— Слушай, а сколько, ты думаешь, ей можно за ящик попросить? Ну вот так, чтобы не дёшево, но и чтобы брали?
— Рублей триста за кило, наверное. Антоновка сейчас идёт хорошо, народ берёт. Только фасовать надо красиво, в сетки, не навалом.
— Ну и чего мы возимся тогда? Давай сегодня все и соберём. Там ещё на той яблоне, которая у забора, почти ничего не тронуто.
— Надо только наливку найти. Я в чулане видел ещё две бутылки, самодельные, без подписи. Лида вечно прячет. Думаешь, она не заметит?
— А она вообще когда приедет? Ты с ней разговаривал?
— Да не звонил я. Зачем? Раньше октября её тут не будет, сама говорила. Нам бы ещё крышу пробить, вот тогда точно зиму можно тут спокойно…
Лидия Николаевна стояла под окном и слышала каждое слово.
Она ещё не поняла до конца, что именно произошло. Нет, разумом понимала, конечно. Но что-то внутри всё ещё не хотело складывать слова в одну картину. «Чужие яблоки продают». «Наливку нашли». «Зиму тут спокойно». Эти слова плыли в голове, как куски льда в весенней луже, не сразу находя друг друга.
Она приехала в будний день, во вторник. Вышла с электрички в половине второго, прошла три квартала пешком, потому что автобус не ходил. Несла в сумке кое-что из еды, рабочие перчатки и секатор. Хотела подрезать смородину, проверить теплицу, просто побыть здесь одна, подышать. Была одна мысль, тихая и приятная: приедет сейчас, поставит чайник, сядет на веранде.
Ни Ольге, ни Сергею она не звонила. Зачем? Это был её дом. Её дача. Она сюда ехала не в гости.
Тропинка от калитки шла мимо яблоневого ряда, и Лидия Николаевна сразу увидела, что земля под деревьями вытоптана. Трава примята, и даже что-то вроде следов от ящиков. Она остановилась, посмотрела. Антоновка, которую она ещё в прошлый раз не трогала, ждала, была крупная в этом году. Больше половины деревьев стояли почти пустые.
Она подумала: может, осыпалось. Бывает.
Потом подошла к крыльцу и услышала голос Ольги.
Сестра говорила что-то про сетки. Потом голос Сергея, зятя. Лидия Николаевна остановилась у стены и слушала, и сумка в руке стала почему-то очень тяжёлой.
Разговор занял минуты три, не больше. Но эти три минуты изменили что-то, что уже не станет прежним. Психология родственных отношений устроена странно: человек может годами чувствовать что-то неладное и не верить себе, а потом одна чужая фраза через открытое окно расставляет всё по местам. Щёлк. И всё.
Лидия Николаевна поставила сумку на землю.
Подняла её снова.
И открыла дверь.
***
Ольга сидела за столом и что-то перебирала в телефоне. Сергей стоял у окна, спиной к двери, и ел яблоко. Прямо тут, в комнате, хотя Лидия Николаевна всегда просила в доме не есть. Это было её правило, маленькое, но своё.
— О, Лид, — сказала Ольга. Голос у неё не дрогнул ни секунды. Такое лицо, как будто ничего не произошло, как будто она ждала сестру и просто замечталась. Та самая Ольга, которую Лидия Николаевна знала с детства, с их общей бабушки, с общего двора в Жуковском. Моложе на три года, всегда чуть громче, чуть ярче, чуть увереннее в том, что ей должны. — Ты что, не предупредила даже?
— А надо было? — сказала Лидия Николаевна. Голос получился ровным. Она сама удивилась.
Сергей обернулся. Шестьдесят лет, лысеющий, с вечно снисходительным выражением лица. Он был из тех мужчин, которые умеют объяснить тебе же твою жизнь. Поморщился. Но не от неловкости, а как будто ситуация была для него в принципе некомфортной своей суетностью.
— Лида, ну ты как с электрички, что ли, — сказал он. — Могла бы и написать.
— Зачем мне писать в свой собственный дом? — сказала она и прошла в комнату.
