— Анна, сколько можно, — сказал он, не поворачивая головы. — Убери это все. Мне бриться негде.
Анна стояла в дверях с полотенцем через плечо. Она только что вышла из душа и еще не успела высохнуть волосам.
— Твоя полка пустая, Сережа, — ответила она спокойно. — Переставь свои вещи туда, если нужно место у раковины.
— Почему я должен подстраиваться под твои баночки? Это моя квартира тоже теперь. Я имею право стоять там, где мне удобно.
Она молчала секунду, разглядывая его затылок в зеркале.
— Это моя квартира, Сережа, — сказала она тихо. — Ты живешь в ней вместе со мной. Но твое имя не стоит в документах, и это не делает тебя хуже. Просто у каждого свое место. У тебя есть полка.
— Вот. Опять ты за свое. Считаешь копейки, делишь квадратные метры. Жена должна вести хозяйство так, чтобы мужу было удобно, а не наоборот.
Анна вздохнула и отвернулась в сторону кухни. Разговор был знакомым, как старая пластинка, которую она давно выучила наизусть, но которую все равно приходилось слушать снова и снова.
Она поставила чайник и села за стол, глядя в окно. За окном был обычный октябрьский вечер, серый и ровный, каких в этом городе бывает много. Она подумала, что раньше, до Сергея, такие вечера были для нее самыми любимыми. Тишина в квартире, свой распорядок, чашка чая с лимоном перед сном. Никто не спорит с ней о том, куда поставить крем.
Ей было сорок три года. Эту квартиру, двухкомнатную, с окнами во двор, она получила от родителей тринадцать лет назад, когда ей было тридцать. Отец тогда сказал: «Аннушка, живи спокойно, никого не слушай». Она отремонтировала квартиру сама, шаг за шагом, откладывая с зарплаты заведующей аптекой. Меняла обои, потом полы, потом кухонный гарнитур. Каждая деталь в этой квартире была выбрана ею, оплачена ею, и в этом смысле квартира была не просто жильем, а частью ее собственной истории, ее упорства и ее одиночества, которое она когда то приняла как данность и научилась в нем находить покой.
Она была не замужем долгие годы. Сначала были неудачные отношения в двадцать с небольшим, потом развод в тридцать пять с человеком, который так и не смог найти свое место в жизни и требовал от нее постоянной поддержки, материальной и моральной. После того развода она решила, что больше не будет торопиться. Работа, дом, редкие встречи с подругами, вот и весь ее круг. Она привыкла к этому и, как ей казалось, была довольна.
Потом появился Сергей.
Они познакомились на дне рождения общей знакомой. Ему было сорок семь, он работал мастером по ремонту бытовой техники, разведен, детей нет, жил на съемной квартире после того как продал свою долю в родительском доме брату. Он был обходительным, шутил, рассказывал истории, приносил цветы на первых встречах. Анна тогда подумала, что, может быть, ей повезло встретить человека, с которым можно разделить оставшуюся жизнь.
Через полгода ухаживаний они поженились. Сергей переехал к ней, потому что своего жилья у него не было. Тогда ей казалось это естественным. Он говорил, что скоро дела наладятся, что он вложится в квартиру, поможет с ремонтом, будет зарабатывать больше. Она поверила.
Прошло два года. Ремонт так и не начался. Доход Сергея оставался нестабильным, заказы то были, то пропадали неделями. При этом он говорил уверенно и твердо, будто повторял слова своего отца: «Мужчина должен быть хозяином в доме, а жена, женой, которая создает тыл». Только на деле его хозяйская роль сводилась к раздаче указаний, а тыл он использовал, ничего не отдавая взамен.
Чайник засвистел. Анна встала, налила себе чай, вернулась к столу. Сергей вошел в кухню, уже побритый, в свежей рубашке.
— Ты дуешься? — спросил он, доставая из холодильника колбасу.
— Нет, — ответила она. — Просто устала.
— Устала она. Я целый день на объектах, а она устала от того что чашку помыла.
