Но мне нужно ваше слово, что вы не уйдёте раньше времени и не скажете ничего лишнего.
— А вы дадите слово, что это действительно три часа и ужин?
— Да.
— Тогда договорились, — сказала Катя.
Потом она ещё секунду помолчала и добавила:
— Мне нужно предупредить Нину Васильевну.
— У вас есть десять минут. Ужин в половине восьмого. Нам нужно заехать переодеться. У вас есть вещи, которые подойдут для ресторана?
Катя подумала о своём гардеробе. Там было два свитера, джинсы, одно платье, которое она надевала на собеседования, и кроссовки с туфлями.
— Платье есть.
— Какое?
— Тёмно-синее. Без рукавов.
Он кивнул.
— Подойдёт. Туфли?
— Чёрные. Невысокий каблук.
— Хорошо. Едем к вам, потом в ресторан. — Он достал из кармана телефон, посмотрел на него. — Ещё одно. Мой партнёр, он знает об этом плане. Он, честно говоря, и придумал эту идею, в виде шутки. Я прошу вас не обращать на него внимания, если он скажет что-нибудь лишнее.
— У вашего партнёра есть имя?
— Герман Вальцев. Он будет в машине.
Катя кивнула. Сняла фартук, повесила его на крючок. Посмотрела на свою форму — бежевую блузку и тёмные брюки — и решила, что переоденется у себя дома за пять минут.
— Как вас зовут? — спросил Строков.
— Катя. Екатерина Соколова.
— На сегодняшний вечер вас будут звать Екатерина Строкова. Мы познакомились четыре года назад, в Петербурге, на конференции по логистике. Вы работаете в сфере управления. Детей нет, мы оба заняты карьерой. Это вся легенда.
— Конференция по логистике, — повторила Катя. — Хорошо. Это я запомню.
Нина Васильевна выслушала её с поджатыми губами. Потом сказала, что это безответственно и что в следующий раз можно и не выходить. Катя ответила: «Понимаю» — и пошла одеваться. Нина Васильевна посмотрела ей вслед и вздохнула, потому что Катя была лучшей из её официанток, хотя вслух она этого никогда не говорила.
На улице у тротуара стоял тёмно-серый «Фалькон», большой, с тихим двигателем. Катя заметила его сразу, потому что в этом районе такие машины парковались редко. Строков открыл заднюю дверь, и она села внутрь.
На переднем пассажирском сидел человек, который обернулся и посмотрел на неё с таким выражением, какое бывает у людей, которые поспорили на что-то и ещё не знают, выиграли или проиграли.
— Герман, — представился он. — Вальцев. — И тут же, почти без паузы: — Миш, а она ничего.
— Герман, — сказал Строков без интонации.
— Что? Я констатирую факт. — Вальцев повернулся вперёд. — Значит, так. Старика зовут Аркадий Семёнович Береговой. Ему семьдесят два. Он всю жизнь строил что-то своими руками и считает, что только такие люди, как он, и умеют работать по-настоящему. Семья для него — это святое. Буквально святое. У него в кабинете висит фотография жены, которой уже двадцать лет нет, и он здоровается с ней по утрам. Это не метафора.
— Герман, — снова сказал Строков, чуть тише.
— Говорю, чтобы она понимала, с кем будет иметь дело. — Вальцев не оглянулся, но голос стал чуть серьёзнее. — Береговой умный. Он будет задавать вопросы. Живые. Не по протоколу. И если почует фальшь, всё. Миша, объясни ей легенду ещё раз, подробнее.
— Я уже объяснил.
— Конференция по логистике в Петербурге, — сказала Катя. — Четыре года назад. Я работаю в сфере управления. Детей нет.
Вальцев помолчал.
— У вас есть образование в сфере логистики? — спросил он.
— Да. Диплом по транспортной логистике. Институт управления и транспорта, Нижний Новгород.
Пауза стала немного длиннее.
— Это удобно, — сказал Вальцев наконец. И, кажется, больше ничего не добавил, потому что ситуация сама по себе была достаточно комментарием.