Посмотрела вокруг. Стол, на котором лежали три телефонных провода, чья-то кофта, тарелка с хлебом и нарезанным помидором. Диван был застелен их постельным бельём, не тем, которое Лидия Николаевна держала для гостей, а каким-то своим, привезённым. Синее, в мелкий цветочек, чужое. В углу стояли ящики из магазина. Пустые. Она поняла: яблоки уже были расфасованы.
На подоконнике. Она посмотрела туда специально. Там стояли две бутылки с тёмной жидкостью. Её наливка, которую она делала три года подряд из старой чёрной смородины. Подарочные, по сути, она их прятала для особого случая.
Что-то холодное прошло по спине.
— Ольга, — сказала Лидия Николаевна. — Скажи мне одну вещь. У вас в квартире трубы починили?
Ольга не моргнула. Серьёзно, ни одного лишнего движения лицом.
— Починили. Там ещё потолок пришлось переделывать после.
— Значит, в квартиру вы уже вернулись?
— Ну… пока нет. Там ещё надо просушить всё. Плесень была сильная, понимаешь?
— Понимаю, — сказала Лидия Николаевна. — Я понимаю очень хорошо. Только что-то мне подсказывает, что никакой плесени нет. И никаких труб не было.
— Ты что, нам не веришь? — голос Ольги стал другим. Чуть выше, чуть острее, тот самый, которым она умела делать из любого разговора обиду. — Мы что, специально выдумали?
— Я стояла под окном, Оля. Я слышала, про что вы говорили.
Тишина. Первая настоящая тишина с момента, как Лидия Николаевна вошла.
Сергей отвернулся к окну. Ольга положила телефон на стол. Что-то в её лице сдвинулось, но не в сторону стыда. Скорее в сторону другой тактики.
***
— Слушай, ну хорошо, — сказала Ольга. И голос стал вдруг усталым, почти жалобным. Это тоже был знакомый приём. — Ну да, мы сдали квартиру. Ну и что? Мы же не чужие люди. Нам деньги нужны были. Серёже пришлось кредит закрывать, ты знаешь, какие сейчас проценты?
— Не знаю, — сказала Лидия Николаевна. — И знать не хочу.
— Лид, это же всего до зимы. Ну что тебе стоит?
— До зимы. А потом?
— Ну потом разберёмся. Зиму тут перезимуем, а там квартирантам срок выйдет…
— Нет, — сказала Лидия Николаевна. Просто «нет». Без объяснений.
— Ты понимаешь, что мы люди немолодые? Что нам деваться некуда?
— Вам есть куда деваться. У вас есть квартира, которую вы сдаёте. У вас есть деньги от аренды. У вас есть два дееспособных человека, которые способны что-то решить.
— А ты вот так? — Ольга встала. Невысокая, плотная, в домашнем халате, который явно не из дорогих. Пятьдесят пять лет, а в глазах этот особый огонь, который Лидия Николаевна видела с детства. Огонь человека, которого обидели несправедливо, даже если он сам только что воровал. — Ты вот так с родной сестрой?
— Двоюродной.
— Что?
— Двоюродной сестрой. Мы двоюродные. Это, конечно, тоже родство, но давай будем точными.
— Ой, ну всё! Слышал? — Ольга повернулась к Сергею. — «Двоюродной»! Двадцать лет дружим, а она…
— Три минуты назад вы обсуждали, как продать мои яблоки, как найти мою наливку и как провести зиму в моём доме, — сказала Лидия Николаевна. — Вот этот разговор я слышала. Поэтому давайте без театра.
Сергей наконец повернулся. Скрестил руки.
— Лидия Николаевна, не надо на нас давить, — сказал он. Тоном человека, которому предъявляют незаконные требования. — Мы живём здесь по договорённости. У нас нет никаких обязательств съезжать по первому требованию.
— По какой договорённости? Что именно мы договаривались?
— Ольга тебя попросила, ты разрешила.
— Я разрешила пожить до конца лета из-за якобы прорыва труб. Сейчас конец августа. И никаких труб не было.
— Ты это докажи ещё.
Лидия Николаевна смотрела на него. Она помнила, как познакомилась с Сергеем. Ольга привела его на новый год, лет двадцать назад, смотрела влюблённо. Он тогда много говорил про свой бизнес, который вот-вот развернётся. Бизнес не развернулся. Ольга его всю жизнь и тянула, на двух работах. Но Сергей всегда умел выглядеть так, будто это он кому-то делает одолжение своим присутствием.
