— Ты уверена, что ей это надо? — спросил Борис, когда мы выгружали из машины первую партию плитки.
— Она сама сказала: делайте как вам удобно, я уже старая, мне всё равно, — ответила я. — Но нам же не всё равно. Мы хотим, чтобы ей было хорошо.
Он промолчал. Это было его обычное состояние перед разговором с матерью.
Плитка была красивая. Светло-серая, с едва заметной текстурой под бетон, я сама её выбирала три вечера подряд, листала каталоги, смотрела фото скандинавских интерьеров. Галина Петровна тогда сидела рядом на диване, смотрела на экран моего телефона и говорила: «Ой, светленько. Ой, хорошо. Вы же лучше знаете, Алисочка». Борис стоял у окна и пил чай. Я думала, что мы все трое заодно.
Это была его идея, если честно. Не ремонт как таковой, а именно этот масштаб. Я предлагала покрасить стены, поменять шторы, купить новый диван. Он сказал: «Нет, мам так долго жила в этой берлоге, пора сделать нормально». Берлога, это слово меня тогда немного кольнуло, потому что берлога была домом его детства. Его собственным домом, где он вырос. Но я промолчала.
Квартира была трёхкомнатная, на четвёртом этаже хрущёвки, в тихом районе с липами вдоль улицы. Галина Петровна прожила там сорок лет. Сначала с мужем, потом с маленьким Борей, потом одна. Муж её, Николай Степанович, умер двенадцать лет назад, я его не застала. Знаю только по фотографиям на стене, по рассказам и по запаху той квартиры. Да, у неё был запах. Я не могу его точно описать, это что-то среднее между старым деревом, нафталином и тем особым запахом, который бывает в домах, где долго живут одни и те же люди. Не неприятный, просто очень густой и очень чужой для меня.
Линолеум в кухне был коричневый, с узором под паркет, местами протёртый до основы. На нём были видны следы от ножек стола. Четыре чёткие вмятины. Борис сказал рабочим: «Выносите всё». Я смотрела, как они тащат этот линолеум скрученным рулоном, и думала: вот оно, освобождение. Светлая плитка, белые стены, деревянные полки. Новая жизнь для пожилого человека.
Галина Петровна уехала к сестре в Тулу на три недели. Так мы договорились. Она упаковала чемодан, Борис отвёз её на вокзал, а мы начали. Наняли бригаду, хорошую, не самую дешёвую. Я сама контролировала каждый этап, потому что у Бориса работа и потому что мне, если честно, это нравилось. Я косметолог, у меня свой маленький кабинет, и я привыкла превращать одно состояние в другое. Кожа до и кожа после. Пространство до и пространство после. Это не так уж и отличается, если думать про это правильно.
На второй неделе рабочие вскрыли полы в гостиной и нашли под досками старый журнал. Советский, с женщиной на обложке. Я подержала его в руках и положила в сторону, на подоконник. Потом забыла про него, и его выбросили вместе с мусором. Я вспомнила об этом значительно позже.
— Боря, может, позвоним маме, покажем фото? — предложила я в конце первой недели.
— Не надо. Она расстроится, что всё разобрано. Пусть уж сразу готовое увидит.
— Ты уверен?
— Алис, ну ты же видишь, как будет красиво. Она обрадуется.
Я видела. Стены были выровнены, побелены под покраску. Пахло штукатуркой и свежим деревом. Старые обои сорвали в первый же день, под ними оказалось три слоя предыдущих. Один слой был в голубой цветочек, очень старый, рассыпающийся, Борис сказал, что такие клеили в семидесятых. Он провёл пальцем по этому цветочку и ничего не сказал. Просто провёл и отвернулся.
На третьей неделе я приезжала каждый день. Мой кабинет работал как обычно, с девяти до шести, а потом я ехала на квартиру. Смотрела, как кладут плитку, как монтируют встроенные полки, как клеят новые обои. Я выбрала светлые, почти белые, с очень тонким рисунком. Ненавязчивые. Рабочие работали хорошо, бригадир Виктор был немногословный мужик лет пятидесяти, он делал всё точно и чисто. Я привозила им термос с кофе по утрам. Мне казалось, мы делаем что-то правильное.
