— Ну как там дача? — спросила Надежда, не поворачиваясь от плиты. — Крыльцо докрасили?
Сергей поставил сумку у порога. Звякнуло что-то внутри, стеклянное.
— Почти. Не успели, темнеть начало.
— А грядки?
— Прополол.
Надежда помешала суп. Тот же суп, что варила в пятницу перед ночной сменой. Гороховый, уже немного стылый по краям кастрюли, но ещё тёплый в середине. Она поставила его на маленький огонь, потому что знала: они вернутся голодные. Так было каждые выходные уже почти три года.
— Клубника поспела? — спросила она.
— Немного. Не особо.
Елена прошла мимо кухни в свою комнату. На ней были шорты с белыми разводами от воды, пятки красные, как у человека, который долго шлёпал по мелководью.
— Лена, поешь суп! — крикнула Надежда.
— Не хочу.
— Там картошка, горох.
— Мам, я сытая.
Дверь хлопнула. Сергей прошёл к раковине, стал мыть руки. Надежда смотрела на его спину. Загар ровный, как у человека, который провёл на воздухе целый день. Не огородный загар, когда спина белая, а шея и руки коричневые. Весь ровный. Шея, плечи, предплечья.
— Пахнет от тебя чем-то, — сказала она.
— Жгли ветки старые. Накопилось за зиму.
— Понятно.
Она разлила суп по тарелкам. Поставила перед ним хлеб. Он сел, взял ложку.
— Устал? — спросила Надежда.
— Есть немного. Грядки трудно пошли, земля слежалась.
Она кивнула. Села напротив. Смотрела, как он ест. Ел с аппетитом, быстро, как человек, который давно не ел горячего. Хотя гороховый суп не то блюдо, которое едят с таким удовольствием после шашлыка. После шашлыка тянет на кислое, на холодное, на огурчик. Она знала это по многим летам.
Ничего она вслух не сказала.
Убрала со стола. Пошла в спальню. Легла поверх покрывала. Завтра в ночь снова смена на складе «ТверьЛогистик», надо было поспать хоть пару часов. Потолок в спальне давно пора было побелить. Одно пятно в углу расползлось ещё в прошлом году, когда соседи сверху заливали трубу. Сергей говорил: займёмся. Не занялся.
Она лежала и думала не о потолке.
Думала о том, как три месяца назад заметила в его куртке чек. Не стала читать, сунула обратно. Потом всё-таки вспомнила. Вытащила снова. Чек из кафе «Привал» на берегу Хлебного озера. Две порции пиццы «Моментале» и два лимонада. Сорок километров от города. Как раз там, где их дача.
Надежда работала на складе три года. Ночные смены, с двадцати трёх до семи. Двушка в панельной пятиэтажке в Ряжске, маленькая, с окном на трансформаторную будку. Дачу они купили четыре года назад. Идея была Сергея: земля, воздух, своё. Ипотеку оформили на неё, потому что у него тогда были какие-то проблемы с кредитной историей. Восемь тысяч в месяц. Плюс коммуналка на дачу. Плюс дорога. Плюс материалы. Она считала, потому что умела считать. Умела ещё со времён, когда работала кассиром в «Магните», до склада.
Первый год было хорошо. Они ездили вместе. Жгли траву, сажали огурцы, ставили парник. Лена бегала по участку, загорала, купалась. Потом у Надежды поменялся график, поставили ночные. Она перестала ездить. Сначала жалела об этом. Потом привыкла.
А они продолжали ездить. Каждую субботу.
Сергей работал инженером в «Горсвете». Пятидневка, стабильно. Пятьдесят две тысячи. Вроде деньги. Но как-то всегда не хватало. То машина, то зуб, то телефон Лене. Надежда зарабатывала меньше, тридцать восемь тысяч, но за три года не брала ни рубля в долг. Ипотека шла с её карты. Продукты в основном тоже. Она не устраивала скандалов из-за денег. Просто тянула.
Тянула и замечала.
Замечала, как Лена возвращается с дачи не с землёй под ногтями, а с облупленным носом от солнца. Как однажды из её рюкзака выпала упаковка от жвачки с логотипом того самого кафе «Привал». Как Сергей говорил, что чинил теплицу, а плёнка на теплице оставалась той же самой, с теми же дырами, что были в мае.
