— Юлечка, ну это просто невероятный уровень! Я смотрю на этот керамогранит и понимаю: вот он, безупречный вкус. Ты всегда была особенной, но этот ремонт — абсолютный триумф. Честное слово, я за свои сорок лет ничего более изысканного не видел. За твой успех, за твой новый дом!
Сергей с подчеркнутым изяществом поднял массивный хрустальный бокал, в котором лениво плескался янтарный коньяк многолетней выдержки. Его лицо лучилось самой широкой, самой теплой улыбкой, какую только можно было изобразить. Он чуть склонил голову, словно отдавая дань уважения хозяйке огромной квартиры, и сделал глоток, театрально прикрыв глаза от удовольствия. Со стороны могло показаться, что этот мужчина — самый преданный родственник, который искренне радуется чужому благополучию больше, чем своему собственному.
— Спасибо, Сереж, ты всегда умеешь найти нужные слова, — Юлия, статная и ухоженная женщина в элегантном брючном костюме, слегка улыбнулась. — На самом деле, дизайнер просто учел мои пожелания по зонированию пространства. Мне хотелось, чтобы квартира дышала, чтобы не было нагромождения мебели.
— И она дышит! Она буквально поет! — подхватил Сергей, обводя свободной рукой просторную гостиную, залитую мягким светом встроенных трековых светильников. — Анечка, ты посмотри, какой здесь паркет. Это же массив натурального дуба, я чувствую эту мощь даже через подошвы своих ботинок. Юля, ты просто гений инвестиций. Не каждый сможет так грамотно вложиться в недвижимость премиум-класса. Настоящая королева в своем новом замке!
Анна сидела на огромном модульном диване, обитом дорогой итальянской тканью, и чувствовала себя так, словно её медленно затягивает в невидимую трясину. Она видела, как Сергей то и дело бросает короткие, оценивающие взгляды на встроенную кухонную технику, как его пальцы слишком крепко сжимают ножку бокала, когда Юлия вскользь упоминает стоимость системы умного дома. Его голос оставался бархатным, его комплименты лились непрекращающимся потоком, но Анна точно знала: внутри её мужа сейчас клокочет раскаленная лава зависти.
Вечер протекал в атмосфере подчеркнутой роскоши и сдержанного светского общения. Тонкие ароматы изысканных закусок от кейтеринговой компании, негромкий джаз, льющийся из скрытых в потолке колонок, блеск хрома, матового стекла и натурального камня — всё это безжалостно подчеркивало колоссальную пропасть между миром Юлии и тем миром, в который им с Сергеем предстояло вернуться через пару часов. Сергей продолжал виртуозно играть роль идеального гостя. Он шутил, рассказывал забавные истории из офисной жизни, сам подливал себе дорогой коньяк из хрустального графина и всем своим видом демонстрировал абсолютное благодушие.
— Ты знаешь, Юль, — Сергей снова наполнил свой бокал, удобно откинувшись на спинку дизайнерского кресла, — я всегда говорил, что в вашей семье ты — главный локомотив. У тебя всё получается легко, изящно, играючи. Умеешь ты жизнь за хвост держать. Мы вот с Аней пока только присматриваемся к рынку недвижимости, изучаем варианты, но твой пример — это просто какой-то запредельный уровень мотивации.
— Ну, не всё дается так уж легко, Сереж, — спокойно ответила Юлия, аккуратно разрезая канапе на своей тарелке. — Моя работа требует полной отдачи, без выходных и праздников. Постоянные командировки, переговоры, контроль подрядчиков на этой самой стройке — это тоже огромная часть процесса. Но итоговый результат действительно того стоит.
— Стоит? Да он абсолютно бесценен! — Сергей восторженно кивнул, и Анна заметила, как на его правом виске напряглась и забилась пульсом едва заметная жилка. — Я просто поражен качеством отделки. Каждая деталь, каждый теневой плинтус — всё на своем идеальном месте. Ты создала настоящий эталон современного жилья. Анечка, ну что ты весь вечер молчишь? Скажи же, твоя сестра просто волшебница!