— Вот что, — сказала Лидия Николаевна. Она услышала свой голос и удивилась: он был спокойным. По-настоящему спокойным, без усилий. — Вы собираете вещи и уезжаете. До завтрашнего утра. Если завтра в восемь утра вы ещё здесь, я меняю замки.
— Ты не имеешь права! — вскинулась Ольга. — Мы здесь живём! Это нарушение…
— Чего?
— Нарушение наших прав! Мы можем в полицию обратиться!
— Обращайтесь, — сказала Лидия Николаевна. — Мне будет только проще. Они приедут, увидят, что вы живёте в чужом доме без документов, без договора аренды. Посмотрим, чьи права нарушены.
Сергей открыл рот и закрыл. Потом снова открыл.
— Слушай, Лид, — начал он другим тоном. Мягче. — Ты пойми, мы же не просто так. Мы тут за домом смотрели. Яблоки собирали, чтобы не пропали. Я крышу посмотрел, там угол правый, похоже, течёт. Надо ремонтировать. Я мастера знаю, он недорого возьмёт, тысяч тридцать от силы…
— Нет.
— Что «нет»?
— Нет ничего. Ни тридцати тысяч. Ни разговоров про крышу. Ни«смотрели за домом». Вы здесь жили за мой счёт, продавали мои яблоки и собирались зимовать. Это не забота о доме. Это другое.
— Ты чёрствая, — сказала Ольга тихо. Это был последний аргумент, финальный. — Я всегда знала, что ты такая. Мама говорила.
— Что мама говорила?
— Что ты себе на уме. Что своя рубашка…
— Оля, — перебила Лидия Николаевна. Она взяла сумку и поставила у стены. Спокойно, как будто они разговаривали о погоде. — Завтра в восемь. До этого времени можете собираться. Потом я меняю замки.
Она вышла на веранду, спустилась с крыльца и пошла к яблоням.
***
Она стояла под деревьями минут десять. Просто стояла и смотрела.
Из дома слышались голоса, но она не прислушивалась. Что-то в ней хотело заплакать. Не от обиды, нет. Скорее от усталости. От того, что эта история тянулась с июня, с того телефонного звонка, когда Ольга плакала в трубку про трубы и воду на полу, и Лидия Николаевна, не думая особо долго, сказала: «Приезжайте, конечно». И сама же не поверила, что всё так просто. Но отогнала эту мысль. Захотела поверить. Психология родственных отношений часто устроена именно так: мы верим не потому что нас убедили, а потому что не хочется думать плохо.
Антоновка. Она посмотрела на ветки. Почти голые. Хороший год был, крупные. Она их ещё в июле потрогала, порадовалась. Думала, сделает сок, заготовки. Теперь не из чего.
«Чужие яблоки продают», — крутилось в голове. Свои родственники. Двоюродные, да. Но всё-таки.
Дачная история как дачная история. Таких, наверное, по всей средней полосе каждое лето случается сотни. Родственники на даче, договорённости, которые понимаются по-разному, и в итоге кто-то стоит под своими яблонями и думает: как я вообще сюда дошла?
Она поправила волосы. Вернулась к крыльцу. Поднялась. В доме было тихо.
На кухне она нашла свой чайник. Поставила. Пока грелась вода, открыла шкаф. Там была её посуда, всё на местах, но как-то иначе расставлено, по-чужому. Кружки не там. Тарелки в другом порядке. Это мелочь, конечно. Но мелочи иногда ранят точнее крупного.
Ольга вошла на кухню молча. Встала у стены. Вид у неё был усталый, немного потерянный, такой, который бывает после того, как кончились все аргументы.
— Лид, — сказала она. Тихо. Уже без той прежней уверенности. — Нам правда некуда.
— Это неправда, — сказала Лидия Николаевна. Не грубо. Просто.
— Лид…
— Завтра в восемь, Оля.
***
Она уехала в тот же вечер. Возвращаясь на электричке, смотрела в окно. Леса, дачи, огороды, снова леса. Одна женщина напротив вязала что-то синее. Мужчина в углу спал, прислонившись к стеклу.