В июне она поехала на дачу одна, в среду. Взяла отгул, сказала, что проверит полив. Осмотрела крыльцо. Краска была нанесена только на одну доску снизу, на самую нижнюю ступеньку. Остальное голое дерево. Серое, потрескавшееся.
Тогда она и придумала про телефон.
Старый смартфон с треснутым экраном лежал в ящике комода уже два года. Она сама перестала им пользоваться, когда экран пошёл трещиной от угла до угла. Но работал. Зарядку держал. Диктофон на нём был простой, встроенный, запись шла до тридцати часов на карту памяти.
В пятницу вечером, пока Сергей смотрел что-то в большой комнате, Надежда зарядила телефон до ста процентов. Включила диктофон. Положила телефон в кухонный ящик на даче, под прихватками. Ключ от дачи всегда висел в прихожей, на крючке с деревянным грибком. Она поехала в субботу утром, часов в шесть. Сергей ещё спал.
Доехала на автобусе. Сорок минут, потом пешком три остановки. Открыла дачу. Положила телефон под прихватки. Закрыла ящик. Уехала обратно.
Потом была смена. Потом воскресенье, когда они вернулись с ровным загаром и без аппетита на суп. А в следующую пятницу она снова съездила на дачу, уже после смены, в восемь утра. Забрала телефон.
Слушала запись дома, в наушниках, пока Сергей был на работе, а Лена в школе.
Первый час на записи было тихо. Потом хлопнула дверь, и голоса.
— Па, тут комары.
— Не ной. Сейчас поедем.
— Куда?
— На озеро. Хлебное. Там мелко, хорошо.
— А вдруг мама позвонит?
— Позвонит, скажешь, что полешь грядки.
Смех. Её дочь смеялась.
— А ты что скажешь?
— Скажу, что прибиваю доски. Купи, кстати, жвачки на обратном пути.
— А деньги?
— Вот, держи двести рублей.
Потом тишина. Потом снова голоса, но уже через несколько часов, судя по тому, как изменился свет в записи. Они вернулись. Говорили про пиццу. «Моментале» с грибами, говорила Лена. Хорошо, говорил Сергей. Потом что-то с хрустом, потом молчание.
— Па, а мы точно грядки полем?
— Нет. Скажешь: полола, но не всё, устала. Вот и всё.
— А крыльцо?
— Скажи: гвозди кончились.
— Ладно.
Надежда сидела на краю кровати. Наушники в ушах. За окном ехал трамвай, скрипел на повороте. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Руки как руки. В трещинах на костяшках, с коротко стриженными ногтями. Руки человека, который три года таскает ящики на ночных сменах.
Она не заплакала. Просто сидела, пока трамвай не проехал.
Потом встала. Поставила чайник. Пока он закипал, достала из холодильника кусок сыра и нарезала его на маленькой доске. Поела сыр с хлебом. Выпила чай. Помыла кружку.
На этот день была суббота. Они должны были приехать вечером.
Надежда убрала телефон в ящик комода. Туда, откуда взяла. Легла спать. Поспала четыре часа. Встала. Сварила гороховый суп, потому что надо было что-то делать руками.
Когда хлопнула входная дверь, она уже стояла у плиты.
— Ну как там дача? Крыльцо докрасили?
И дальше уже всё было понятно.
Она не торопила события. Прошла ещё неделя. Надежда ходила на смены, возвращалась под утро, спала до обеда. Ела свой сыр, свои фрукты. Смотрела, как Сергей пьёт чай и листает телефон. Смотрела на Лену, которая просила деньги то на кино, то на кроссовки «Скипетр», то на доставку роллов. Надежда давала. Молчала. Смотрела.
В следующую пятницу вечером Лена пришла на кухню.
— Мам, в воскресенье кино с девчонками. Дашь пятьсот?
— Дам.
— Спасибо. — Помолчала. — Мы с папой на дачу едем завтра.
— Знаю.
— Там надо теплицу посмотреть.
Надежда перевернула котлету на сковороде.
— Плёнка на теплице, — сказала она ровно, — порвана в трёх местах. Помнишь, где?
Лена моргнула.
— Ну. Снизу справа.