Анна выдавила из себя вежливую улыбку, которая потребовала от неё колоссальных усилий. Она видела, как муж снова подносит бокал к губам, как он жадно, почти физически впитывает эту атмосферу чужого богатства. Ей было неприятно наблюдать за этим фальшивым восхищением. Она слишком хорошо изучила повадки Сергея за годы брака и прекрасно понимала, что за этим спектаклем вежливости обязательно последует жесткая расплата.
— Да, Юля, ремонт действительно получился великолепным, — ровным тоном произнесла Анна, ставя свою чашку с кофе на стеклянный столик. — Главное, чтобы тебе самой было здесь комфортно отдыхать после тяжелых рабочих дней.
— Комфортно? Да тут можно жить и вообще не выходить на улицу месяцами! — Сергей громко рассмеялся, откинув голову назад. — Я бы на твоем месте заперся здесь, нанял домработницу и принимал только избранных гостей. Наслаждайся плодами своих трудов, Юлечка. Ты это заслужила как никто другой в этом городе.
Он допил остатки коньяка одним глотком, и в его прищуренных глазах на долю секунды вспыхнул такой колючий, холодный огонь, что Анне стало не по себе. Но уже через мгновение он снова улыбался во весь рот, галантно предлагая Юлии помочь убрать пустые тарелки со стола. Он вел себя как человек, который находится в своей естественной среде обитания, среди дорогих вещей и успешных людей. Он не просто пил коллекционный алкоголь сестры — он словно пытался присвоить себе часть её удачи, самоутвердиться за счет нахождения в этих роскошных стенах.
Когда пришло время прощаться, Сергей долго жал Юлии руку в просторном холле, осыпал её новыми порциями комплиментов и хвалил входную дверь с биометрическим замком.
— Мы обязательно должны чаще встречаться в такой прекрасной обстановке, — вещал Сергей, обувая свои начищенные ботинки, на которых уже начали появляться заломы от долгой носки. — Такие вечера невероятно заряжают позитивной энергией. Юля, ты превзошла саму себя! Анечка, ну посмотри еще раз на эту гардеробную. Это же просто мечта!
Они вышли в светлый подъезд, пахнущий свежей краской и дорогим парфюмом, спустились в бесшумном скоростном лифте на подземный паркинг и направились к выходу. Воздух на улице был по-осеннему прохладным. Сергей шел к их припаркованной вдалеке машине быстрым, жестким шагом, ни разу не оглянувшись на окна элитного жилого комплекса. Он внезапно замолчал, и это молчание было тяжелым, липким и предвещало скорую бурю. Спектакль окончился, зрители остались позади, и маска благополучного гостя начала стремительно сползать с его лица.
— Ну что, принцесса, карета превратилась в тыкву? Вылезай, приехали в наше родовое поместье. Только корону поправь, а то за люстру в подъезде зацепишься.
Сергей заглушил мотор и с силой ударил ладонью по рулю. В салоне старенькой иномарки повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего двигателя. За окном, в тусклом свете единственного работающего фонаря, виднелась обшарпанная панельная пятиэтажка, которая казалась особенно убогой после сияющего панорамными окнами жилого комплекса Юлии. Анна молча отстегнула ремень безопасности, стараясь не смотреть на мужа. Она физически ощущала, как волны его раздражения, сдерживаемые весь вечер, теперь заполняют всё пространство вокруг, вытесняя воздух.
Они вышли из машины в сырую темноту двора. Под ногами хлюпала грязная жижа — асфальт здесь не меняли, кажется, со времен распада Союза. Сергей демонстративно громко хлопнул дверью, заставив дворовую кошку метнуться в подвал. Он шел к подъезду тяжелой походкой, сутулясь, словно на его плечи давил невидимый груз, и в каждом его движении сквозила агрессия. Анна плелась следом, глядя на его спину, обтянутую курткой, которую они купили на распродаже три года назад. Ей хотелось задержаться на улице, вдохнуть поглубже прохладный воздух, лишь бы оттянуть момент, когда они окажутся в четырех стенах.