Анна не ответила. Она смотрела в окно и думала о том, как за последние два года привычные слова «устала», «тяжело на душе», «осадок» стали появляться в ее внутреннем словаре все чаще. Раньше она не задумывалась об этих словах. Теперь они были частью каждого ее дня.
История с тапочками случилась спустя месяц.
Анна пришла с работы поздно, потому что в аптеке была ревизия. Она сняла уличную обувь в прихожей и потянулась к своим домашним туфлям, мягким, разношенным, с вышивкой из ромашек, которые она купила еще пять лет назад и очень любила за то, что в них было удобно ходить весь вечер, не чувствуя усталости в ногах.
Туфель не было.
— Сережа, где мои тапочки? — спросила она, заглядывая в комнату.
Он сидел на диване с телефоном в руках.
— Выбросил, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Старье уже, дырявые, стыдно смотреть. Купил новые, вон стоят в коробке.
Анна подошла к коробке. Внутри лежали тапочки из плотного искусственного меха, темно синего цвета, размер явно больше ее собственного.
— Это не моего размера, — сказала она тихо.
— Разносишь. — Он пожал плечами. — Главное, приличные, а не те твои огородные шлепки.
Анна стояла с коробкой в руках и чувствовала, как внутри у нее что то сжимается. Она не стала спорить в тот вечер. Убрала коробку в шкаф, взяла старые тапочки, которые нашла позже в мусорном пакете у двери, отряхнула их, но заметила, что они уже помялись и потеряли форму. Она надела их все равно и весь вечер молчала.
Ей было тяжело объяснить самой себе, почему такая мелочь, простые домашние туфли, вызвала в ней такое неспокойное чувство. Может быть, дело было не в тапочках. Дело было в том, что он не спросил. Не предложил, не посоветовался, просто решил и выбросил ее вещь, будто имел на это полное право.
Она вспомнила слова подруги Ольги, с которой они дружили еще со студенческих лет. «Аня, ты слишком мягкая. Ты позволяешь ему решать за тебя». Тогда Анна отмахнулась от этих слов, сказала, что Сережа просто заботится, просто хочет как лучше. Теперь, глядя на помятые ромашки на своих старых туфлях, она вспоминала эти слова с большей внимательностью.
Шторы в спальне были темно зеленые, с плотной тканью, купленные Анной за год до знакомства с Сергеем. Она выбирала их долго, объездила несколько магазинов, потому что хотела, чтобы в спальне было темно и тихо по утрам, особенно зимой, когда рассвет наступает поздно, а на работу нужно вставать рано.
Сергей невзлюбил эти шторы почти сразу.
— Мрачные они какие то, — говорил он не раз. — Как в склепе живем. И пыль на них вечно, аллергия у меня от этой пыли.
— Я их стираю раз в два месяца, Сережа, — отвечала Анна. — Пыли там не больше, чем на остальных вещах в квартире.
— Все равно надо что то посветлее. У моей мамы всегда были светлые занавески, легкие, воздушные. В доме сразу светлее становится.
Анна терпеливо объясняла, что ей нравится темнота в спальне, что она плохо спит при свете, что эти шторы она выбирала сама и они дороги ей не только практически, но и как память о времени, когда она обустраивала квартиру самостоятельно.
Сергей слушал вполуха. Однажды, вернувшись с работы, она застала его на стремянке с молотком в руках. Он снимал карниз.
— Что ты делаешь? — спросила она, застыв в дверях.
— Меняю. Купил новый карниз, легкие занавески в машине, сейчас принесу. Хватит уже мрак этот терпеть.
Он даже не спросил ее мнения. Анна стояла и смотрела, как ее шторы, ее выбор, ее память о самостоятельно обустроенном доме, снимаются с окна без единого слова согласования.
Она не стала кричать. Она подошла, сняла с его рук штору, аккуратно сложила ее и убрала в шкаф.
— Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Повесь свои занавески. Но эти я не выброшу. Они останутся в шкафу.
— Зачем они тебе, если новые повесим?