Борис приезжал реже. Он платил по счетам, привозил материалы, один раз помог занести ванну. Но в целом это стало моим проектом. Я так не думала тогда, но сейчас понимаю, что да. Моим. А значит, ответственность тоже стала моей.
За неделю до окончания позвонила Галина Петровна. Я была в кабинете, делала клиентке пилинг, и просто передала трубку Борису. Он вышел в коридор. Вернулся минут через десять. Лицо у него было такое, будто он что-то разбил и ещё не решил, говорить об этом или нет.
— Что? — спросила я.
— Мама хочет приехать. Посмотреть, как там.
— Ну и хорошо. Пусть приедет, ещё пять дней и будет готово почти всё.
— Она сказала, что соскучилась по дому.
— Понятно, — сказала я и вернулась к клиентке.
Она приехала в четверг. Позвонила в дверь, хотя у неё были ключи. Я открыла. Галина Петровна стояла на пороге с дорожной сумкой, в синем пальто, с аккуратно уложенными волосами. Она посмотрела мимо меня в коридор и что-то изменилось в её лице. Не резко. Просто что-то ушло.
— Ну вот, — сказала она. — Вот как.
— Нравится? — спросила я. — Мы почти закончили. Вот здесь ещё будет полка, и в кухне осталось доделать карниз.
Она прошла. Медленно, как по чужому месту. Зашла в гостиную, постояла. Зашла на кухню. Тронула рукой новую белую столешницу. Потом зашла в свою комнату. Там ещё стояли её вещи, мы не трогали личные вещи, только стены покрасили и поменяли пол. Она открыла шкаф, закрыла. Молчала.
— Галина Петровна, — сказала я, — мы старались. Правда. Здесь теперь так светло будет. И тепло, мы поменяли батареи заодно.
Она обернулась.
— Где диван?
— Какой?
— Мой диван. Коричневый. Который стоял здесь.
— Мы его вывезли. Он был старый, пружины сломаны. Купили новый, он на следующей неделе придёт. Хороший, с ортопедическим матрасом.
— Вы его выбросили.
— Мы его сдали на утилизацию. Галина Петровна, он уже не подлежал…
— Где полки с книгами?
Я не сразу нашлась что ответить. Полки с книгами. Мы поставили новые, встроенные, белые. Книги стояли на них же, мы их перенесли. Но старые деревянные полки, тёмные, с завитушками, мы убрали. Потому что они не вписывались. Потому что это был шаблонный совковый гарнитур, который пылился и скрипел.
— Книги здесь, — сказала я и показала на белые полки.
Она посмотрела. Потом сказала очень тихо:
— Это не мои полки.
— Галина Петровна, новые лучше. Они вместительнее, крепче, их легче мыть.
— Эти полки Коля собирал. Сам. Своими руками.
Коля. Николай Степанович. Её муж.
Я замолчала. Борис стоял в дверях комнаты и смотрел в пол.
— Мама, — начал он.
— Нет, — сказала она. — Нет. Вы не спрашивали. Ни о полках, ни о диване. Вы сказали: сделаем хорошо. Вы сделали. Только это не моё. Это вообще не моё. Я сюда зашла и не знаю, где я.
— Ты дома, — сказал Борис.
— Нет. Мой дом был другим.
Потом она говорила долго. Я бы не назвала это скандалом в привычном смысле, она не кричала сначала. Она говорила ровно и как-то страшно спокойно. Говорила, что они с Колей клеили эти голубые обои в восемьдесят первом году, что у неё до сих пор было бы фото, если бы она знала, что их снесут. Говорила, что линолеум ей дал брат, он тогда работал на заводе и достал по блату. Говорила, что на том диване она читала Борису книжки на ночь, и что когда Коля болел, последний год, он лежал на этом диване, и она сидела рядом. Говорила, что это не просто вещи.
Борис слушал и бледнел.
— Мама, я не подумал, — сказал он. — Прости.
— Не подумал, — повторила она. — Тридцать пять лет, и не подумал.
— Мы хотели как лучше.