— Справа снизу у нас помидоры. Туда ещё в мае надо было. — Надежда переложила котлеты на тарелку. — Заодно крыльцо закончите. Краска там стоит, под верстаком.
— Ладно, — буркнула Лена и ушла.
В субботу они уехали. Надежда легла спать. Встала в обед. Съела яблоко, выпила кофе. Потом достала из комода телефон. Поставила его посередине стола. Рядом положила наушники. Заварила ещё кружку кофе. Села.
Они приехали в шесть. Сергей внёс сумку. Лена прошла мимо кухни, увидела мать за столом и замедлила шаг.
— Мам. Привет.
— Привет. Сядьте оба.
Что-то в её голосе заставило Лену остановиться. Сергей появился в дверях кухни, посмотрел на телефон на столе.
— Что случилось? — спросил он.
— Садитесь, — повторила Надежда.
Сергей сел. Лена осталась стоять у стены.
— Как теплица? — спросила Надежда.
— Посмотрели. Надо плёнку менять.
— А крыльцо?
— Гвоздей не хватило. Докупим.
Надежда кивнула. Взяла наушники, покрутила в руках. Отложила.
— А клубника как?
— Есть немного, — сказал Сергей. — Я немного собрал. Вот, в пакете, принёс.
— Покажи.
Он встал, открыл сумку. Достал маленький пакет. Там лежало штук двенадцать ягод. Мелких, немного помятых. Надежда посмотрела на ягоды, потом на него.
— Сергей. Ты помнишь, как у нас секатор сломался? В прошлом году, ещё весной?
Он моргнул.
— Ну. Да, помню. Забыли новый купить.
— Ты его починил в апреле. Я видела, он висит на гвозде слева от входа. Целый.
Маленькая пауза.
— Ну, то да, — сказал он. — Я имел в виду другой. Большой. Для веток.
— Понятно.
Надежда взяла телефон. Нашла запись. Поставила на середину стола и нажала воспроизведение.
Голос был чёткий. Диктофон стоял прямо в ящике под прихватками, звук шёл хорошо.
— Скажешь, что полола, но не всё, устала. Вот и всё.
— А крыльцо?
— Скажи: гвозди кончились.
Надежда остановила запись.
В кухне стало тихо. За окном кто-то из соседей гремел посудой. На улице проехала машина.
— Что это? — спросил Сергей.
— Ты слышал.
— Ты записывала нас?
— Да.
Он встал так резко, что стул скрипнул по линолеуму.
— Ты что, следишь?
— Я оставила телефон на кухне на даче. Включила диктофон.
— Это же слежка! Ты понимаешь? Это нарушение. Ты вообще в порядке?
Надежда не пошевелилась.
— Я в порядке.
— Нормальные люди так не делают!
— Нормальные люди не учат детей врать про гвозди.
Лена у стены сделала маленькое движение, как будто хотела выйти.
— Лена, стой, — сказала Надежда.
Та остановилась. Лицо у неё было красным.
— Мам, это вообще-то незаконно. Записывать без согласия.
— Ты правда сейчас про законы?
— Ну это реально кринжово. Ты следила за нами.
— Я слушала, что происходит на моей собственной даче. На которую я плачу ипотеку. Уже три года.
— Это наша дача, — сказал Сергей. — Наша семейная.
— Ипотека оформлена на меня. Восемь тысяч в месяц, тридцать шесть месяцев. Посчитай сам.
— При чём тут ипотека?
— Ты врал. И она врала. Три года вы ездили на озеро, ели пиццу, а я варила суп и думала, что крыльцо красится.
— Один раз! Ну бывает, расслабились. Ты из этого трагедию делаешь.
Надежда посмотрела на него ровно.
— Это не один раз. Теплица не заделана. Крыльцо не докрашено. Клубника у вас там двенадцать ягод, хотя я купила рассаду на четыре грядки. — Она взяла в руки телефон. — И голос твой на записи очень весёлый. Не как у человека, который прибивал доски.
— Надя, ты больна, — сказал он. — Ты работаешь ночами, у тебя крыша едет. Ты слышишь себя?
— Слышу.
— Нормальная жена доверяет мужу. А не прячет диктофоны.
— Нормальный муж не объясняет дочери, как врать матери.
Лена всхлипнула. Громко, нарочно.