Дверь подъезда протяжно и противно запищала домофоном. В нос ударил привычный, спертый запах: смесь жареной картошки, сырости из подвала и дешевого табака. Сергей поморщился, будто вдохнул ядовитый газ, и, не придерживая дверь, начал подниматься по истертым ступеням. Лифт в их доме отсутствовал, и каждый лестничный пролет приближал их к неизбежному взрыву.
— Замок опять заедает, — зло прошипел Сергей, ковыряясь ключом в замочной скважине их входной двери. — Даже эта железка понимает, что сюда возвращаться не стоит.
Наконец, дверь поддалась, и они шагнули в крошечную прихожую. Свет тусклой лампочки под грязно-желтым плафоном выхватил из темноты старые, местами отклеившиеся обои в мелкий цветочек, потертый линолеум с темными дорожками от обуви и громоздкий шкаф, который занимал половину пространства. Этот шкаф остался здесь от хозяйки квартиры, бабушки, которая, казалось, никогда ничего не выбрасывала. Запах старых вещей, пыли и какой-то безнадежной бедности ударил в ноздри особенно остро после ароматов дорогой кожи и французского парфюма в квартире сестры.
Сергей сбросил ботинки, не заботясь о том, как они встали, и прошел в комнату, даже не сняв куртку. Он остановился посреди гостиной, которая служила им и спальней, и кабинетом, и обвел помещение взглядом, полным откровенного отвращения.
— Ну посмотри! Ты только посмотри на это убожество! — его голос сорвался на крик, и он резко развел руками, едва не сбив со стола вазочку с искусственными цветами. — Мы только что были в раю, Аня! В раю, где потолки три метра, где дышать легко, где каждая плитка стоит как моя зарплата! А теперь мы здесь. В этом склепе. Тебе самой не смешно? Тебе не хочется выть от этого контраста?
Анна медленно сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку и прошла в комнату. Она очень устала. Устала от его игры на публику, от его вечного недовольства, от того, что любой праздник превращался в поминки по его амбициям.
— Сережа, перестань. Это временное жилье. Мы же копим на ипотеку, ты сам говорил, что нужно потерпеть, — тихо сказала она, присаживаясь на край старого дивана, пружины которого жалобно скрипнули.
— Потерпеть?! — Сергей расхохотался, и этот смех был страшным, полным злобы и желчи. Он сорвал с себя куртку и швырнул её в кресло. — Мы терпим уже пять лет, Аня! Пять лет я живу в окружении этого советского хлама! «Бабушкин ремонт», «уютное гнездышко»… Да это не гнездышко, это нора крота! Ты видела лицо Юлии? Ты видела, как она снисходительно улыбалась, когда я хвалил её паркет? Она смотрела на меня как на дворнягу, которую пустили погреться у камина!
— Никто на тебя так не смотрел. Юля любит нас, она просто хотела поделиться радостью, — Анна попыталась говорить спокойно, но голос её предательски дрогнул. — Ты сам весь вечер распинался перед ней, сам пил этот коньяк и нахваливал каждый угол. Зачем ты теперь врешь?
Сергей подскочил к серванту — еще одному монументальному наследию прошлого века, за стеклом которого пылился хрусталь и какие-то нелепые фарфоровые фигурки. Он схватил с полки бутылку дешевой водки, плеснул себе в обычный стакан и выпил залпом, даже не поморщившись. Алкоголь, смешавшись с выпитым ранее коньяком, ударил ему в голову новой волной агрессии.
— Я играл роль! — рявкнул он, поворачиваясь к жене. Лицо его пошло красными пятнами. — Я сохранял лицо, чтобы мы не выглядели полными неудачниками на её фоне! А ты? Ты сидела там как мышь, кивала и улыбалась. «Да, Юлечка, как красиво, Юлечка». Тьфу! Противно смотреть было. Скажи мне, Аня, почему так происходит? Вы же сестры! Вы из одной семьи, у вас одни родители. Почему Юля — королева жизни, успешная бизнес-леди, у которой квартира в центре и машина за пять миллионов, а ты… ты просто моль бледная?
Анна подняла глаза и посмотрела на мужа. В этот момент она увидела перед собой не того человека, за которого выходила замуж, а чужого, озлобленного неудачника, который ищет виноватых в собственной лени.