Лидия Николаевна думала о том, что ей пятьдесят восемь лет и у неё никогда не было в жизни момента, когда она вот так открыто говорила Ольге «нет». Не «ну ладно, может, поговорим», не «я подумаю», а просто «нет». Странно. Получилось легко. Легче, чем она ожидала.
Она позвонила Виктору Степановичу. Сосед, шестьдесят пять, крепкий, с инструментами всегда наготове. Он жил через два участка, помогал ей по хозяйству третий год подряд. Порядочный человек, из тех немногих, про кого это слово не звучит старомодно.
— Виктор Степанович, добрый вечер. Это Лидия Николаевна.
— Здравствуйте, здравствуйте. Случилось что?
— Случилось, — сказала она. — Вы завтра с утра могли бы замок сменить? Я привезу новый. Часов в восемь, может, раньше?
Небольшая пауза.
— Это по поводу ваших гостей?
— Вы знали?
— Ну… видел. Они яблоки несли, ящиками. Я думал, вы попросили.
— Нет, — сказала Лидия Николаевна. — Не просила. Приедем в семь, хорошо?
— Приедем, — сказал он просто.
***
Она не спала особо хорошо. Не от переживаний. Скорее от того странного состояния, когда тело устало, а голова всё перебирает, перебирает. Она думала про Ольгу. Про то, как они были маленькими. Бабушкин огород, малина вдоль забора, Ольга всегда ела больше, чем уносила в ведро. Смеялась, показывала красные руки. Лидия тогда думала: вот она какая, живая, весёлая. Завидовала чуть-чуть этой лёгкости.
Потом взрослая жизнь. Разные города, разные мужья. У Лидии Николаевны муж умер рано, и она одна тянула сына, работала, этот дом досталось ей в итоге от матери. Ольга то звонила, то пропадала. Иногда просила в долг. Иногда не отдавала. Лидия каждый раз думала: ну ладно, своя же. Обманули с квартирой, конечно, это уже другой разговор, это уже осознанное. Но даже сейчас она не могла сказать себе, что Ольга просто плохой человек. Всё сложнее. Люди редко бывают просто плохими.
В шесть утра она встала, выпила чай, собрала сумку. Замок купила ещё накануне вечером, в хозяйственном. Тяжёлый, хороший.
В половине седьмого позвонил Виктор Степанович.
— Лидия Николаевна, я уже у ворот. Ваших нет. Вообще никого нет, тихо.
— Я через двадцать минут буду, — сказала она.
***
Электричка в такую рань почти пустая. Она сидела у окна, смотрела, как светает над лесом. Небо было серым с розовым, красиво, честно говоря. Август кончался, и это чувствовалось даже в воздухе через щель в окне: уже не то тепло, что в июле, чуть суше, чуть острее.
Виктор Степанович ждал у калитки. В рабочей куртке, с инструментом в сумке. Увидел её, кивнул.
— Уехали, — сказал он. Не как вопрос.
— Ещё не знаю, — сказала она. Они прошли по дорожке.
Дом стоял тихий. Дверь заперта, но на старый ключ. Она открыла.
Первое, что бросилось в нос, это запах. Чужой. Не плохой даже, просто не её. Еда, немного закрытого пространства, какой-то крем или мыло. Она прошла в комнату.
Вещей не было. Их вещи, те, что привезли с собой, исчезли. Постельное бельё сняли, халат Ольгин пропал. Сергеевы кроссовки, которые стояли у порога, тоже нет.
Ящики из угла, пустые и полные, все ушли вместе с ними. Яблок не осталось ни одного.
Наливка. Она сразу посмотрела на подоконник.
Пусто.
Виктор Степанович встал рядом, не говорил ничего. Просто стоял.
— И сапоги взяли, — сказала Лидия Николаевна. Резиновые, зелёные, хорошие. Стояли в прихожей. Теперь там было только пятно от них на полу.
— Давно купленные?
— Прошлой осенью. Один раз надела.
Он покачал головой.
На столе осталась скатерть. Чистой её назвать было нельзя: жирные пятна, разводы от кружек. Скатерть была её, льняная, в синюю полосу. Она её берегла. Мусорное ведро на кухне переполнено. Кто-то не удосужился вынести.