— Вы оба такие, — сказала она. — Из-за вас вообще всё.
Надежда посмотрела на дочь.
— Лена. Ты взрослая. Пятнадцать лет. Девятый класс. Ты понимаешь разницу между «я устала на даче» и «меня научили сказать, что устала»?
— Мам.
— Ответь.
— Ну понимаю.
— Хорошо.
Надежда встала. Налила себе воды из-под крана. Выпила. Поставила стакан.
— Я не кричу, — сказала она. — И не буду кричать. Просто скажу, как будет теперь.
Сергей смотрел на неё с видом человека, который ждёт продолжения и уже немного устал ждать.
— Ипотека. Я плачу свою половину. Четыре тысячи. Ты платишь свою. Четыре тысячи. Это первое.
— Что?
— Продукты. Твои и Ленины. С завтрашнего дня это твоё. Я покупаю себе сама. Коммуналка, счета за свет и воду, и здесь, и на даче. Твоя забота. Кино, кроссовки, доставки, всё, что нужно Лене сверх школы. Тоже ты.
— Надя.
— Я не закончила. Карту я открыла в «Полевом». Переводы на неё у тебя больше нет. Зарплата моя, мои расходы. Это всё.
— Ты серьёзно?
— Да.
Он помолчал. Потом засмеялся. Не весело, а так, как смеются, когда не знают, что ещё сделать.
— Ладно. Ладно, понял. Значит, конфликт объявлен.
— Никакого конфликта. Просто раздельный бюджет. Я тебе ничего не должна. Ты мне ничего не должен.
— А жить как? Вместе жить как?
— Как жили. Только честно.
Лена стояла у стены, смотрела то на мать, то на отца.
— А я как? — спросила она.
— Ты с отцом договаривайся, — сказала Надежда. — Про кроссовки, кино, всё остальное. У него пятьдесят две тысячи. Должно хватить.
— Мам, ты серьёзно?
— Лена, я три года оплачивала твою жизнь почти одна. Я не в обиде. Но теперь этим займётся папа.
Девочка открыла рот. Закрыла. Вышла из кухни.
Сергей стоял посреди кухни с видом человека, у которого из-под ног медленно уходит пол. Не резко. Тихо. Плавно.
— Надь. Давай поговорим нормально.
— Мы говорим нормально.
— Я имею в виду без этого. Без списков. По-людски.
— Скажи мне по-людски: сколько раз вы ездили на озеро вместо дачи?
Пауза.
— Ну, бывало.
— Сколько?
— Ну, я не считал.
— Я считала. Каждые выходные, кроме трёх в апреле, когда было холодно. С мая по сентябрь это примерно двадцать поездок. Двадцать раз ты рассказывал мне про гвозди, грядки, теплицу.
— Ну мы и работали тоже.
— Крыльцо не покрашено. С прошлого лета.
— Надь.
— Сергей. Я не прошу объяснений. Я уже всё поняла. Я просто говорю, как будет.
Он ушёл в большую комнату. Надежда убрала телефон. Поставила чайник. Пока он закипал, нарезала хлеб, достала сыр. Поела стоя, у окна. В окне была трансформаторная будка и кусок неба, уже почти тёмного. Где-то вдалеке гудел трамвай.
Ночью она слышала, как Сергей ходит по квартире. На кухню, в туалет, снова на кухню. В два ночи открыл холодильник, долго стоял. Она лежала с открытыми глазами, смотрела на пятно на потолке. Пятно за год не уменьшилось и не стало больше. Просто висело там, серое, на своём месте.
Наутро она встала в семь. Собрала сумку. Написала список. Поехала в магазин «Родной» на соседней улице. Купила сыр, куриное филе, яблоки, кефир, яйца, гречку, лук, морковь, молоко. Всего в меру. Ничего лишнего. Приехала домой, разобрала пакеты.
Холодильник в их двушке был небольшой, советский, доставшийся от её матери. Надежда убрала с верхней полки то, что там стояло. Майонезный соус в тюбике, пакет нарезанной варёной колбасы, початая бутылка кетчупа. Всё это переставила на нижнюю полку. Свои продукты разложила сверху. Аккуратно, по-хозяйски.
На каждом пакете и контейнере написала маркером «Н.». Небольшими буквами, но чётко. Сыр, кефир, яйца, курица.