— Вы хотели как вам красиво.
Вот тут я вмешалась. Я знаю, что не стоило. Но у меня внутри что-то сжалось и раскрутилось одновременно.
— Галина Петровна, мы потратили деньги. И время. И силы. Это был подарок. Мы не обязаны были это делать.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Вас никто не просил.
— Вы согласились.
— Я сказала: делайте как знаете. Я думала, вы спросите. Я думала, вы покажете. Я думала, вы зайдёте и скажете: мама, вот этот диван нравится вам, этот? Вы не спросили.
— Мы показывали плитку.
— Плитку. Показывали плитку. А про полки не спросили. Про диван не спросили. Про обои в цветочек не спросили.
Борис положил руку мне на плечо. Я не знала тогда, это было «успокойся» или «не надо», или что-то третье. Я замолчала.
Галина Петровна прошлась ещё раз по квартире. Тихо, сама с собой. Потом остановилась в коридоре и сказала:
— Я хочу, чтобы вы всё вернули как было.
— Галина Петровна, это невозможно, — сказал Борис. — Там уже новая стяжка, новые трубы…
— Обои. Хочу другие обои. И мебель. И эти ваши полки вынести.
— Мама.
— Вы осквернили это место. Вы взяли то, что здесь жило, и выбросили. Тут Колина жизнь была. Наша жизнь. Ваше детство. И вы всё выбросили на помойку.
Борис сел. Прямо на пол, у стены, как мальчишка. Я такого от него никогда раньше не видела.
— Прости, — сказал он. — Мам, прости.
— Я подумаю, — сказала она и взяла сумку. — Я остановлюсь пока у Зины.
Зина, это была её подруга, жившая через два квартала. Галина Петровна ушла, не попрощавшись со мной. Только с Борисом. Только кивнула ему.
Мы ехали домой молча. Долго молча. Потом Борис сказал:
— Наверное, надо было спросить.
— Она согласилась, — ответила я.
— Согласилась на что? Она не знала, что мы выбросим папины полки.
— Борь, мы не знали, что они папины. Ты сам сказал: выносите всё.
— Я сказал.
— Ты сказал.
Он снова замолчал. Я смотрела в окно. Мы проехали мимо магазина, мимо детской площадки, мимо ларька с цветами. Обычный вечер в обычном городе, а у меня внутри было что-то такое, чему я не могла дать название. Не злость, не обида. Что-то плоское и тяжёлое.
Дома Борис лёг, не ужиная. Я сидела на кухне и листала в телефоне фотографии ремонта. Вот плитка в прихожей. Вот новые окна. Вот белые полки с её же книгами, расставленными аккуратно, по высоте. Красиво. Честно, красиво.
Я отложила телефон и подумала: а мы спросили, как она хочет расставить книги? Нет. Мы расставили сами.
На следующий день я поехала на квартиру. Виктор с бригадой уже был там, они доделывали карниз в кухне. Позвонила Борису, он не ответил. Работа, наверное. Я выпила кофе прямо там, на новой кухне, на белом табурете. Пахло краской и деревом. Хороший запах, честный.
В дверь постучали. Я пошла открывать и застыла.
Замок не открывался.
Я потянула ручку ещё раз. Ключ входил, но не проворачивался. Я постояла, подёргала ещё. Потом поняла: замок сменён.
С той стороны была возня. Потом голоса. Я постучала. Потом громче.
— Кто там? — спросил незнакомый мужской голос.
— Я Алиса. Здесь бригада работает, откройте.
Пауза. Потом дверь открылась. Мужик, незнакомый, лет сорока пяти, в рабочей куртке, посмотрел на меня без особого интереса.
— Хозяйка сказала никого не пускать.
— Хозяйка? — переспросила я.
— Галина Петровна.
Я ничего не ответила. За его спиной был виден коридор. Та самая светлая плитка. И на ней, прямо на ней, два человека тащили что-то тёмное и громоздкое. Это был шкаф. Старый, деревянный, с облупившимся лаком. Они тащили его по плитке, и я слышала звук. Тот самый звук, который бывает, когда тяжёлое твёрдое тянут по гладкому. Такой скрип и царапание одновременно.