— Затем что это мои шторы, Сережа. Купленные на мои деньги. Ты можешь повесить свои, но выбрасывать мои вещи ты права не имеешь.
Он что то проворчал про упрямство и женскую вредность, но занавески повесил свои, светлые, полупрозрачные, сквозь которые по утрам било солнце прямо в глаза. Анна первое время просыпалась от света в шесть утра, лежала с закрытыми глазами и думала о личных границах, о том, как незаметно, шаг за шагом, ее собственное пространство сжимается, будто кто то методично отбирает у нее квадратный метр за квадратным метром.
Сушилка для белья стояла на балконе много лет. Простая раскладная конструкция, металлическая, немного облезшая от времени, но исправно служившая своему делу. Анна развешивала на ней белье после стирки, потому что сушильной машины у нее не было, а сушить вещи в комнатах ей не нравилось, из-за влажности и запаха.
Сергей однажды заявил, что сушилка «портит вид с балкона».
— Кому она мешает, Сережа? Балкон закрытый, соседи ее не видят.
— Мне не нравится, что там висят вещи. Я хочу вечером выйти покурить, а тут белье кругом развешано. Не по хозяйски это.
Тут она усмехнулась про себя. Хозяйство было его любимым словом, но вкладываться в него он не спешил. Она напомнила ему, что за последний год ремонт, который он обещал сделать в первый же месяц после свадьбы, так и не начался. Обои в коридоре по прежнему отклеивались в углу, розетка на кухне искрила при включении чайника, а он все обещал «на днях заняться».
— Не переводи тему, — ответил он резко. — Разговор про сушилку. Убери ее с балкона, повесь вещи на веревку в ванной, там же есть штанга.
— Штанга в ванной маленькая, туда весь объем белья не поместится. И я не понимаю, зачем менять то, что годами работало без проблем.
Он не убрал сушилку сам, но начал складывать на нее какие то свои вещи, коробки с инструментом, которые постепенно накапливались в квартире, хотя своей мастерской или гаража у него не было. Так постепенно балкон, который раньше был удобным местом для сушки белья и хранения заготовок на зиму, превращался в склад его вещей, а Анне приходилось искать место для своих банок с соленьями и рассады в других частях квартиры.
Финансовый вопрос назрел ближе к весне.
Сергей пришел домой оживленный, с блеском в глазах, каким бывает человек, задумавший что то важное для себя.
— Аня, у меня идея, — сказал он, садясь на кухне напротив нее. — Гараж продается недалеко, хороший, кирпичный, с ямой смотровой. Пятнадцать лет буду локти кусать, если упущу такую возможность. Инструмент туда перевезу, мастерскую свою сделаю, начну заказы брать посерьезнее. И машину потом куплю, раз гараж свой будет.
— И сколько нужно? — спросила она осторожно.
— Триста пятьдесят тысяч. У тебя же есть сбережения, я знаю. Дай мне в долг, я верну с процентами через полгода, когда дела пойдут.
Анна отложила вилку и посмотрела на него внимательно.
— У меня есть накопления на непредвиденный случай, Сережа. И на ремонт этой квартиры, который мы так и не начали. Я не готова отдать треть этой суммы под честное слово.
— Под честное слово? Я тебе муж, а не чужой человек с улицы! Ты мне не доверяешь?
— Дело не в доверии. Дело в том, что за два года ты не вложил в наш быт ни рубля. Обои так и не переклеены, кран на кухне течет уже месяц, ты обещал починить и не сделал. А теперь просишь крупную сумму на то, что напрямую тебя касается, а не нашу общую жизнь.
Он вспыхнул.
— Значит, вот как ты считаешь. Копейки считаешь, как бухгалтер твоя проклятая аптека. А между прочим, за коммуналку я не плачу, потому что живу на твоей территории, и это справедливо, между прочим, ты сама эту квартиру получила, я тут вообще на птичьих правах.
Анна встала из-за стола, взяла чайник, налила себе воды. Руки у нее слегка дрожали, но голос оставался ровным.