Сергей вышел на кухню, пока она заканчивала.
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Делю холодильник.
Он посмотрел на полки. Потом на её маркер.
— Ты написала на моих продуктах?
— На своих.
— Это как детский сад.
— Может быть.
Он налил себе воды. Стоял, смотрел в окно. Потом повернулся.
— Надь. Я признаю, что мы перегнули. Хорошо? Я говорю тебе это.
— Слышу.
— Так зачем делить холодильник? Это уже смешно.
— Это не смешно. Это удобно.
— Удобно кому?
— Мне.
Он поставил стакан. Вышел из кухни. Надежда взяла маркер. На краю средней полки, которую она оставила под его продукты, написала маленькую букву «С». Так, на всякий случай. Чтобы была граница. Не скандал, не крик. Просто буква.
На кухонном столе лежали три квитанции. Надежда достала их из ящика утром, пока он ещё спал. За коммуналку, за воду, за вывоз мусора. Итого чуть меньше четырёх тысяч рублей. Она положила их аккуратной стопкой на его половину стола. На той половине, где он обычно пил чай и листал телефон. Придвинула ближе к его краю.
Потом ушла в свою комнату. Вернее, в их спальню, но сейчас она думала о ней как о своей комнате. Легла. Лежала с открытыми глазами и думала о том, что в следующую пятницу надо заплатить свою часть ипотеки. Четыре тысячи. Перевести через «Полевой». Она уже всё настроила, всё знала.
Первая неделя прошла тихо. Сергей несколько раз пытался заговорить. Один раз предложил съездить вместе на дачу, втроём, «посмотреть, что там». Надежда ответила, что посмотрит как-нибудь в будни. Одна. Он помолчал и ушёл.
Лена смотрела на мать с осторожностью, как смотрят на непонятный предмет в комнате. То просто ходила мимо. То вдруг останавливалась.
— Мам. Ты не злишься на меня?
— Нет.
— Правда?
— Правда.
— Ты просто такая.
— Какая?
— Ну. Тихая.
Надежда нарезала лук. Лук попался острый, глаза стали щипать. Она сощурилась, но не отвернулась.
— Лена. Ты ела сегодня?
— Утром.
— На полке в холодильнике, на папиной, есть хлеб и что-то там ещё. Попроси его приготовить обед.
— Он на работе.
— Придёт, попросишь.
Лена помолчала.
— Мам. Ну это неудобно. Он не умеет готовить.
— Научится.
— Ну.
— Лена. Я не отказываюсь от тебя. Ты моя дочь. Но деньги на твою жизнь отец будет давать. Так договорились.
— Мы не договаривались.
— Я объявила. Это не то же самое, что договориться. Но это так.
Девочка ушла. Надежда дорезала лук, поставила сковороду. Пожарила его с маслом, добавила курицу. Накрыла крышкой. Пока жарилось, слышала, как Лена звонит по телефону. Тихо, почти шёпотом. Наверное, подружке.
Через несколько дней у Сергея закончились продукты. Надежда видела, как он открывает холодильник и смотрит на свою полку. Там осталась початая банка майонеза «Для гостей», половина батона, уже подсохшего, и упаковка сосисок «Мясной ряд». Он постоял, достал сосиски. Поставил вариться.
Надежда в этот момент пила кофе у окна. Не смотрела на него специально. Просто видела боковым зрением.
— Надь. Купи хлеб, я забыл.
— Мой хлеб в пакете, на верхней полке.
— Я могу взять кусок?
— Можешь купить завтра.
Маленькая пауза. Звук кипящей воды.
— Понял, — сказал он.
В субботу он собрался на дачу. Один. Надежда видела, как он грузит в сумку инструменты. Молоток. Гвозди в коробке. Краска уже была там.
— Едешь? — спросила она из кухни.
— Надо же крыльцо докрасить.
— Ключ на крючке.
Он ушёл. Надежда выпила кофе, поела сыра с хлебом. Потом надела кроссовки и пошла гулять. Просто так, по Ряжску. Мимо парка, мимо старого кинотеатра «Октябрь», мимо рынка. Купила себе абрикосов, маленький стаканчик. Ела по дороге, косточки выбрасывала в урну.