Ехали молча минут двадцать. Строков сидел рядом с Катей, смотрел в телефон, иногда отвечал на сообщения. Вальцев смотрел в окно. Катя смотрела на ночной город и думала о том, что надо позвонить маме и сказать, что сегодня задержится. Мама жила в другом конце города, у соседки Галины Петровны, которая иногда присматривала за ней по вечерам. У мамы было что-то с давлением и с сердцем, не критическое, врачи говорили «хроническое», что на практике означало: каждый месяц таблетки, каждые три месяца анализы, и нельзя волноваться, нельзя мёрзнуть, нельзя переутомляться. Маме было пятьдесят восемь, и она иногда говорила, что чувствует себя на все восемьдесят. Катя отвечала: «Мам, ты выглядишь на сорок пять» — и это была не совсем ложь.
Телефон она вытащила тихо, написала: «Буду поздно, всё хорошо, не жди». Мама ответила через минуту: «Поешь там хоть что-нибудь». Катя убрала телефон.
Её комната в общежитии была на четвёртом этаже, без лифта. Строков подождал у машины, Вальцев тоже остался. Катя поднялась, переоделась в синее платье, которое купила два года назад на распродаже и которое, как ни странно, всё ещё сидело хорошо. Добавила серьги, небольшие, серебряные, доставшиеся от бабушки. Посмотрела на себя в зеркало над умывальником.
Зеркало было небольшим и немного мутным по краям. Отражение в нём было вполне приличным. Усталость под глазами она прикрыла тональником. Волосы убрала в узел. Не идеально, но для официантки кафе «Уют», которая собралась на ужин за двадцать минут, очень даже неплохо.
Внизу Вальцев посмотрел на неё, что-то мысленно сравнил и, кажется, остался доволен результатом. Строков убрал телефон в карман и открыл перед ней дверь машины.
— Я должен сказать вам кое-что, — произнёс он, прежде чем она успела сесть.
— Слушаю.
— Береговой рассматривает инвестицию в наш проект по расширению грузовых маршрутов. Это серьёзные деньги. Он давно не вкладывал в новые проекты, осторожничает. Сегодняшний ужин — это не переговоры, это знакомство. Он смотрит на людей. Понимаете?
— Понимаю. Ужин, а не презентация.
— Именно. Вы, — он чуть помедлил, — вы ведёте себя так, как вам комфортно. Не нужно изображать что-то особенное. Просто женщина, которая пришла с мужем на ужин.
— Это я умею, — сказала Катя и села в машину.
Ресторан назывался «Сосновый берег» и располагался в стороне от центра, в тихом месте, где, судя по всему, деревья считались частью интерьера. Внутри было негромко, хорошо освещено, пахло едой и дорогими духами, и это сочетание запахов Катя ощутила как что-то почти физически чужое. Она не бывала в таких местах. Нет, бывала однажды, когда её пригласили однокурсники на день рождения, но тогда она выбирала самое дешёвое из меню и всё равно потом неделю жалела.
Береговой уже был там. Катя увидела его сразу: невысокий плотный мужчина в тёмном пиджаке, с широкими ладонями, которые лежали на столе так, как кладут инструмент, которым пользуются каждый день. Лет ему было действительно много, за семьдесят, но держался он прямо, взгляд был живой и немного насмешливый.
Рядом с ним сидела женщина примерно шестидесяти лет, в голубом жакете, с аккуратными белыми волосами. Секретарша или помощница, решила Катя по тому, как та держала папку.
— Михаил! — Береговой встал, и рукопожатие его, судя по тому, как Строков чуть напрягся, было крепким. — Давно не виделись. Как дорога?
— Хорошо, Аркадий Семёнович. Пробки были небольшие.
— Пробки. — Береговой усмехнулся. — Это в нашем городе всегда пробки. Раньше такого не было, а теперь вот. Ну, познакомьте меня.
Строков повернулся к Кате, и в этот момент что-то в его лице изменилось. Самую малость. Стало чуть мягче.
— Это Катя. Моя жена.
Береговой смотрел на неё несколько секунд, не торопясь.
— Екатерина, — сказала она и улыбнулась. Не широко, по-настоящему. — Очень рада познакомиться. Михаил много о вас рассказывал.
— Неужели? — Береговой засмеялся, коротко. — Хорошее рассказывал или разное?
— Разное. Но с уважением.
— Уже хорошо. — Он пожал ей руку. Рука была тёплой и жёсткой. — Садитесь, садитесь. Это Людмила Николаевна, мой многолетний помощник. Без неё я бы давно всё перепутал.
Людмила Николаевна улыбнулась сдержанно.