— Может быть, потому что Юля работает по двенадцать часов в сутки? Может быть, потому что она не боится рисковать и брать ответственность? — жестко ответила Анна. — А мы с тобой сидим ровно и ждем чуда.
— Ах, работает она! — Сергей начал мерить шагами крошечную комнату, то и дело натыкаясь на углы мебели. — Не смеши меня! Работает она… Ей просто повезло! Ей подвернулись нужные люди, родители ей на старте помогли больше, чем тебе. Признайся, Аня, ты просто неудачное звено в своей семье. Бракованный экземпляр. Генетический сбой. Все таланты, вся хватка, всё везение ушло Юльке, а тебе досталось только умение терпеть и жить в дерьме.
— Замолчи, — прошептала Анна, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Не смей трогать моих родителей. Они дали нам обоим образование. Они помогли нам со свадьбой. То, что мы до сих пор здесь — это наша с тобой заслуга, Сережа. Твоя и моя.
— Моя?! — Сергей остановился прямо перед ней, нависая своей фигурой. От него пахло перегаром и потом. — Ты меня обвиняешь? Я пашу как проклятый на этого идиота начальника! Я кручусь, верчусь, пытаюсь выкроить копейку! Но с тобой каши не сваришь. Ты же мямля! Ты не можешь даже у собственной сестры попросить помощи. У неё денег куры не клюют, она могла бы нам просто так эту квартиру купить, и не заметила бы расхода! А ты гордая! «Мы сами, мы сами». Вот и сиди теперь сама на этом продавленном диване и любуйся на ковер с оленями!
Он пнул ножку журнального столика, и тот жалобно звякнул. Сергей был в исступлении. Вид убогой обстановки действовал на него как красная тряпка на быка. Ему казалось, что стены этой квартиры сжимаются, насмехаясь над ним, напоминая о его ничтожности по сравнению с великолепием, которое он только что видел.
— Ты жалок, Сережа, — отчетливо произнесла Анна. — Ты просто завистливый, мелочный человек. Ты не можешь пережить чужого счастья. Тебе было бы легче, если бы у Юли всё сгорело или если бы она разорилась. Ты бы тогда первый прибежал её «жалеть» и чувствовал бы себя великим на её фоне.
— Да! — заорал он, брызгая слюной. — Да, мне было бы легче! Потому что это несправедливо! Почему у одной всё, а у другой — ничего? Почему я должен приходить к ней в гости, надевать эту дурацкую улыбку и чувствовать себя приживалом? Ты видела её ванную? Там плитка стоит дороже, чем вся наша мебель вместе взятая! А у нас кран течет, и я каждый вечер слушаю это «кап-кап-кап», как китайскую пытку!
Сергей метнулся в ванную, и через секунду оттуда раздался грохот чего-то упавшего. Он вернулся с перекошенным лицом, держа в руке пластиковую мыльницу, которую с силой швырнул на пол. Мыльница разлетелась на куски.
— Ненавижу! — орал он, топча осколки пластика. — Ненавижу этот дом! Ненавижу этот запах! Ненавижу твою сестру с её идеальным ремонтом! И тебя ненавижу за то, что ты такая… никакая! Ты должна была вцепиться ей в горло и требовать свою долю! Твои родители наверняка ей больше денег давали втихую, пока ты ушами хлопала. Не может быть такого разрыва на ровном месте! Тебя обокрали, дура, а ты сидишь и радуешься за «любимую сестренку»!
— Никто меня не обкрадывал. Юля заработала всё сама. А ты сейчас ведешь себя как истеричная баба, — Анна встала с дивана. Её терпение лопнуло. Больше не было сил сглаживать углы, искать оправдания, успокаивать. Перед ней стоял враг. Враг её спокойствия, враг её семьи.
— Куда пошла? — Сергей преградил ей путь, хватая за локоть. Его пальцы больно впились в её руку. — Я еще не закончил! Мы сейчас решим, что делать дальше. Ты завтра же поедешь к ней. Слышишь? Поедешь и поговоришь как следует. Скажешь, что нам нужно расширяться. Что нам нужны деньги. Пусть дает в долг, без процентов, на десять лет. Или пусть просто даст! Она тебе обязана по факту родства!