Город был не особо большой. Она знала его с детства. Знала, где какие магазины, какие дворы сквозные, как срезать путь мимо котельной. Ходила долго, часа два. Вернулась, переобулась. Легла читать. Книгу она купила ещё в мае, в магазине у автовокзала. Всё не было времени начать.
Лена весь день была дома. Ходила по квартире. Несколько раз заглядывала на кухню, потом уходила. В обед постучала в спальню.
— Мам. Можно у тебя спрошу.
— Спрашивай.
— Папа пятьсот рублей дал на неделю. Это нормально?
Надежда отложила книгу.
— Сколько тебе обычно нужно в неделю?
— Ну. Тысячи три. Кино, перекус, всё такое.
— Поговори с ним.
— Он говорит, что больше нет.
— Значит, нет.
Лена прислонилась к косяку.
— Мам. Ну ты же понимаешь. Я ни при чём была. Ну ездили мы, ну бывает.
— Лена. Я тебя слышу.
— Ну и?
— Ну и говори с папой про деньги. Я тебе уже всё, что могу, дала. Три года.
— Это же не мои три года, это ваши.
— Деньги были мои. Которые я давала тебе.
Лена смотрела на мать. Потом кивнула. Медленно, как человек, который что-то понял, но не готов это произнести вслух. Ушла к себе.
Сергей вернулся вечером. Пахло краской и, кажется, всё-таки немного костром. Но по-другому, не как раньше. Устало пахло. Он разулся, повесил куртку.
— Ступени покрасил, — сказал он. — Три из пяти.
— Хорошо.
— Краски не хватило. Куплю в следующий раз.
— Ладно.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Долго стоял. Надежда была в большой комнате, слышала этот звук, долгое молчание у открытого холодильника.
— Надь. Что на ужин?
— Я делала курицу с гречкой. Моя.
— Я понял. А у меня что?
— Посмотри на своей полке.
Ещё немного тишины. Потом звук чайника.
Они поели на одной кухне, за одним столом. Он с сосисками и хлебом. Она с курицей и гречкой. Не разговаривали. Надежда ела и смотрела в окно. Уже темнело. Фонарь за трансформаторной будкой мигнул раз и загорелся ровно.
На столе в его углу лежала стопка квитанций. Он на неё не смотрел.
Прошла ещё неделя. И ещё несколько дней. Надежда платила свою часть ипотеки чётко, восьмого числа. Перевела через приложение. Всё. Больше ничего лишнего.
Как-то в среду Лена пришла из школы и сразу прошла на кухню. Налила себе воды. Постояла.
— Мам. Папа не дал денег на кроссовки.
— Говорила ему?
— Говорила. Он говорит, не сейчас.
— Ну. Подождёшь.
— Мам. Они уже месяц у меня в виш-листе. «Скипетр», синие. Четыре триста.
— Лена. Ты ко мне или к папе с этим?
Пауза.
— К тебе.
— Лена.
— Ну мам.
— Нет.
Девочка вздохнула. Тяжело, артистично, как умеют вздыхать пятнадцатилетние.
— Ладно.
Она ушла к себе. Надежда слышала, как та легла на кровать. Кровать скрипнула. Потом тишина.
В четверг вечером пришёл Сергей. Сел за стол. Придвинул к себе стопку квитанций. Посмотрел.
— Надь. Тут восемь тысяч за коммунальные. У меня сейчас не очень.
— Понятно.
— Я хочу сказать, что, может, мы.
— Что?
— Ну. Сделаем как раньше. Ты платишь, потом я тебе отдам.
— Нет.
— Надь.
— Нет, Сергей. Сроки оплаты на квитанциях.
— Там пени маленькие.
— Твои пени.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Не враждебно. Просто смотрела.
— Ты решила меня наказать? — сказал он. — Вот это вся твоя идея?
— Я ничего не решала наказывать. Я просто перестала платить за всех.
— Это одно и то же.
— Нет. Не одно.
— Надь. Я всё понимаю. Мы были неправы. Ну хорошо, да. Расслабились. Но ты же видишь, что это работать не будет. Вот так, с маркерами на холодильнике.
— Пока работает.
— Пока. А потом что?
— Потом посмотрим.
