Геннадий выдернул пылесос из розетки и прислушался. Тихо. Из ванной ни звука, и это настораживало больше, чем скулёж.
Он открыл шкаф под мойкой, достал алюминиевую миску с вмятиной на боку и сунул её за кастрюли, в самый дальний угол. Миска звякнула о стенку, и рука застыла на весу, будто звук мог долететь до вокзала, где тёща садилась в такси.
Старое покрывало, на котором Кузьма спал у батареи, воняло псиной за три шага. Геннадий скомкал его, вынес на балкон, запихнул между лыжами и коробкой с ёлочными игрушками. Вернулся, брызнул освежителем. И ещё раз. В прихожей запахло хвойным лесом так, будто ёлку поставили прямо на коврик.
Наташа стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Заколка съехала набок, и она не поправляла.
– Гена, может, не надо?
– Вопрос закрыт. – Он не посмотрел на неё. Подобрал с пола рыжий клок шерсти, скатал между пальцами. – Мать твоя собак не переносит. Ты сама говорила.
– Я говорила, что она в детстве боялась. Сорок лет назад.
– Не будем рисковать. Кузьма посидит у Палыча до понедельника, три дня, не развалится.
Наташа поправила заколку. Одним точным движением, будто закрывала тему.
– Ну, как скажешь.
Она ушла на кухню. Геннадий потёр затылок. Всё под контролем.
В ванной Кузьма сидел между стиральной машиной и корзиной с бельём. Рыжая морда, одно ухо торчком, другое висит. Хвост-крючок стукнул по кафелю один раз и затих.
– Поехали, друг. К Палычу, на каникулы.
Кузьма не двинулся. Только глаза вверх, и в них такое терпеливое ожидание, что Геннадий отвёл взгляд. Пристегнул поводок, вывел пса в прихожую.
– Гена. – Наташа вытирала руки полотенцем. – Палыч же уехал к дочери. На дачу. До среды.
Пауза. Кузьма лёг на пороге, положил морду на лапы.
– Ладно. Закрою его обратно. Тихо будет сидеть, я ему косточку дам.
Наташа посмотрела на Кузьму. Полотенце в её руках свернулось жгутом.
– Ну, как скажешь.
Точно так же, как минуту назад. Но Геннадий не заметил разницы.
* * *
Звонок ударил ровно в семь. Геннадий одёрнул рубашку, проверил: ванная закрыта, щель под дверью заткнута полотенцем. Открыл.
Валентина Сергеевна стояла на пороге с коричневым чемоданом, который весил, кажется, больше неё самой. Сухая, прямая спина, очки на цепочке. Не улыбнулась, но кивнула, и в этом кивке было столько достоинства, что Геннадий машинально втянул живот.
– Давайте чемодан.
Чемодан оказался неожиданно тяжёлым.
– Что там, кирпичи?
Хотел пошутить, но тёща уже прошла мимо, и в прихожей остался только запах «Красной Москвы» поверх хвойного освежителя.
На кухне Наташа накрывала стол. Селёдка под шубой, винегрет. Тёща села, расправила салфетку. Геннадий разлил чай. Всё шло по плану.
А потом из ванной донёсся звук. Тихий. Не лай, не скулёж. Длинный собачий вздох с подвыванием на конце.
Геннадий уронил ложку. Наташа перестала дышать.
– Что это?
– Трубы. – Он потянулся к чайнику. – Старый дом. Ещё чаю?
Звук повторился. Громче. С таким несчастным переливом, что даже Геннадий не нашёл слов.
Тёща встала. Молча прошла в коридор. Геннадий рванул следом, но Валентина Сергеевна уже стояла перед ванной. Повернула ручку.
* * *
Кузьма вышел, цокая когтями по кафелю. Прижатые уши, хвост между ног. Обошёл тёщу, остановился. Поднял голову, принюхался.
И ткнулся носом ей в ладонь.
Геннадий стоял у стены, ладони мокрые. Сейчас начнётся. Тёща скажет:
– Наталья, что за безобразие?
Потом повернётся к нему. Потом неделя упрёков, и Наташа будет плакать на кухне ночью, а он…
Валентина Сергеевна сняла очки. Протёрла стекло краем кофты. Надела обратно. И опустилась на корточки. Медленно, со скрипом в коленях, как садятся люди, которые давно этого не делали, но тело помнит зачем. Положила руку на рыжую голову, провела от макушки до загривка.