— Раз ты считаешь себя гостем на птичьих правах, Сережа, тогда, может быть, стоит вести себя соответствующе. Хотя бы платить за свою часть коммунальных услуг. А насчет гаража, извини, я не готова рисковать своими деньгами.
Он хлопнул дверью и ушел курить на лестничную площадку, хотя обычно курил на балконе. Анна осталась одна на кухне, слушая, как капает из крана. Кап. Кап. Кап. Звук, ставший фоном ее жизни за последний месяц, потому что Сергей все обещал позвать мастера или починить сам, но каждый раз находились более важные дела.
Она подумала тогда впервые серьезно о том, что означают слова «муж не уважает жену». Не в смысле громких скандалов или рукоприкладства, ничего подобного между ними не было и она была благодарна судьбе хотя бы за это. Но неуважение проявлялось в другом, в мелких решениях, принятых без нее, в требованиях без взаимности, в постоянном ощущении, что ее мнение стоит меньше, чем его.
Кран на кухне капал уже второй месяц. Каждое утро, включая чайник, Анна слышала этот звук, и он стал для нее символом всех невыполненных обещаний. Сергей несколько раз доставал инструменты, разбирал кран, оставлял детали на столе на пару дней, а потом собирал все обратно, так и не устранив проблему.
— Прокладка нужна другая, у меня такой нет, — говорил он. — В выходные съезжу куплю.
Выходные проходили, прокладка не покупалась. Анна давно перестала напоминать об этом, потому что каждое напоминание превращалось в спор о том, что она слишком придирчива и что «не мужское это дело, следить за краном каждую минуту».
Она стала все больше замечать, как несоответствие между словами Сергея и его поступками растет с каждым месяцем. Он говорил о традиционных ценностях, о роли мужчины как защитника и добытчика, но на деле ни защищал, ни добывал в достаточной мере. Он говорил о хозяйстве, но сам палец о палец не ударил, чтобы это хозяйство поддерживать. Он требовал уважения к себе, но своим поведением уважения не заслуживал.
Анна вспоминала, что сама она никогда не была из тех женщин, кто легко разводится или бросает трудности на полпути. Она выросла в семье, где родители прожили вместе сорок с лишним лет, где развод считался почти позором, чем то из ряда вон выходящим. Мысль о том, что и ее второй брак может закончиться разводом, вызывала в ней тяжелое чувство стыда, будто она снова не справилась, снова выбрала не того человека.
К тому же ей было сорок три. Она понимала, что общественное мнение, особенно среди знакомых старшего поколения, к разводу после сорока относится настороженно. «В ее годы уже не бросаются мужиками», говорили обычно в таких случаях, и эта фраза, которую ей еще предстояло услышать, уже звучала где то в глубине ее сознания, как предупреждение.
Поэтому она терпела. Терпела не потому что не видела проблем, а потому что боялась одиночества больше, чем боялась неуважения. Боялась, что во второй раз она не найдет никого, что придется снова начинать все с начала в возрасте, когда, как ей казалось, шансов остается все меньше. Надеялась, что Сергей изменится, что это временные трудности, что его слова о традиционных ценностях когда нибудь превратятся в реальные поступки.
Но кран все капал, и с каждым днем эта надежда становилась все тоньше.
Кульминация случилась в четверг, в конце апреля.
Анна вернулась с работы позже обычного, потому что нужно было провести инвентаризацию в аптеке. Она устала, ноги гудели, и единственное, о чем она думала по дороге домой, это горячий чай и тишина.
Открыв дверь, она сразу почувствовала, что что то не так. В коридоре, у самого входа, стояли ее этажерка с рассадой помидоров, которую она с любовью выращивала последние три недели для дачи подруги, и несколько ящиков с прошлогодними заготовками, банки с соленьями и вареньем, аккуратно расставленные раньше на лоджии.
— Сережа! — крикнула она, снимая обувь. — Что это значит?
Он вышел из комнаты с довольным видом.