Он встал. Взял квитанции. Ушёл в большую комнату. Надежда слышала, как он там что-то ищет. Наверное, свою карту. Потом тихо. Потом звук приложения, несколько нажатий. Заплатил. Или не заплатил. Она не стала проверять. Это было не её дело.
Шла уже третья неделя. Надежда работала ночные смены, ела своё, спала в одной кровати с мужем, который лежал на краю и смотрел в потолок. Утром вставала, делала кофе. Иногда варила себе яйца. Брала одно, не два, потому что одного хватало.
В субботу Сергей снова собрался на дачу. Стоял в прихожей, натягивал рабочие ботинки.
— Лена! — позвал он. — Едешь?
Из-за двери комнаты голос:
— Нет.
— Почему?
— Не хочу.
— Там грядки надо.
— Пап. Ты не дал денег на кино в прошлый раз. Я никуда не поеду.
Короткая пауза.
— Лена.
— Что?
— Там клубника.
— Пап. Нет.
Он постоял. Потом завязал второй ботинок. Взял ключи. Надежда стояла в дверях кухни с кружкой кофе.
— Едешь один, — сказала она. Не вопрос.
— Как видишь.
— Краска есть. Там ещё две ступени.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом открыл дверь и вышел.
Надежда вернулась на кухню. Доела яблоко. Посмотрела на стол. Стопка квитанций лежала там же, на его краю. Одна была оплачена, он отложил её отдельно. Две другие ещё нет.
Лена пришла на кухню в майке и трениках. Налила себе воды из-под крана. Посмотрела на стол.
— Он уехал?
— Да.
— Один?
— Один.
Лена медленно отпила воды. Поставила стакан.
— Мам. А ты правда не дашь на кроссовки?
— Правда.
— Ну. — Она помолчала. — Ладно. Буду копить.
— Откуда?
— Ну. Попрошу репетировать с Машей по математике. Она платит.
Надежда посмотрела на дочь. Что-то в этом ответе было правильное. Не хорошее, не плохое. Просто настоящее.
— Хорошо, — сказала она.
— Мам. Ты вообще когда-нибудь простишь его?
Надежда убрала кружку в мойку. Открыла кран. Помыла.
— Это не про прощение.
— А про что?
— Про правила. Которые понятны.
Лена подумала.
— Понятны кому?
— Всем.
Девочка кивнула. Снова налила воды. Выпила медленно. Поставила стакан ровно, там, где взяла.
За окном шумела улица. Суббота, народ шёл куда-то. В парк, на рынок, в кино. Надежда взяла со стола газету, которую Сергей принёс с работы и так и не почитал. Газета была за прошлую среду. Она не стала её читать. Положила обратно. Ровно. На его половину стола, рядом со стопкой квитанций, рядом с банкой майонеза «Для гостей», которую он поставил сюда вчера и забыл убрать в холодильник.
Майонез был тёплый. Надежда взяла его двумя пальцами, поставила на его полку в холодильнике.
Больше она ничего не тронула.
Закрыла холодильник. Налила себе ещё кофе. Встала у окна. Дружная команда уехала красить крыльцо в одно лицо. Пусть красит. Пусть там хорошо, легко, весело. Пусть пицца «Моментале» с грибами, пусть озеро, пусть всё.
Только теперь всё это на свои деньги.
Кофе был горький, но она не стала добавлять сахар. Так тоже можно. Так она и пила последние три года: без сахара, в пять утра, перед сменой, пока все спали. Ничего нового.
За трансформаторной будкой кто-то нёс синие кроссовки в пакете. Надежда посмотрела. Потом не стала смотреть.
Допила кофе. Поставила кружку. Пошла в спальню переодеться. Смена была вечером, но пора уже было жить своим днём.
Лена из комнаты позвала:
— Мам. Маша говорит, что может дать двести в час. Это нормально?
— Нормально, — ответила Надежда из спальни.
— Ладно, — сказала Лена. — Договорюсь.
В прихожей на крючке с деревянным грибком висел ключ от дачи. Один. Сергей взял с собой второй. Надежда посмотрела на этот ключ, проходя мимо. Маленький, железный, с красной меткой на кольце. Она сама покрасила кольцо лаком для ногтей четыре года назад, чтобы различать ключи.
Лак давно облупился. Только кое-где, по краям, ещё держался маленький красный кусочек. Совсем небольшой.