Они сели. Катя оказалась напротив Берегового. Это было неудобно в том смысле, что он хорошо её видел, и она хорошо видела его. Вальцев устроился с краю и немедленно занялся меню с таким видом, будто всю жизнь только и мечтал изучить ассортимент ресторана «Сосновый берег».
Первые минут двадцать всё шло по схеме, которую Катя примерно себе представляла. Разговор о делах, который был не разговором о делах, а разговором ни о чём: о погоде в этом году, о ценах, которые везде выросли, о том, как изменился город за последние пять лет. Береговой говорил неторопливо, иногда замолкал, смотрел на собеседника. Строков отвечал коротко и точно. Вальцев вставлял иногда что-то лёгкое, смешное, разряжал воздух.
Катя молчала. Это было её ролью, и она её выполняла. Ела то, что принесли. Пила воду. Иногда кивала. Изредка говорила что-то нейтральное: «Да, согласна», «Интересно», «Это правда». Ничего лишнего.
Береговой поглядывал на неё. Она это чувствовала, хотя он ни разу не смотрел в упор.
Наконец, когда принесли основное, он обратился к ней напрямую:
— Екатерина, а вы сами чем занимаетесь? Михаил сказал, управление?
— Аналитика, — сказала она. — Связанная с логистикой.
— Это интересно. — Береговой отрезал кусок мяса, положил в рот, прожевал неторопливо. — Вы в этой области и познакомились с Михаилом?
— Да. В Петербурге, на конференции.
— На какой конференции?
Это был первый вопрос, на который у неё не было заготовленного ответа. Они не проговорили название конференции. Строков на секунду замер.
— По развитию регионального транспорта, — сказала Катя. — Четыре года назад. Там собирались в основном люди из логистики и управления грузоперевозками. Не очень большая, но полезная.
Береговой посмотрел на неё.
— Не слышал о такой.
— Она не афишировалась особо, — спокойно ответила Катя. — Организаторы делали ставку на специалистов, а не на количество участников.
Береговой кивнул. Отпил из бокала.
— А где вы учились?
— В Нижнем Новгороде. Институт управления и транспорта.
— Хороший институт?
— Вполне. Мне дал хорошую базу, хотя на практике многое оказывается иначе.
— Это везде так, — произнёс Береговой, и в этих трёх словах было что-то настоящее. — Везде теория одно, а жизнь другое. Я сам начинал без всякого образования. Просто работал, смотрел, соображал. Теперь думают, что образование заменяет голову. — Он посмотрел на Строкова. — Без обид, Михаил.
— Никаких обид, — сказал Строков.
За столом потеплело. Береговой рассказал что-то про свой первый проект, в начале девяностых, когда они с двумя партнёрами возили строительные материалы на одном грузовике. Строков слушал внимательно. Вальцев тоже.
Катя ела суп и думала о том, что этот старик, которого она видит первый раз в жизни, чем-то похож на её маму. Тем же качеством: умением говорить о трудном просто, без жалобы к себе, с какой-то ровной гордостью.
Потом разговор повернул к делу. Плавно, почти незаметно, как поворачивает река, которая уже знает, куда идёт.
— Значит, маршрут по Восточному коридору, — сказал Береговой, ни к кому особо не обращаясь.
— Именно. — Строков достал планшет. — Я подготовил схему.
— Убери. — Береговой махнул рукой. — Не за ужином. Расскажи словами.
Строков убрал планшет и начал рассказывать. Он говорил хорошо: чётко, с конкретными числами, без лишних слов. Катя слушала краем уха и прихлёбывала воду. Маршрут для грузовиков. Расширение перевозок. Склады в трёх точках. Экономия на топливе.
— А вот тут не понимаю, — сказал Береговой в какой-то момент. — Участок между Ворошиловкой и Северным районом. Там же дорога по объездной идёт?
— По объездной.
— И по ней грузовики будут ехать сколько?
— Примерно два часа сорок минут.
— Это много. — Береговой покачал головой. — На топливо выйдет лишнее. И это зимой, когда дорога разбита.
— Мы рассматривали прямой маршрут через промзону, — сказал Строков.
— Промзона закрыта с прошлого года. Там снесли переезд.
Строков замолчал. Вальцев посмотрел на него.
— Снесли переезд? — переспросил Строков.
— Я сам видел. У меня там раньше склад был. В прошлом октябре снесли. Значит, прямой дороги нет. И объездная по два часа сорок — это значит минус вся ваша экономия на первом этапе.