— А, привет. Слушай, я тут решил на лоджии зимнюю резину поставить. Комплект купил сегодня по случаю, дешево отдавали, грех было упускать. Твою рассаду и банки временно в коридор переставил, потом что нибудь придумаем.
Анна замерла, глядя на этажерку, на ящики, на тесный коридор, в котором теперь невозможно было пройти, не задев что нибудь.
— У тебя нет машины, Сережа. Зачем тебе зимняя резина?
— Будет машина, на будущее покупаю. Дешево же было, я же говорю. И вообще, лоджия у нас общая, не только твоя территория для банок с огурцами.
— Это не общая территория, а место, где я храню рассаду и заготовки уже много лет. Верни резину обратно продавцу или найди для нее другое место. Мою рассаду и ящики поставь обратно на лоджию, пожалуйста.
Он скрестил руки на груди, глядя на нее сверху вниз, потому что был выше ее почти на голову, и это физическое превосходство он, кажется, использовал сознательно в такие моменты, чтобы придать своим словам больше веса.
— Нет уж. Я хозяин в доме, я так решил. Жена да убоится мужа своего, слышала такое выражение? Ты должна прислушиваться к мужу, а не устраивать тут допрос каждый раз, когда я что то делаю.
Анна почувствовала, как внутри у нее что то похолодело. Она давно слышала от него подобные фразы, но раньше они звучали скорее как поговорки, брошенные в сердцах. Сейчас в его голосе была твердая уверенность, будто он действительно верил, что имеет право распоряжаться ее жизнью и ее имуществом по одному только праву быть мужчиной в доме.
— Сережа, эта квартира моя. Эта лоджия моя. Я не прошу многого, я прошу вернуть на место мои вещи.
— А я сказал нет, — повторил он и ушел на кухню, будто разговор был окончен.
Анна стояла в коридоре одна, глядя на ящики с банками, на увядающие в непривычной темноте ростки помидоров, которые она выращивала с таким терпением. Она чувствовала себя так, будто из под ног у нее выдернули что то важное, не резину, не лоджию даже, а нечто более глубокое, право голоса в собственном доме.
Она не стала продолжать спор в тот вечер. Легла спать рано, отвернувшись к стене, и долго лежала без сна, слушая ровное дыхание Сергея рядом, который, кажется, уснул почти сразу, будто ничего не произошло, будто он и не заметил, что переступил какую то важную черту.
Утром следующего дня Анна проснулась раньше обычного. Солнце уже пробивалось сквозь новые светлые занавески, которые повесил Сергей взамен ее любимых темно зеленых штор. Она встала, приняла душ, и когда вышла в коридор, застала неожиданную картину.
Сергей стоял у мусорного ведра на кухне, с тем же довольным, немного насмешливым выражением лица, какое было у него вчера в коридоре. В руке он держал ее флакон сыворотки для лица, «Лавандовый эликсир доктора Штерна», дорогое средство, которое она купила себе на день рождения два месяца назад и берегла, используя по капле, потому что сыворотка была из тех приятных мелочей, которые она позволяла себе редко, но с удовольствием.
Он смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда, и медленно, демонстративно, будто разыгрывая какую то сцену для невидимого зрителя, бросил флакон в мусорное ведро.
— Раз ты вчера меня не послушала, — сказал он спокойным, почти вежливым тоном, — так и я не обязан беречь твои баночки. Будем считать, квиты.
Анна стояла и смотрела на ведро. Она не закричала, не заплакала, не бросилась выхватывать флакон обратно. Она просто смотрела, и внутри у нее происходило что то, чему трудно было подобрать слово. Не боль от потери вещи, флакон был всего лишь вещью, сколько бы он ни стоил. Дело было в другом.
Она вдруг очень отчетливо поняла, что Сергей сделал это не в порыве раздражения, не спонтанно. Он ждал утра, ждал, пока она проснется и выйдет из комнаты, чтобы совершить этот жест у нее на глазах. Он хотел увидеть ее реакцию, хотел, чтобы она расстроилась, разозлилась, устроила скандал, потому что это дало бы ему повод почувствовать свою власть над ситуацией, свою способность причинить ей боль и остаться при этом безнаказанным.