Виктор стоял рядом со мной. Он вышел в коридор и встал за моей спиной.
— Это что происходит? — спросил он.
— Работаем, — сказал мужик.
— Мы ещё не сдали объект.
— Хозяйка распорядилась.
Виктор посмотрел на меня. Я посмотрела на Виктора. Там, в глубине квартиры, что-то упало и загудело по полу.
— Моим ребятам тоже нельзя войти? — спросил Виктор.
— Нет, — сказал мужик. — Хозяйка сказала.
Я достала телефон и позвонила Борису. Он ответил сразу, будто ждал.
— Боря, она сменила замок.
Долгая пауза.
— Я знаю.
— Ты знаешь?
— Она позвонила утром. Сказала, что вызвала своих людей. Что вернёт, как было.
— И ты мне не сказал?
— Алис…
— Боря. Ответь мне. Ты мне не сказал?
— Я не знал, как. Я думал, ты уже поехала.
— Я уже поехала. Я стою у двери. Твои ребята занесли шкаф и царапают нашу плитку.
Пауза опять. Потом Борис сказал тихо:
— Это её плитка.
Я отвела телефон от уха и посмотрела на него, как на предмет. Потом снова поднесла.
— Понятно, — сказала я.
— Алис.
— Нет, всё. Приедешь, поговорим.
Виктор отозвал своих ребят. Они вышли из квартиры один за другим, молча. Профессиональные люди, они видели, наверное, всякое. Собрали инструменты. Виктор подошёл ко мне и сказал:
— За работу расчёт по договору. Объект не принят.
— Я знаю, Виктор. Спасибо. Мы с вами рассчитаемся.
— Я понимаю. Бывает.
Он ушёл. Я постояла ещё минуту у двери. Изнутри слышались голоса, движение, опять этот звук, царапанье по плитке. Потом открылась дверь, и в проёме появилась Галина Петровна. В том же синем пальто. Она посмотрела на меня.
— Алиса, — сказала она. — Я вернула свой дух.
Я не ответила ничего. Просто смотрела на неё.
— Ты обиделась, — сказала она. Не спросила, констатировала.
— Нет, — сказала я.
— Борис придёт?
— Не знаю.
— Передай ему, что я его жду. Что я на него не сержусь. Что он мой сын.
Я кивнула. Развернулась и пошла к лестнице. Не к лифту, к лестнице. Мне нужно было идти и не стоять. Четыре пролёта вниз, и только на улице я остановилась. Там были липы. Те самые, вдоль дороги. На них уже были листья, небольшие, клейкие, весенние. Я смотрела на них и думала: интересно, она вообще видит их из окна? Видит, наверное. Сорок лет видит.
Борис приехал вечером. Я была дома, готовила что-то, не помню что. Он сел за стол и не снял куртку.
— Она позвонила мне в восемь утра, — сказал он. — Сказала, что нашла рабочих. Что они привезут мебель обратно. Я спросил: какую мебель, мам, мы всё сдали. Она сказала: нашла на площадке объявлений. Купила что-то похожее.
— Похожее, — повторила я.
— Старые шкафы. Диван советский. Чьи-то вещи.
— И ты не остановил.
— Алис, я не могу остановить её в её квартире.
— Боря, мы вложили в этот ремонт восемьсот тысяч.
— Я знаю.
— Это половина нашего загородного дома.
— Я знаю.
— И что теперь?
Он снял наконец куртку. Повесил на спинку стула. Посмотрел на меня долго.
— Ничего, — сказал он. — Ничего теперь. Это её дом. Мы не спросили. Мы сделали как хотели мы. Она сделала как хочет она.
— Значит, восемьсот тысяч в никуда.
— Значит, так.
Я выключила плиту. Сели за стол оба, без еды, просто сели.
— Боря, я не жалею о деньгах, — сказала я. — Точнее жалею, но не только. Мне обидно другое. Я три недели туда ездила каждый день. Я выбирала плитку, я контролировала рабочих, я привозила им кофе. Я делала это для неё. Честно делала. А она стоит в дверях и говорит: вернула свой дух. Как будто я этот дух забрала.