Береговой не злился. Он просто говорил. Но в словах его было то, что бывает в словах человека, который не собирается вкладывать деньги в план с дырой.
Строков молчал. У него было лицо человека, который знает, что сейчас говорить нечего, потому что старик прав.
Катя поставила бокал с водой.
Это произошло само собой, без особого решения. Просто она знала эту задачу. Знала её не потому, что слышала сейчас, а потому что примерно такие задачи она решала на четвёртом курсе, и потом ещё раз в курсовой работе, и потом ещё раз в уме, когда ей было нечего делать в ночную смену в кафе «Уют».
— Там же идёт старая насыпь, — сказала она.
Береговой посмотрел на неё.
— Что?
— Железнодорожная насыпь. Заброшенная ветка, она идёт от западного края промзоны примерно до Северного. Её не используют лет пятнадцать, но сама насыпь стоит. Грунт плотный, у неё правильный профиль. Если проложить грунтовку по насыпи и выйти на старый технический съезд — это километров восемь, не больше. И никаких переездов, никаких светофоров.
В ресторане вокруг их стола продолжали разговаривать, приносили тарелки, кто-то смеялся в дальнем углу. Но за их столом стало тихо.
— Вы знаете эту насыпь? — спросил Береговой медленно.
— Я изучала схему района, когда работала с похожим кейсом. Насыпь есть на старых картах, она не снесена и не застроена, потому что земля под ней в спорном статусе между муниципалитетом и железной дорогой. Это значит, что её можно арендовать под технический проезд, скорее всего, без больших затрат.
Береговой смотрел на неё долго.
— Откуда вы знаете, что она не застроена?
— Не знаю точно, — призналась Катя. — Это нужно проверить. Но если насыпь цела, это меняет весь маршрут.
Береговой перевёл взгляд на Строкова.
— Ваша жена соображает быстро.
Строков смотрел на Катю. Она не могла точно прочитать его взгляд, но в нём было что-то похожее на удивление, которое он старался не показывать.
— Да, — сказал он. — Это я давно знаю.
— Проверьте насыпь, — сказал Береговой, уже другим тоном. — Если там действительно можно проложить дорогу, экономика меняется. Я готов посмотреть на пересчитанный вариант.
Вальцев взял бокал, посмотрел в него с таким видом, как будто там был ответ на философский вопрос.
— Хорошо, — сказал Строков ровно.
Ужин продолжился. Принесли десерт. Береговой рассказал ещё что-то про свои первые годы в бизнесе. Людмила Николаевна заговорила о Петербурге, она там бывала часто. Катя отвечала на вопросы, которые к ней обращали, и всё время думала о насыпи: правильно ли она вспомнила? Она была почти уверена. Почти.
В какой-то момент Береговой спросил у неё:
— А вы сами хотите жить в Нижнем Новгороде или вас в Москву тянет?
— Не знаю, — честно ответила Катя. — У меня мама в Нижнем. Пока она там, я там.
— Правильно, — сказал Береговой просто. — Мама — это мама.
И опять в этом была такая неприукрашенная правда, что Кате пришлось взять бокал и отпить воды, чтобы что-то сделать с лицом.
Они уехали из ресторана около десяти вечера. Береговой прощался тепло, с Катей особенно: пожал руку двумя руками, как пожимают, когда хотят сказать что-то хорошее без слов.
В машине они ехали молча минут пять. Потом Вальцев, не оборачиваясь, сказал:
— Насыпь — это было хорошо.
— Надо проверить, — ответила Катя.
— Я уже проверяю. — Строков не поднял головы от телефона. — Пишу Денису.
— Кто такой Денис?
— Наш человек в администрации. Если насыпь в том статусе, который вы описали, это очень хорошо.
Катя смотрела в окно. За стеклом шёл дождь, уже не сильный, просто мелкий и настойчивый. Огни города размазывались в лужах на асфальте.
— Там же ещё вопрос был, — сказал Вальцев. — Про место знакомства. Вы хорошо вывернулись.
— Мы не проговорили название конференции.
— Я знаю. Моя недоработка. — Он наконец повернулся. — Вы молодец.
Катя не ответила. Смотрела в окно.
— Вы действительно изучали этот район? — спросил Строков.
— Это был один из примеров в курсовой работе. У нас давали реальные районы как задачи, нужно было предложить оптимальную схему перевозок. Мне достался этот район. Я его тогда хорошо изучила.
Строков убрал телефон. Посмотрел на неё.