Кузьма прижался к её ноге и закрыл глаза.
– Рыжий, – сказала тёща.
Не Геннадию. Не Наташе. Просто сказала.
Геннадий открыл рот. Закрыл. Посмотрел на жену. Наташа стояла в дверях кухни, и на лице у неё было выражение, которое он видел первый раз за восемнадцать лет: она улыбалась и кусала губу, как человек, который давно знал правильный ответ, но ждал, пока спросят.
* * *
Кузьма лежал у тёщиных ног, положив морду на тапочку. Двадцать минут не сдвинулся ни на сантиметр.
– У меня был Тёпа, – сказала Валентина Сергеевна. – Двенадцать лет. Когда отец умер, Тёпа три месяца спал на его подушке. Я закрывала дверь, он скулил. Открывала, он ложился, клал морду на наволочку. И молчал.
Ложечка звякнула о блюдце.
– Потом Тёпа ушёл. Думала, заведу другого. Но квартира маленькая, ноги не те. Вот и живу одна.
Кузьма шевельнул ухом. Тёща почесала ему за висячим ухом.
– Наташа, а корм какой берёте?
И тут Наташа заговорила. Не тихим голосом, к которому Геннадий привык, а другим, ровным, как зачитывала список дел.
– Мам, Гена хотел его к соседу отвезти. Чтобы ты не видела. А Палыч уехал, и тогда он решил запереть Кузьму в ванной на три дня.
Геннадий дёрнулся, будто стул стал горячим.
– Наташ, ты что…
– Я сказала как есть.
Тёща посмотрела на зятя. Без злости. Просто посмотрела, и Геннадию захотелось стать меньше ростом. Он потёр затылок, шею, потом опустил руку.
– Ясно. – Одно слово, как гвоздь. – А вот это зря, Геннадий. Собаку не трогай.
Он хотел объяснить: про запах, про шерсть, про то, что хотел как лучше. Но тёща уже не смотрела на него. Она достала из чемодана, того самого, неподъёмного, целлофановый пакет. В пакете лежали собачьи лакомства: сушёные жилки, мелкие косточки, пачка витаминов для суставов.
Наташа охнула.
– Мам, ты знала?
– Ты мне в марте фотографию прислала. С рыжим, во дворе. Я не слепая, Наташ. Вот и собрала по дороге.
Кузьма поднял голову на шуршание пакета. Тёща протянула сушёную жилку. Пёс взял аккуратно, губами, и захрустел, положив лакомство между лап.
* * *
Утром Геннадий встал первым. На кухне пахло кофе и псиной: запахи перемешались и больше не мешали друг другу.
Алюминиевая миска стояла на полу, у батареи. Тёща поставила с вечера, налила воды, рядом положила два сухарика. Миска с вмятиной на боку, ровно на том месте, откуда он убрал её вчера. Как будто вернулась сама.
Геннадий постоял над ней. Потом достал из шкафа в прихожей свой старый чемодан, серый, с заедающим замком. Бросил бритву, футболку, зарядку. Щёлкнул замком, и щелчок вышел громким в утренней тишине.
Из гостиной появилась тёща. Халат, тапочки, очки на носу. За ней, цокая когтями, шёл Кузьма.
– Куда собрался, Геннадий?
– На рыбалку. На два дня. Мишка звал. – Он не посмотрел на тёщу. – Вам тут и без меня нормально будет.
Наташа вышла из спальни, увидела чемодан и ничего не сказала. Поправила заколку тем самым движением: точным, коротким, как закрытая тема.
Кузьма подошёл, ткнулся носом в колено. Геннадий потрепал его по загривку, быстро, не глядя вниз.
– Ну, я пошёл.
Дверь закрылась мягко, без хлопка.
На кухне осталась миска у батареи. Полная. С вмятиной на боку. А рядом, на линолеуме, рыжий клок шерсти, который Геннадий вчера так старательно убирал. Утром он переступил через него и не заметил.
Кузьма лёг у тёщиных ног, положил голову на тапочку и закрыл глаза. Как будто ждал её всю жизнь.