Лидия Николаевна открыла окна. Сразу, одно за другим, в каждой комнате. Утренний воздух пошёл через дом, прохладный, пахнущий травой и немного яблоками с улицы. Она стояла у окна в спальне и дышала.
Потом вернулась в прихожую.
— Давайте замок, — сказал Виктор Степанович.
***
Он менял замок минут двадцать. Лидия Николаевна тем временем вынесла мусор, смяла скатерть и бросила в стирку, протёрла стол. Открытые окна уже начинали своё дело, и запах потихоньку уходил. Она любила этот дом. Любила каждую доску в полу, каждую трещину в печи. Мать тут жила, потом она сама каждое лето. Тут было её пространство, и сейчас оно казалось немного чужим, но она знала, что это пройдёт. Нужно просто время.
Яблони стояли почти голые. Она вышла на участок, обошла деревья. Нашла несколько яблок, что упали в траву и которые не подобрали. Не взяли, видно, побитые, некондиция. Она их подняла и положила в миску. Пять яблок. Из всего урожая.
«Дачная история», — подумала она. Вот она, дачная история. Не кино, не чужой рассказ. Своя.
Виктор Степанович закончил с замком, попробовал ключ, закрыл, открыл.
— Держит хорошо, — сказал он. — Этот не подберёшь просто так.
— Спасибо вам.
— Да что там. Чай поставите?
***
Они сидели на веранде. Старый стол, старые стулья, кружки её обычные. Чайник гудел на кухне. Сентябрь ещё не наступил, но сидеть на улице уже было с курткой. Виктор Степанович держал кружку двумя руками. Молчал.
— Много яблок взяли? — спросил он потом.
— Почти всё, — сказала Лидия Николаевна. — С трёх деревьев точно всё. С четвёртого, думаю, тоже. Антоновка, крупная в этом году.
— Жалко.
— Жалко, — согласилась она. — Но вот что думаю. Они ушли сами. Я не звонила полицию, не устраивала ничего. Просто сказала, и они ушли. Значит, понимали, что не правы.
— Или испугались последствий.
— Может, и так. Разница есть?
Он подумал.
— Наверное, нет.
Она посмотрела на участок. Яблони, смородина вдоль дорожки, малина, которую надо было подвязать ещё в июле, но она не успела. Всё её. Всё на месте. Наливку жалко. Яблоки жалко. Сапоги, честно говоря, тоже. Но они уехали. Она не должна теперь никого «спасать», не должна отвечать на звонки про крышу, которая якобы течёт, не должна вникать в чужой кредит, который на самом деле её не касается. Это облегчение было реальным. Физическим, почти телесным.
— Виктор Степанович, — сказала она. — Вы слышали что-нибудь про доверчивость и предательство? Ну вот в таком смысле. Что человек доверяет, его обманывают, и потом всё время думаешь: а сам виноват?
Он помолчал. Отпил чай.
— Слышал такое. Только это неправильная мысль. Ваша вина тут одна: вы им разрешили. Но вы разрешили из хорошего. Это не то же самое, что вы сами что-то плохое сделали.
— Я это понимаю, — сказала она. — Головой понимаю.
— А вот тут, — он постучал по груди, — немного времени надо.
— Немного, — согласилась она.
Чайник закипел. Она встала, принесла его на веранду, долила кружки. Потом снова посмотрела на яблони.
— Знаете, что странно, — сказала она. — Мне сейчас больнее не то, что яблоки взяли. Мне больнее, что они вот так. Что Оля… она ведь могла просто попросить. Честно. Сказать: у нас трудно, можно мы поживём и будем тебе за это помогать. Я бы, может, согласилась. Не знаю. Но она не попросила, она придумала. И это хуже.
— Это всегда хуже, — сказал Виктор Степанович. — Когда люди не умеют просто сказать.
— Или не хотят. Потому что боятся, что откажут.
— Ну и правильно, что боятся. Вы бы отказали.
Лидия Николаевна усмехнулась.
— Может, и отказала бы. Теперь уже не узнать.
***
Она осталась на даче до вечера. Прибрала, перемыла всю посуду, несмотря на то, что видимых следов не было. Просто хотелось. Перестелила кровать своим бельём, белым, в мелкую полоску. Подвязала малину, наконец. Сходила на огород, сняла последние помидоры. Полила теплицу.