Анна дернула рукой, пытаясь освободиться, но он держал крепко. В его глазах не было ничего человеческого — только алчность, обида и животное желание унизить кого-то, чтобы возвыситься самому. Атмосфера в квартире накалилась до предела. Воздух стал плотным, электрическим. Каждая деталь интерьера — от старой люстры до отклеившегося уголка обоев — казалась свидетелем их позора.
— Я никуда не поеду и ничего просить не буду, — процедила Анна сквозь зубы, глядя ему прямо в переносицу. — Пусти меня. Мне противно, что ты ко мне прикасаешься.
— Противно ей? — Сергей с силой оттолкнул её, и Анна, потеряв равновесие, упала обратно на диван. — А жить в нищете тебе не противно? Смотреть, как другие жрут икру ложками, тебе не противно? Ты просто трусиха. Ты боишься признать правду: ты — неудачница из богатой семьи. Ты позор своего рода. И я, дурак, связался с тобой, думал, перспективы будут. А ты — пустышка.
Он отвернулся и снова плеснул себе водки. Его руки дрожали. Анна сидела на диване, потирая ушибленный локоть, и смотрела на его сутулую спину. Внутри неё что-то окончательно оборвалось. Та тонкая нить, которая еще держала их брак, сгорела в пламени его зависти. Она поняла, что больше не сможет спать с ним в одной постели, есть за одним столом и слушать его бесконечное нытье. Но скандал только набирал обороты, и Сергей явно не собирался останавливаться на достигнутом. Ему нужно было разрушить всё до основания, чтобы на руинах почувствовать себя хоть немного значимым.
— Завтра же пойдешь к ней, я сказал! — Сергей резко обернулся, сжимая в руке пустой граненый стакан так сильно, что костяшки его пальцев побелели. — Прямо с утра собираешься и едешь в её хваленый дворец. Скажешь, что мы на мели. Что нам нужен стартовый капитал, первый взнос, называй как хочешь! Ты её родная кровь, в конце концов. Она там с жиру бесится, покупает итальянские диваны, а мы тут последний хрен без соли доедаем. Пусть делится!
Он тяжело дышал, глядя на Анну сверху вниз. Лицо Сергея приобрело землисто-красный оттенок, на лбу выступила испарина, а глаза лихорадочно блестели от выпитого алкоголя и поглощающей его злобы. В тусклом свете желтой лампочки, свисающей с потолка на коротком проводе, он выглядел почти карикатурно в своей ярости. Тесная гостиная, заставленная громоздкой советской мебелью, словно сдавливала его со всех сторон, заставляя метаться из угла в угол, как загнанного зверя. Скрип старых половиц под его тяжелыми шагами сливался с приглушенным бубнежом телевизора за стенкой у соседей, создавая гнетущий, давящий фон для этого безобразного скандала.
— Ты в своем уме, Сергей? — Анна сидела на продавленном диване, потирая ушибленный локоть, и смотрела на мужа с выражением абсолютного, ледяного презрения. — Я никуда не поеду. И уж тем более не стану выпрашивать деньги у Юли. Она пашет целыми днями, строит свой бизнес, рискует всем, что у неё есть. С какой стати она должна спонсировать взрослого, здорового мужика, который за последние три года не смог удержаться ни на одной нормальной работе?
— Ах, она пашет! — Сергей вскинул руки, едва не задев низкий потолок. — Да все мы пашем! Только почему-то одним всё падает прямо в руки, а другие должны горбатиться за копейки! Ты думаешь, я не знаю, как делаются такие дела? Наверняка родители втихаря влили в её контору миллионы, чтобы их старшенькая доченька ни в чем не нуждалась. А про тебя забыли! Списали в утиль! И ты сидишь тут, защищаешь их, оправдываешь эту несправедливость. Ты должна была еще сегодня, прямо за тем дурацким стеклянным столом, поставить вопрос ребром!
Он подошел вплотную к дивану, нависая над ней всей своей массой. От него разило дешевой водкой, потом и какой-то въевшейся кислой безнадежностью. Анна физически ощущала исходящую от него агрессию, но страха не было. На смену привычной покорности пришла холодная, отрезвляющая ясность. Она видела перед собой человека, который методично разрушал их жизнь своим вечным недовольством, своими претензиями к миру и нежеланием брать ответственность за собственные поступки.