— Вы сейчас работаете в кафе.
Это не было вопросом.
— Да, — сказала Катя.
— Почему?
— Потому что диплом по логистике не конвертируется в работу сам по себе. Нужны связи, нужен опыт, нужно время. А у меня есть мама, которой нужны лекарства, и долг за учёбу, и коммунальные. Кафе платит каждую неделю.
Строков молчал.
— Это жизнь, — добавила Катя, не чтобы объяснить или оправдаться, а просто чтобы поставить точку.
У общежития машина остановилась. Строков вышел вместе с ней, что было неожиданно.
— Подождите, — сказал он.
Достал из внутреннего кармана пальто конверт.
— Здесь сорок четыре тысячи.
Катя посмотрела на него.
— Мы договорились на двадцать два.
— Я знаю. — Строков держал конверт ровно, без жеста передачи, просто в руке. — Остальные двадцать два за насыпь. Если Денис подтвердит, что маршрут рабочий, мы закроем контракт с Береговым. Это произошло потому, что вы это сказали. Поэтому вдвое.
Катя смотрела на конверт. Потом на него.
— Это было случайно.
— Нет. — Он покачал головой. — Случайно бывает, когда говорят что-то наугад. Вы сказали то, что знали.
Она взяла конверт.
— И ещё одно, — сказал Строков.
Она подняла взгляд.
— У нас в компании нет начальника отдела аналитики. Сейчас нет. — Он смотрел на неё прямо, без излишней мягкости, как говорят о деловом. — Это реальная должность. С нормальной зарплатой. Если вы захотите прийти на собеседование, вот. — Он протянул визитку. — Позвоните в понедельник.
Катя взяла визитку. Посмотрела на неё. «Михаил Строков. Совладелец. Регион Транс.» И номер телефона.
— Я подумаю, — сказала она.
— Хорошо.
Он вернулся в машину. «Фалькон» тихо тронулся и поехал вдоль улицы, потом свернул и пропал за углом.
Катя постояла секунду, потом пошла к подъезду.
Лестница в общежитии пахла сыростью и чем-то отдалённо напоминающим столовую, хотя столовой здесь давно не было. На четвёртом пролёте горела только одна лампочка из трёх. Катя шла медленно, держала конверт в руке и слышала, как у неё в голове считается. Сорок четыре тысячи. Это долг за январь и февраль по коммуналке. Это мамины лекарства на два месяца, с запасом. Это оставшаяся часть долга за учёбу, если добавить к тому, что уже отложено.
Нет. Не хватит на всё сразу. Но хватит выдохнуть.
Она остановилась на площадке между третьим и четвёртым этажом. Достала телефон. Написала маме: «Всё хорошо. Позвоню завтра утром». Убрала телефон.
Постояла на холодной лестнице.
Конверт был плотным. Она его не открывала. Просто держала в руке, ощущая его вес, который на самом деле был небольшим, но казался значительным.
Потом посмотрела на визитку. «Михаил Строков. Совладелец. Регион Транс.»
Начальник отдела аналитики.
Она не знала, позвонит ли в понедельник. Она не знала, реальное ли это предложение или одно из тех, что говорят в порыве вечера и потом забывают. Она не знала, справится ли, если вдруг окажется, что всё серьёзно.
Но впервые за долгое время она не чувствовала себя человеком, который держится из последних сил. Это было другое чувство. Не радость, нет, и не облегчение в том смысле, что всё прошло. Просто что-то отпустило. Как когда несёшь тяжёлый пакет и вдруг перехватываешь его удобнее.
Катя улыбнулась.
Не потому что всё стало хорошо. А потому что у неё в руке был конверт, в кармане визитка, и она только что объяснила человеку, который строил бизнес ещё до её рождения, как проложить маршрут через старую железнодорожную насыпь.
Это что-то значило.
«Фалькон» выехал на широкую улицу и набрал скорость. Строков сидел сзади, смотрел в телефон. Денис уже ответил: насыпь стоит, статус спорный, аренда реальная, предварительно смотрел такой вариант год назад и отложил, потому что не было маршрутной обоснованности. Теперь она есть.
Строков убрал телефон. Смотрел в окно.
— Позвони Береговому, — сказал Вальцев с переднего сиденья.
— Завтра утром позвоню.
— Он сегодня в хорошем настроении уехал. Лучше пока горячо.