К вечеру усталость была хорошей, рабочей. Такой, когда ложишься и сразу засыпаешь.
Перед отъездом она ещё раз прошла по участку. Встала у антоновки. Та одна яблоня у забора, про которую говорил Сергей в то утро, стояла нетронутой. Он, видимо, не успел. Или забыл. Яблоки висели плотно, крупные, зелёные с румянцем.
Она сорвала одно. Укусила прямо тут, без ничего. Кисло-сладкое, сочное. Антоновка в конце августа, нет ничего лучше.
В электричке она достала телефон и написала подруге Вере. Они дружили с институтских времён, уже лет тридцать пять. Вера жила в Петербурге, но приезжала каждое лето.
«Вер, звони когда сможешь. Есть рассказ. Длинный».
Вера ответила через минуту: «Завтра с утра. Всё хорошо?»
«В целом да», — написала Лидия Николаевна. Подумала и добавила: «Яблоки только жалко».
***
Вера позвонила на следующее утро, ровно в девять. Лидия Николаевна ещё пила кофе, сидела у окна своей городской квартиры. Хорошая квартира, трёхкомнатная, давно обжитая. Тут было по-другому, чем на даче. Тут была другая тишина.
— Ну рассказывай, — сказала Вера. Голос у неё всегда был такой, как будто она уже готова принять любую историю без осуждения. Это редкое качество в людях.
Лидия Николаевна рассказала. Всё, по порядку. Ольгин звонок в июне, разрешение, приезд во вторник, разговор под окном, скандал, ультиматум. Пустой дом, яблоки, сапоги, наливка. Замок с Виктором Степановичем. Чай на веранде.
Вера слушала и не перебивала. Только один раз выдохнула в трубку.
— Сапоги, — сказала она, когда Лидия Николаевна закончила. — Сапоги это отдельная история. Зачем им были нужны твои резиновые сапоги?
— Не знаю, — засмеялась Лидия Николаевна. Первый раз за всё это время засмеялась по-настоящему. — Может, в качестве компенсации за моральный ущерб.
— Ущерб им, значит. Они у тебя жили, яблоки продавали, наливку пили, а ты ещё и должна.
— Ну, примерно так они и считают.
— Лид, — сказала Вера. — Ты молодец. Серьёзно. Я знаю, как тебе с Олей тяжело. Ты всю жизнь её тянула в том или ином виде.
— Не тянула, — сказала Лидия Николаевна. Потом подумала. — Ну, может, немного. Но это же не обязанность, правда? Это когда хочешь. А когда не хочешь, это тоже нормально.
— Абсолютно нормально.
— Мне только одно интересно. Как они это себе объяснили. Внутри. Ну вот ты понимаешь, о чём я? Они же не думали: «Мы воруем». Они думали что-то другое. Что они имеют право. Что Лида не обеднеет. Что это не воровство, а вот такая вот семейная помощь в обратную сторону.
— Именно так, — сказала Вера. — Они придумали себе историю, в которой они не виноватые, а просто немного пользуются ситуацией. Таких людей много.
— Это как выгнать родню, — сказала Лидия Николаевна, — и потом самому не знать, радоваться или нет.
— И как? Ты радуешься или нет?
Лидия Николаевна посмотрела в окно. Двор, деревья, соседский кот, который шёл по забору с таким видом, будто всё в порядке вещей.
— Я не радуюсь, — сказала она честно. — Но мне легче. Это разные вещи.
— Разные, — согласилась Вера. — Лид, они ещё позвонят, как думаешь?
— Не знаю, — сказала Лидия Николаевна.
Она правда не знала. И не думала сейчас об этом. Кофе остывал, кот дошёл до края забора и спрыгнул куда-то вниз. Утро было обычным, тихим, своим.
***
Прошла неделя. Она ездила на дачу дважды, оба раза спокойно. Прибиралась, готовила заготовки из остатков, которые всё-таки нашлись. Под старой грушей обнаружилось столько паданок, что она наварила целый таз джема. Приятная работа, медленная.