Он ждал слез. Ждал криков. А может быть, ждал, что она снова смолчит, как молчала все эти месяцы, проглатывая обиду за обидой.
И вот в этот момент, глядя на его выжидающее, почти торжествующее лицо, Анна почувствовала, как внутри нее что то окончательно оборвалось. Не флакон был причиной. Причиной было осознание, ясное, холодное, не оставляющее места для сомнений, что человек напротив нее целенаправленно причиняет ей неуважение и удовольствие получает именно от ее беспомощности, от того, что она терпит.
Это разрушило в ней последние остатки чувств к нему, те слабые, уже почти истощенные остатки любви и привязанности, которые еще теплились где то на дне ее сердца, несмотря на все предыдущие конфликты.
Она ничего не сказала. Развернулась и пошла в ванную.
В ванной Анна взяла с полки под раковиной пустой мусорный пакет, который держала на всякий случай для использованной упаковки. Руки у нее были твердыми, движения размеренными, будто она выполняла привычную домашнюю работу, а не совершала что то важное.
Она сложила в пакет бритвенный станок Сергея, пену для бритья, его зубную щетку, флакон одеколона, стоявший на его половине полки. Затем прошла в спальню, открыла шкаф и сняла с вешалок его рубашки, брюки, куртку. Сложила аккуратно, без спешки, без злости на лице, хотя внутри у нее все еще звенело от произошедшего утром.
Она достала из ящика комода документы Сергея, паспорт и водительские права, которые он хранил там же, где и она держала свои бумаги. Положила их поверх сложенной одежды.
Из прихожей она забрала его ботинки, кроссовки, зимние сапоги, которые стояли у порога.
Все это она сложила в два больших пакета и один спортивный рюкзак, который нашла на антресоли, оставшийся, кажется, еще с тех времен, когда Сергей только переезжал к ней. Она поставила пакеты и рюкзак у входной двери, ровно, аккуратно, как будто собирала вещи для благотворительной организации, а не для человека, с которым прожила два с лишним года.
Сергей вышел из кухни, услышав звуки в спальне, и, увидев картину у двери, замер.
— Ты что творишь? — спросил он, и в голосе его впервые за все утро прозвучало что то похожее на растерянность.
Анна выпрямилась, посмотрела на него спокойно.
— Собираю твои вещи, Сережа.
— Зачем? Ты с ума сошла? Из за флакона какого то?
— Не из за флакона, — ответила она ровным голосом. — Из за того, что ты сделал этим утром совершенно осознанно. Ты хотел причинить мне боль и получить от этого удовольствие. Я это увидела ясно, впервые за долгое время.
Он подошел ближе, попытался взять ее за руку, но она отступила на шаг.
— Слушай, ну это же просто флакон, я новый куплю, честное слово, схожу сегодня же в магазин, найду точно такой же, или еще лучше.
— Дело не в флаконе.
— Ну это была шутка, глупая шутка, я погорячился, извини. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась неловкой, вымученной. — Мы же семья, Аня. Столько лет вместе. Нельзя же из за одной ссоры все рушить.
Анна стояла у двери, спокойная, ровная, и смотрела на него так, как смотрят на что то знакомое, но уже не имеющее над тобой прежней власти.
— Ты был гостем, Сережа, — сказала она наконец, и голос ее оставался тихим, но твердым. — Гостем в моем доме и в моей жизни. Гости не выбрасывают вещи хозяев. Гости не заставляют хозяев жить по своим правилам, не переставляют их вещи с лоджии, не указывают, какие шторы должны висеть в спальне и какие тапочки носить на ногах. Ты загостился. Собирайся. У тебя есть тридцать минут, чтобы уйти по хорошему. Иначе я вызову участкового.
Сергей стоял, открыв рот, будто хотел возразить, но слова не находились. Он смотрел то на нее, то на пакеты у двери, и в его глазах смешивались недоумение, обида и что то похожее на страх, который бывает у человека, внезапно осознавшего, что земля под ногами уже не такая твердая, как казалось.