— Ты не забирала. Мы не думали об этом.
— Мы думали о ней.
— Мы думали о том, какой должна быть хорошая квартира. Это не одно и то же.
Я посидела с этим. Это было точно сформулировано. Точнее, чем я сама могла бы. Мы думали о том, какой должна быть хорошая квартира. Не о том, какой она должна быть для неё.
— Ладно, — сказала я. — И что теперь? Ты поедешь к ней?
— Завтра.
— Хочешь, чтобы я поехала с тобой?
Он помолчал.
— Нет. Пока нет.
Я кивнула. Это было честно. Мне, в общем, туда и не хотелось.
Борис поехал на следующий день один. Вернулся поздно. Лёг, уснул быстро. Я лежала рядом и слушала его дыхание и думала, что он там увидел. Старые шкафы на новой плитке. Чужой диван в светлой комнате. Свою мать, которая говорит, что теперь хорошо. Я представляла его лицо. Он умеет не показывать, что ему плохо, у него это от детства, наверное.
Утром он сказал только:
— Она довольна.
— Ну и хорошо, — сказала я.
— Алис.
— Боря, я не злюсь. Просто не знаю, как с этим быть дальше.
— Я тоже не знаю.
Мы не говорили об этом несколько дней. Жили обычно. Я принимала клиентов, он ездил на работу. Вечерами ели, смотрели что-нибудь. Раз в два дня Борис звонил матери. Я слышала эти разговоры, они были короткие и нейтральные. Как дела, нормально, поела, поела. Она ни разу не попросила передать привет мне.
Через две недели она позвонила нам сама. Я была дома, Борис взял трубку, поставил на громкую. Это было непривычно для него, обычно он уходил с телефоном в другую комнату.
— Борь, — сказала она, — приедь. Надо поговорить.
— Мам, что случилось?
— Ничего не случилось. Приедь.
— Когда?
— Когда можешь. Но лучше сегодня.
Борис посмотрел на меня. Я пожала плечами: решай сам.
— Хорошо, мам. Вечером.
Он приехал от неё в одиннадцать ночи. Сел на кухне, я принесла ему чай.
— Она хочет продать квартиру, — сказал он.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Говорит, что устала там жить одна. Хочет купить что-нибудь поменьше, ближе к Зине.
— После всего этого?
— Да. Говорит, что теперь там какое-то смешение. Её вещи стоят, а под ними всё чужое. Полы чужие, стены чужые.
— То есть наша плитка мешает.
— Грубо говоря, да.
— Боря. Это за гранью.
— Может быть.
— Нет, не может быть. Это именно за гранью. Сначала мы делаем ремонт, она устраивает скандал, меняет замок, затаскивает хлам. Теперь она продаёт квартиру, потому что там всё чужое. Борь, там новые трубы. Там тёплый пол в ванной.
— Она говорит, что это не её.
— Она говорила, что ей всё равно. Она так и сказала: делайте как знаете, мне всё равно.
— Алис, пожилые люди иногда говорят одно, а имеют в виду другое.
— А мы должны угадывать?
— Наверное, с ней, да.
Я встала. Прошлась по кухне. Потом спросила:
— Боря, ты на чьей стороне?
— Я ни на чьей стороне. Я посередине.
— Так не бывает.
— У меня бывает. Она моя мать. Ты моя жена. Обе правы, обе неправы. Я посередине.
Я долго смотрела на него. Он сидел над чашкой чая, сутулый, усталый. Хороший человек. Правда хороший. Просто он вырос в этом доме и вырос с этой женщиной, и между ними что-то такое, что я никогда не смогу до конца понять.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть продаёт. Это её право.
— Она хочет, чтобы мы помогли.
— С чем?
— С оценкой. С документами. С поиском нового жилья.
Пауза.
— Боря.
— Я знаю, Алис.
— Нет. Я не буду помогать. Это её решение. Пусть сама.
Он не возражал. Это меня, если честно, удивило. Он просто кивнул.
— Ладно.