— Никто в неё миллионы не вливал, — ровным, чеканным тоном ответила Анна, не отводя взгляда. — Когда Юля начинала, она жила в общаге и ела пустые макароны. Но она училась, искала клиентов, не спала сутками. А ты в это время сидел на диване с пивом и рассуждал о том, что начальник тебя не ценит, а коллеги подсиживают. Тебе всегда кто-то мешает. Государство, кризис, плохая погода, богатые родственники. Ты просто ищешь оправдания своей собственной ничтожности.
— Заткнись! — заорал Сергей, с размаху ударив кулаком по полированной дверце старого шкафа. Дерево жалобно хрустнуло, внутри угрожающе звякнула немногочисленная посуда. — Ты ничего не понимаешь! Я умнее их всех, у меня есть идеи, у меня есть потенциал! Просто мне не дали шанса! А твоя сестра — это просто удачливая выскочка! И я не собираюсь всю жизнь терпеть это унижение, наблюдая, как она купается в роскоши, пока я считаю копейки до зарплаты!
Он заметался по комнате, пиная попадающиеся на пути вещи. Старый домашний тапочек отлетел в угол, задев ободранный плинтус. Сергей задыхался от собственной желчи. Ему казалось, что мир категорически несправедлив именно к нему, что все вокруг сговорились утаить от него его законную долю богатства и успеха. И Анна, сидящая здесь с этим надменным, спокойным лицом, бесила его больше всего на свете. Она отказывалась играть по его правилам, отказывалась признавать его жертвой обстоятельств.
— Ты требуешь от меня невозможного, — Анна медленно поднялась с дивана, расправляя плечи. Пространство между ними сократилось до минимума, воздух в комнате стал тяжелым, почти осязаемым, пропитанным застарелой злобой и невысказанными обидами. — Ты хочешь, чтобы я пошла и унизилась, чтобы ты мог и дальше ничего не делать.
— Да потому что это её долг! — брызгая слюной, продолжал наступать Сергей. — Она должна помочь семье! А ты отказываешься это понимать, потому что ты слабая, безвольная тряпка! Тебе нравится быть на дне!
Анна сделала глубокий вдох. Все годы их совместной жизни, все его пустые обещания, его лень, его фальшивые улыбки на семейных застольях и последующие ночные истерики — всё это спрессовалось в один тугой ком, который сейчас готов был взорваться. Она смотрела прямо в его налитые кровью глаза, не испытывая больше ни капли жалости.
— Мы живем на съёмной квартире с «бабушкиным» ремонтом, а ты устроил истерику после гостей у сестры, обвиняя меня, что я неудачница из богатой семьи?! Ты улыбался ей в лицо и пил её дорогой коньяк, а теперь желаешь ей разориться! Ты просто жалкий завистник, который не может пережить чужого счастья и не хочет ничего делать, чтобы мы были хоть немного успешнее! Я не буду жить с таким гнилым человеком!
Её слова ударили его наотмашь, хлестко и безжалостно. Лицо Сергея исказилось в уродливой гримасе, он открыл рот, чтобы выкрикнуть очередное оскорбление, но слова застряли у него в горле. Он смотрел на жену, осознавая, что она только что перешла невидимую черту, за которой больше нет пути назад. В этот момент жалкий интерьер их убогого жилья казался идеальной декорацией для окончательного крушения их брака.
— Ах вот как… — прошипел он, тяжело дыша через нос. Его руки непроизвольно сжались в кулаки. — Гнилой человек, значит? Жалкий завистник? Ну держись, идеальная сестренка. Ты еще пожалеешь о каждом слове, которое сейчас выплюнула! Я вам всем покажу, кто здесь неудачник!
Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, источая чистую, неконтролируемую ярость. Атмосфера в комнате достигла точки кипения, превратившись в душную ловушку, где два некогда близких человека окончательно превратились в заклятых врагов, готовых разорвать друг друга на части ради своей извращенной правды.