— Ты серьезно? — спросил он тихо. — Из за такой ерунды?
— Это не ерунда для меня, — ответила Анна. — Это было последней каплей. Все остальное копилось давно.
Он попытался еще раз, уже более просительным тоном, напомнить ей про их совместные планы, про то, что «все можно наладить», что «он изменится», но Анна уже не слушала эти слова с прежним доверием. Она слышала их не в первый раз, и каждый раз за ними не следовало никаких реальных перемен.
Она отошла на кухню, налила себе воды, и когда вернулась, Сергей уже стоял у двери, одеваясь молча, с выражением человека, которого застали врасплох и который еще не до конца понимает, как реагировать на происходящее.
Через двадцать пять минут он ушел, взяв с собой пакеты и рюкзак. Дверь захлопнулась с обычным, будничным звуком, но для Анны в этом звуке было что то окончательное.
Она осталась одна в квартире, тихой, непривычно пустой. Постояла немного в коридоре, глядя на этажерку с рассадой, которую так и не успела вернуть на лоджию. Потом подошла, взяла этажерку и отнесла ее туда, где ей было место, отодвинула в сторону злополучную зимнюю резину, которую Сергей так и не успел забрать, и поставила рассаду обратно, поближе к свету.
Прошла неделя.
Анна стояла на кухне ранним субботним утром, в тишине, которую она за эти семь дней научилась ценить заново, как ценят что то давно забытое, но всегда дорогое сердцу.
Она жарила оладьи, аккуратно переворачивая их лопаткой, следя, чтобы не подгорели с одной стороны. На плите тихо булькал кофе в турке, запах которого наполнял всю кухню, смешиваясь с ароматом теплого теста.
Кран не капал.
В среду она вызвала мастера из соседней компании по объявлению, простого спокойного мужчину лет пятидесяти, который за сорок минут разобрал старый смеситель, поставил новую прокладку и заменил изношенный картридж. Он сделал это без лишних слов, без обещаний «на днях», просто аккуратно и профессионально выполнил свою работу и уехал, получив оплату. Тишина на кухне стала полной, без этого монотонного звука, который так долго был фоном ее жизни.
Она подошла к холодильнику, достала масло, вернулась к плите. За окном светило нежаркое майское солнце, и Анна поймала себя на мысли, что впервые за долгое время у нее нет ощущения тяжести на душе, того самого осадка, который сопровождал ее последние месяцы жизни с Сергеем.
Она купила новый флакон сыворотки, точно такой же, «Лавандовый эликсир доктора Штерна», и поставила его на пустую полку в ванной, туда, где раньше стояли баночки Сергея с его бритвенными принадлежностями. Полка выглядела просторной, аккуратной, и Анна с удовольствием расставила там свои кремы и сыворотки так, как ей самой было удобно, без необходимости думать о чужом пространстве или чужих требованиях.
Телефон зазвонил в тот момент, когда она снимала первую партию оладий со сковороды. Экран показывал имя «Нина Петровна», мать Сергея.
Анна помедлила секунду, потом взяла трубку.
— Здравствуйте, Нина Петровна.
— Анна, что вы себе позволяете! — голос свекрови сразу зазвучал резко, без предисловий. — Выгнали моего сына на улицу, как последнюю собаку! Он же взрослый мужик, куда ему теперь идти, к друзьям по углам мыкаться?
— Нина Петровна, ваш сын живет сейчас, насколько мне известно, у своего брата. Не на улице.
— Не важно где! Важно, что вы бессердечная баба, вот что важно! В ваши то годы уже пора ценить, что рядом есть мужик, а не капризничать из за каждой мелочи. Другие бы радовались, что вообще замуж вышли в сорок то с лишним лет, а вы…
Анна слушала спокойно, не перебивая, глядя на оладьи, остывающие на тарелке. Она чувствовала, как когда то подобные слова вызвали бы в ней чувство вины, желание оправдаться, объяснить, доказать свою правоту. Сейчас она чувствовала только ровное, почти отстраненное спокойствие.