Квартиру она продала сама. Нашла агента, всё оформила. Мы не участвовали. Борис пару раз съездил подписать что-то, потому что там были какие-то бумаги, которые требовали его присутствия. Но в целом она справилась. Купила однушку в соседнем районе с Зиной, светлую, на третьем этаже. Новый дом, лет десяти. Хорошие окна, современная планировка.
Мы с Борисом в то время занимались своим делом. Загородный дом, который мы планировали давно, вдруг стал реальным. Земля у нас была, Борис купил её ещё до нашей свадьбы. Мы наняли другую бригаду, уже без меня в роли контролёра, Борис взял отпуск и сам ездил на участок. Я помогала с планировкой внутри. Это было странно приятно. Мы делали это для себя, и никто не мог потом сказать, что это не его.
Мы переехали в октябре. Осень была сухой и холодной, липы за городом стояли жёлтые. Первую ночь я почти не спала, просто лежала и слушала тишину. Настоящую, без машин, без соседей сверху, без лифта. Только дерево, ветер и иногда что-то живое в темноте за окном.
Утром Борис сделал кофе и сказал:
— Ну что.
— Что.
— Мы это сделали.
— Сделали, — согласилась я.
Он протянул мне кружку. Мы стояли у большого окна и смотрели на участок, на голые яблони, на деревянный забор, который ещё надо было красить. Где-то там, в городе, Галина Петровна обустраивала свою однушку. Что она туда привезла из старой квартиры, мы не знали. Борис не спрашивал, или спрашивал, но мне не рассказывал. Я не спрашивала его.
Отношения не прекратились одним днём. Они просто истончились, как ткань, которую долго тянут в разные стороны. Борис звонил матери раз в неделю. Иногда реже. Она звонила сама иногда. На мой день рождения прислала сообщение, одно слово: «Поздравляю». Я написала «Спасибо» и больше ничего.
Мы не говорили с ней напрямую три месяца. Потом четыре. Я не вычёркивала её из своей жизни намеренно, просто не звала назад. И она не звала.
Однажды вечером, уже в ноябре, Борис сидел в кресле и читал. Я шила что-то у окна, за окном шёл дождь. Он поднял голову и сказал:
— Она написала мне сегодня.
— Что написала?
— Что в новой квартире что-то не так. Что там нет уюта. Что она не знает, как объяснить. Просто пусто.
— Ей нужно обставить нормально.
— Она написала, что, наверное, этот уют мы оставили у неё в старой квартире вместе с плиткой и полками. А она его прогнала.
Я перестала шить.
— Она это написала?
— Дословно.
— И что ты ответил?
— Ничего пока.
Я смотрела на него. Он смотрел в книгу, не читал. Просто держал.
— Боря, ты хочешь поехать к ней?
— Не знаю. Хочу и не хочу одновременно.
— Это нормально.
— Ты поедешь, если я поеду?
Дождь по стеклу. Яблони за окном, почти голые. Где-то в городе маленькая однушка, в которой женщина шестидесяти семи лет сидит в незнакомом пространстве и чувствует, что чего-то не хватает. Я думала об этом всё время, пока молчала. Думала конкретно, не абстрактно. Что она делает вечером? Смотрит телевизор? Звонит Зине? Стоит у нового окна и смотрит на незнакомый двор?
— Не знаю, — сказала я.
— Честно?
— Честно. Не знаю.
Он кивнул. Снова посмотрел в книгу.
Через несколько дней мне пришло сообщение. Не Борису, мне. Я увидела его утром, ещё в постели, когда только взяла телефон. Номер был знакомый.
«Алиса, я понимаю, что вы старались. Я это понимаю. Но вы не спросили. Вы решили за меня. Это моя жизнь, и вы взяли её и переделали. Я не смогла там жить после этого. Теперь я живу здесь и тоже не могу нормально. Я не знаю, кто виноват. Может, никто. Может, все. Но я хочу, чтобы ты знала, что мне очень одиноко».
Я прочитала. Потом прочитала ещё раз. Борис спал рядом. Я лежала тихо, телефон держала перед собой.
Потом открыла контакт. Нашла нужную кнопку. Телефон спросил, уверена ли я. Я подождала несколько секунд.
Нажала.