— Ну да, конечно, «гнилой человек»! Какая патетика, Анечка! Ты прямо сейчас на глазах превращаешься в героиню дешевой мелодрамы, только декорации подкачали.
Сергей залился сухим, лающим смехом, от которого по спине Анны пробежал холод. Он стоял посреди тесной кухни, прислонившись спиной к липкой дверце старого холодильника, который надсадно гудел, словно пытаясь заглушить человеческую злобу. В воздухе застыл запах пригоревшего жира и застарелой пыли, въевшейся в пожелтевшие тюлевые занавески, которые никто не стирал годами. На столе, покрытом порезанной клеенкой, сиротливо стояла початая бутылка водки и тарелка с обветренным куском хлеба. Весь этот антураж «бабушкиного» быта сейчас казался Сергею не просто убогим, а личным оскорблением, нанесенным ему всем мирозданием.
— Ты посмотри на себя, — продолжал он, и его голос теперь звучал низко, с отчетливыми нотками неприкрытой ненависти. — Ты же никто без своей сестрички. Тень. Бледная немочь. Ты даже голос на меня поднять боишься по-настоящему, потому что знаешь: я — единственное, что связывает тебя с реальностью. Твоя Юля со своим дизайнерским мрамором выкинет тебя из своей жизни, как только ты перестанешь быть для неё удобным объектом для благотворительности. Она приглашает нас, чтобы на нашем фоне казаться себе еще успешнее, еще богаче, еще краше. А ты и рада стараться, заглядываешь ей в рот, ловишь каждое слово этой выскочки!
— Это не она выскочка, Сережа. Это ты — балласт, который тянет меня на дно уже пять лет, — Анна стояла у кухонного проема, вцепившись пальцами в косяк с облупившейся краской. Её лицо было бледным, но глаза горели тем самым холодным огнем, который предвещает окончательный разрыв. — Ты сейчас выливаешь эту грязь только потому, что тебе страшно. Тебе до смерти страшно признать, что ты проиграл. Ты сидишь в этой конуре, пьешь её коньяк, жрешь её еду, а потом приходишь сюда и гадишь там же, где только что кормился. Ты не просто завистник. Ты паразит, который ненавидит своего хозяина за то, что тот сильнее.
— Паразит?! — Сергей рванулся вперед, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Его лицо, искаженное гримасой ярости, находилось в опасной близости от её лица. — Это я-то паразит? Да если бы не я, ты бы вообще загнулась в этой нищете! Я тащу эту лямку, я терплю твоё унылое лицо каждый божий день! А твоя сестра… Ты думаешь, я не видел, как она на меня смотрела? С этой своей дежурной улыбочкой, за которой прячется брезгливость. «Ой, Сереженька, как дела в офисе?» Да ей плевать на мои дела! Она просто хотела показать мне свою новую ванну, которая стоит как мой годовой доход. Она глумится над нами, Аня! А ты настолько тупая, что принимаешь это за родственную любовь!
Он схватил со стола стакан и с такой силой швырнул его в раковину, что тот разлетелся на тысячи мелких, острых брызг. Но даже этот звук не смог разрядить ту густую, удушливую атмосферу, которая воцарилась в квартире. Сергей задыхался от собственного бессилия. Он ненавидел этот пол, эти стены, этот запах и женщину, которая стояла перед ним, олицетворяя собой все его неудачи.
— Знаешь, что я сделаю? — Сергей вдруг успокоился, и это спокойствие было страшнее любого крика. Он вытащил из кармана телефон, его пальцы быстро забегали по экрану. — Я сейчас позвоню твоей Юлечке. Прямо сейчас. И расскажу ей всё, что я думаю о её «честном» бизнесе, о её подачках и о том, как ты за глаза называешь её заносчивой дурой. Я разрушу эту вашу идиллию за пять минут. Я сделаю так, чтобы она тебя на порог больше не пустила. Чтобы ты здесь, в этом дерьме, гнила вместе со мной до конца своих дней!