— Нина Петровна, — сказала она, когда свекровь на секунду замолчала, чтобы перевести дыхание. — Ваш сын взрослый мальчик. Пусть учится жить сам. Всего доброго.
Она нажала на кнопку завершения звонка, не дожидаясь ответа, и через несколько секунд занесла номер свекрови в черный список, спокойным, почти будничным движением пальца, каким обычно удаляют ненужное сообщение или закрывают надоевшее приложение.
Она поставила чайник, разложила оладьи по тарелке, полила их медом, села за стол у окна. За окном было тихо, только где то во дворе перекликались птицы, устраивающие гнезда в старых тополях.
Телефон снова зазвонил. На этот раз это была Ольга, ее давняя подруга.
— Ну как ты там? — спросила Ольга без предисловий, как обычно. — Не передумала?
— Нет, — ответила Анна, отпивая кофе. — Не передумала.
— Свекровь звонила, я слышала от общих знакомых, что она всем рассказывает, какая ты бессердечная.
— Звонила. Я послушала полминуты и в черный список внесла.
Ольга рассмеялась в трубке коротким, одобрительным смехом.
— Молодец. Наконец то. Я тебе давно говорила, что ты слишком мягкая с ним, а ты все терпела.
— Терпела, — согласилась Анна. — Думала, изменится. Думала, стыдно в моем возрасте разводиться второй раз, что люди скажут, что осуждать будут. А потом поняла, что важнее не то, что скажут люди, а то, что происходит у меня внутри каждый день.
— И как теперь?
Анна посмотрела на кухню, залитую утренним светом, на дымящуюся чашку кофе, на тарелку с оладьями, которые она приготовила только для себя и никого больше не спрашивала, нравится ли ему такой рецепт или нет.
— Знаешь, — сказала она, помолчав немного, — я впервые за год выспалась. И знаешь, мне совсем не одиноко. Мне спокойно.
На другом конце провода Ольга помолчала секунду, потом спросила уже более легким тоном:
— Кстати, ты видела нового соседа с четвертого этажа? Симпатичный мужчина, кажется, недавно переехал, вежливый такой, поздоровался со мной вчера в лифте, спросил, не нужна ли помощь донести сумки.
Анна улыбнулась краешком губ, глядя в окно.
— Видела мельком. Не думала об этом пока.
— Ну, время покажет, — сказала Ольга беспечно. — Ты сейчас, главное, отдохни, приди в себя. Остальное само наладится, если должно наладиться.
Они поговорили еще немного о разных мелочах, о работе, о планах на выходные, и когда разговор закончился, Анна отложила телефон и снова посмотрела в окно.
Она подумала о том, что впереди у нее много дел. Нужно решить вопрос с ремонтом, который она теперь могла начать так, как хотела сама, без чужих указаний и без необходимости экономить на своих желаниях ради чужих капризов. Нужно было подумать, стоит ли обращаться к юристу насчет официального развода, хотя, по сути, вопрос этот был уже решен внутри нее самой в то утро, когда она собирала пакеты у двери.
Но эти мысли не вызывали в ней тревоги. Она чувствовала себя человеком, который наконец то может дышать полной грудью после долгого времени, проведенного в тесноте.
Она допила кофе, поставила чашку в раковину, посмотрела на новый флакон сыворотки на полке в ванной, на аккуратно расставленные баночки, занимающие теперь все пространство, какое ей было нужно.
За окном майский день набирал силу, теплый, светлый, полный обычных, негромких звуков обычной жизни. И в этой обычной, негромкой жизни Анна впервые за долгое время чувствовала себя настоящей хозяйкой, не только квартиры, но и собственного дня, собственных решений, собственного покоя.
Она вымыла тарелку, вытерла руки полотенцем и подумала, что впереди у нее еще будет время подумать о многом. Но сегодня, в это тихое субботнее утро, ей хотелось просто посидеть у окна, ничего не решая, ничего никому не доказывая, слушая тишину своего дома.