— Береговой не работает по принципу горячо-холодно. — Строков откинулся на спинку. — Завтра утром. Скажу, что проверил насыпь, она рабочая, пересчитываем экономику к среде.
Вальцев помолчал.
— Знаешь, — сказал он потом, — когда ты её из подсобки привёл, я думал, что это будет катастрофа.
— Я знаю, что ты думал.
— Она молодец.
— Да.
— Насчёт должности — это ты серьёзно?
Строков не ответил сразу.
— Человек с дипломом по логистике, который помнит заброшенные насыпи из курсовой работы и может применить это за ужином без подготовки, — это не официантка. — Он посмотрел в окно. — Это неправильно используемый человек.
— Пафосно, — сказал Вальцев.
— Возможно.
— Она позвонит?
— Не знаю. — Строков снова взял телефон. — Это её выбор.
Вальцев смотрел на ночную дорогу.
— Ты мне должен, между прочим.
— Я знаю.
— Это было моя идея.
— Ужасная идея, которая сработала, — сказал Строков. — Ты хочешь, чтобы я тебя за это похвалил?
— Нет. Хочу, чтобы ты купил ужин в следующий раз.
— Договорились.
За окном проплывал ночной город. Огни, мокрый асфальт, редкие машины. Строков смотрел на это всё и думал, что давно не замечал, как выглядит город вечером. Обычно он ехал с работы, смотрел в экран и думал о следующем дне. А сейчас просто смотрел.
Что-то в сегодняшнем вечере получилось не так, как планировалось, но в итоге лучше. Бывает такое. Не часто, но бывает.
Он вспомнил, как она говорила о насыпи. Спокойно, уверенно, без лишних слов. Как говорят о том, что точно знаешь. И Береговой, который умеет слышать подлинное в разговоре, услышал.
Строков не был сентиментальным человеком. Но сегодня вечером у него не было той тяжести в груди, которая обычно появлялась к концу рабочего дня. Просто не было.
Он набрал номер.
— Слушаю, — сказал Вальцев, хотя сидел в метре от него.
— Это был хороший вечер, — сказал Строков. — Твоя идея была дурацкой. И она сработала. Спасибо.
— Ты это серьёзно?
— Я когда-нибудь шучу?
Пауза.
— В общем-то, нет.
— Вот именно.
Строков убрал телефон. «Фалькон» свернул на его улицу. Дождь стихал. Лужи на асфальте ещё отражали фонари, но уже тише, уже не так резко.
Он вышел из машины, поднял воротник и пошёл к подъезду. Дом у него был хороший, в тихом квартале, где деревья были большими и старыми. Он купил эту квартиру пять лет назад и с тех пор ни разу не пожалел. Только иногда замечал, что в ней очень тихо по вечерам.
Сегодня тишина его не беспокоила.
Он открыл дверь, вошёл, снял пальто. В прихожей было темно, он не включал свет сразу. Постоял немного в темноте. Думал о Береговом, о насыпи, о визитке, которую отдал официантке из кафе «Уют».
Потом включил свет и пошёл на кухню делать чай.
Работы на завтра было много. Но это уже завтра.
А на холодной лестнице между третьим и четвёртым этажом в общежитии на Западной улице стояла молодая женщина с конвертом в одной руке и визиткой в другой. Она уже не улыбалась, потому что улыбка прошла, но что-то осталось. Что-то такое, что бывает, когда человек делает шаг и понимает: земля под ногой твёрдая.
Катя убрала конверт в карман. Визитку положила отдельно, во внутренний карман, чтобы не перепуталась.
Пошла вверх по лестнице.
На четвёртом этаже горела одна лампочка из трёх. Под ней было достаточно светло, чтобы найти ключ в сумке.
Она нашла ключ. Открыла дверь. Вошла в комнату, где было холодно, потому что форточка была приоткрыта с утра. Закрыла форточку. Включила чайник.
Пока он грелся, она достала из ящика стола тетрадь с расчётами. Открыла на последней странице, где были цифры. Долг за учёбу, коммунальные, лекарства.
Взяла ручку и начала считать заново. Уже с другими числами.
Мимо стрелки часов шли и шли секунды, в форточке тихо двигался осенний воздух, чайник свистнул, и Катя встала, чтобы налить себе чаю.
Позвонить ли в понедельник? Это она ещё не решила. Но тетрадь лежала открытой, и числа в ней складывались иначе, чем час назад. И это уже было кое-что.
Это уже было немало.