— Звони, — Анна даже не шелохнулась. Её голос был твердым и сухим, как осенний лист. — Звони и позорься. Покажи ей, какой ты на самом деле. Покажи ей свою гнилую душонку, которую ты так тщательно прятал за фальшивыми комплиментами. Расскажи ей, как ты желал ей разориться, пока допивал её коньяк. Сделай это, Сергей. Это будет лучший подарок, который ты когда-либо мне делал. Это избавит меня от необходимости что-то объяснять.
Сергей замер, палец его застыл над кнопкой вызова. Он смотрел на жену и не узнавал её. В ней не было больше той мягкости, той готовности терпеть его выходки, к которой он привык. Перед ним стоял чужой, враждебный человек, который только что вынес ему приговор. И осознание этого факта вызвало в нем новую вспышку животной, неконтролируемой злобы.
— Ты думаешь, ты самая умная? Думаешь, уйдешь к ней в её розовый мир с единорогами и мраморными полами? — он почти шептал, брызгая слюной ей в лицо. — Да ты там и недели не продержишься. Ты для неё — вечное напоминание о том нищебродском прошлом, от которого она так бежит. Она тебя возненавидит так же сильно, как я сейчас. Ты — клеймо неудачницы, Аня. И ты останешься здесь. Ты никуда не пойдешь.
Он схватил её за плечи и с силой встряхнул. Анна не сопротивлялась, она смотрела сквозь него, словно он уже перестал существовать. Это равнодушие добило его окончательно. Сергей оттолкнул её так, что она ударилась спиной о стену, и начал судорожно набирать номер Юлии.
— Алло! Юля? Да, это Сергей. Не спишь еще? — он заговорил в трубку нарочито громким, развязным тоном, глядя в упор на Анну. — Слушай, дорогая, мы тут с твоей сестренкой обсуждаем твой новый ремонт. И знаешь, к какому выводу мы пришли? Что всё это — безвкусная дешевка, купленная на ворованные деньги. Аня говорит, что ей противно было сидеть в твоем доме, что ты всегда была заносчивой тварью и что мы просто используем тебя, чтобы хоть иногда нормально пожрать. Да, Юля! Именно так! Твоя любимая Анечка тебя ненавидит!
Он продолжал выплескивать в трубку потоки лжи и оскорблений, придумывая на ходу самые мерзкие подробности, стараясь ударить как можно больнее. Его лицо лоснилось от пота, глаза выкатились из орбит, он был похож на безумца, который поджигает собственный дом, лишь бы не дать другим согреться.
Анна молча слушала этот поток бреда. Она видела, как окончательно рушится её мир, как сгорают последние мосты, связывавшие её с сестрой и с этим мужчиной. Ей не было больно. Было только ощущение бесконечной, тошнотворной пустоты. Когда Сергей, наконец, закончил и с торжествующим видом швырнул телефон на стол, в кухне повисла такая тишина, в которой, казалось, можно было услышать, как осыпается штукатурка со старых стен.
— Всё, — выдохнул он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Теперь ты никому не нужна. Теперь ты только моя.
— Нет, Сережа, — Анна медленно отлепилась от стены. Она поправила волосы, её движения были спокойными и точными. — Теперь ты — никто. Ты только что убил в себе последнего человека, если он там вообще когда-то был. Ты остаешься здесь, в этом «бабушкином» раю, один. Гни в своей зависти, захлебывайся своей желчью. А я ухожу. И мне плевать, куда. Главное — подальше от этого запаха твоей ничтожности.
Она развернулась и вышла из кухни, даже не взглянув на него. Сергей стоял, тяжело привалившись к холодильнику, и смотрел ей вслед. Он хотел что-то крикнуть, кинуть вдогонку очередное оскорбление, но горло словно перехватило колючей проволокой. Он остался один в окружении старой мебели, пожелтевших обоев и разбитого стекла, которое сверкало в лучах тусклой лампочки, как дешевые бриллианты в короне проигравшего короля. В этот момент он понял, что его месть обернулась против него самого, оставив его в абсолютной, звенящей пустоте его собственного ничтожества. Это был финал. Грязный, жестокий и окончательный. Все маски были сорваны, все слова сказаны, и в этом тесном пространстве больше не осталось места для жизни. Только запах тлена и тихий, навязчивый звук капающей воды из неисправного крана, отсчитывающий секунды его бесконечного одиночества…