Виктор Степанович заходил однажды, принёс новые гвозди и починил прохудившуюся доску на веранде. Они снова пили чай. Уже без разговоров про родственников, просто так. Про погоду, про то, что зима, говорят, будет снежная. Про малину, которую надо в следующем году проредить.
Это тоже было своё. И это было хорошо.
Про крышу она посмотрела сама. Обошла дом, подняла голову. Никакого текущего угла не нашла. Сергей, конечно, придумал. Тридцать тысяч на несуществующий ремонт. Она ещё раз прошлась по периметру, постучала там и тут. Нет, всё держалось нормально. Крыша была хорошая, её дядя делал, с запасом.
В четверг вечером пришла эсэмэска. Незнакомый номер, но текст сразу объяснил всё.
«Лида, это Серёжа. Телефон сменил. Ты извини, мы так ушли. Просто обстоятельства. Ты понимаешь».
Она прочитала. Перечитала. Убрала телефон в карман.
Не ответила.
Не в тот вечер. И не на следующий день. Потом забыла про эсэмэску, занялась джемом, потом подвязкой смородины, потом звонком сыну, который жил в другом городе и звонил нечасто, но всегда в нужный момент. Она рассказала ему. Коротко. Он выругался тихо, не при ней, в сторону.
— Мам, ты правильно сделала.
— Наверное, — сказала она.
— Точно.
Она не стала спорить.
***
Сентябрь пришёл тихо. Так бывает в этих местах: не сразу, не рывком, а постепенно. Сначала одно дерево пожелтело, потом другое. Утром туман стал гуще. Вечера раньше темнели.
Лидия Николаевна любила этот переход. Она вообще любила осень больше, чем лето. Лето всегда казалось ей немного требовательным: надо успеть, надо сделать, надо съездить. Осень ничего не требовала. Просто давала время.
Она сидела на веранде. Пила чай. Последние яблоки с той самой яблони у забора лежали в миске рядом. Она их не продала, конечно. Часть отдала соседке, часть оставила себе. Остальное пустит на сок, если дойдут руки.
Телефон лежал на столе. Молчал. Неделя прошла с той эсэмэски, потом ещё неделя. Ни звонка, ни письма. Тихо.
Она думала иногда: позвонят ещё? Ольга не из тех, кто умеет надолго замолкать. У неё всегда была какая-то история, какая-то просьба, какая-то причина быть на связи. Может, позвонит зимой. Может, скажет, что замёрзли, что съёмное жильё дорогое, что не знают, куда. Может, придумает что-то новое.
Лидия Николаевна этого не знала. И замечала, что не старается угадать.
***
Вечером позвонила Вера. Не по делу, просто так.
— Как ты?
— Нормально, — сказала Лидия Николаевна. — Сижу на веранде. Яблоко ем.
— С той яблони?
— С той.
— Вкусное?
— Очень.
Вера помолчала немного, потом:
— Лид, ты не жалеешь?
— О чём именно?
— Ну, обо всём. Что так получилось. Что с Ольгой, что яблоки…
Лидия Николаевна посмотрела на участок. Пустые деревья, жёлтая трава, забор, за которым начинался лес. Её забор. Её лес, в некотором смысле. Её осень.
— Яблок жалко, — сказала она. — И наливку жалко. Три года делала.
— А Ольгу?
— Вер, — сказала Лидия Николаевна. — Ты знаешь, что странно? Мне не жалко того, что было последние месяцы. Мне жалко то, что было раньше. Когда мы маленькими были. Малина у бабушки, помнишь, я рассказывала? Вот того жалко. А этого нет.
— Понятно, — сказала Вера тихо.
— Ты приедешь в этот год ещё?
— В октябре, наверное. Если пустишь.
— Пущу, — сказала Лидия Николаевна. — Только без претензий на яблоки. Их уже нет.
— Договорились, — засмеялась Вера. — До октября тогда.
— До октября.
Она убрала телефон. Взяла яблоко. Надкусила.
Осень пахла так, как должна пахнуть осень, травой и чем-то сладким, чуть горьким, своим.
На участке тихо. Новый замок блестел на двери. Сапог у порога больше не было, только пятно на полу, которое она ещё забыла отмыть. Ладно. Завтра.
Кружка тёплая. Яблоко кислое и сочное. Вечер длинный.
Телефон молчит.
