— Андрей, мы это уже обсуждали. Я не понимаю, почему ты снова возвращаешься к этому вопросу. Эти убогие шкафы портят весь вид!
Марина стояла посреди кухни, скрестив руки на груди. Её идеальный маникюр сверкнул, когда она нетерпеливо взмахнула рукой в сторону старого, но добротного гарнитура. Андрей тяжело вздохнул и отставил чашку с остывшим чаем. Утро снова не задалось.
— Мариш, я же объяснял. У меня сейчас крупный заказ, но деньги за него будут только через два месяца. Мы не можем просто так взять и выкинуть тридцать тысяч на новую кухню. Эта ещё вполне крепкая.
— Крепкая? — она усмехнулась. — Андрей, это слово из лексикона моей бабушки. Она не крепкая, она старомодная. Я хочу, чтобы в нашем доме было уютно, красиво. Я хочу приглашать подруг и не краснеть за обшарпанные углы. Неужели это так много?
Он провёл рукой по волосам. Ему было сорок пять, и последние пять лет после смерти жены он жил один с двумя детьми. Жил, а не существовал. Работа, дом, уроки, родительские собрания — всё это превратилось в бесконечный круговорот, из которого, казалось, не было выхода. А потом появилась Марина. Яркая, энергичная, она ворвалась в его серую жизнь, как фейерверк, заставив снова почувствовать себя не просто отцом-одиночкой, а мужчиной. Он влюбился быстро, отчаянно, как мальчишка. Свадьбу сыграли скромную, расписались и посидели в ресторане с самыми близкими. И вот уже месяц Марина была его законной женой и хозяйкой в этой трёхкомнатной квартире.
— Я всё понимаю, — примирительно сказал он. — Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо. Давай просто немного подождём. Я закончу проект, и мы сразу закажем всё, что ты хочешь. Белую, глянцевую, как ты и мечтала.
Марина смягчилась, подошла, обняла его за шею. От неё пахло дорогим парфюмом и чем-то сладким, кофейным.
— Прости, я не хотела на тебя давить. Просто я так хочу свить наше гнёздышко. Чтобы всё было по-новому.
В этот момент в кухню, шлёпая босыми ногами, вошла его дочь, четырнадцатилетняя Оля. Тоненькая, с длинной русой косой, она была очень похожа на свою покойную мать.
— Пап, доброе утро. А ты не видел мой альбом для рисования?
— Доброе, солнышко. Кажется, вчера был на журнальном столике в зале.
Оля кивнула и бросила быстрый, немного испуганный взгляд на Марину.
— Доброе утро, — тихо пробормотала она.
— Доброе, — холодно ответила Марина, отстраняясь от Андрея. — И неплохо было бы сначала умываться и причёсываться, а потом выходить к завтраку.
Оля густо покраснела, пробормотала «извините» и скрылась в коридоре. Андрей нахмурился.
— Марин, зачем ты так? Она ребёнок.
— Именно, Андрей. Ребёнок, которого пора приучать к порядку. Иначе из неё вырастет неряха. Не переживай, я просто хочу как лучше.
Вслед за Олей на кухне появился семнадцатилетний Костя. Высокий, хмурый, он с порога окинул Марину неприязненным взглядом.
— Есть чего поесть? — буркнул он, открывая холодильник.
— Яичницу будешь? — спросил Андрей, стараясь разрядить обстановку.
— Давай.
Марина демонстративно отошла к окну. Присутствие детей мужа явно её тяготило. Она не говорила об этом прямо, но это чувствовалось в каждом её жесте, в каждом взгляде. Андрей надеялся, что со временем они привыкнут друг к другу, притрутся. Он так хотел, чтобы его новая семья была счастливой.
После завтрака он ушёл в свою мастерскую — небольшую комнату, которую он оборудовал под столярные работы. Андрей был реставратором мебели, настоящим мастером своего дела. Запахи дерева, лака и морилки всегда его успокаивали. Сейчас он работал над старинным креслом-качалкой, восстанавливая сложный резной узор на подлокотнике. Эта кропотливая работа требовала полного сосредоточения и помогала отвлечься от тяжёлых мыслей.
Он любил Марину. Любил её смех, её энергию, то, как она смотрела на него. Но с каждым днём он всё отчётливее понимал, что мир, в котором жила она, и мир, в котором жили он и его дети, — это две разные вселенные. Марина любила светские вечеринки, модные выставки, дорогие рестораны. Она привыкла к комфорту и восхищению. Его же мир состоял из запаха стружки, школьных проблем Кости, Олиных акварелей, развешанных по стенам, и тихих вечеров с книгой. И ещё — из воспоминаний об Ане, его первой жене.
Он никогда не сравнивал их. Аня была другой. Тихой, домашней, она создавала уют не дорогими вещами, а своей любовью. Их дом был наполнен не глянцевым блеском, а теплом. На полке в мастерской стояла её фотография — улыбающаяся, с охапкой полевых ромашек. Иногда Андрею казалось, что она смотрит на него с укором. «Что ты делаешь, Андрей? Куда ты ведёшь своих детей?»
Вечером, когда он вернулся в квартиру, его ждал новый сюрприз. В коридоре стояли коробки.
— Что это? — спросил он, с удивлением разглядывая аккуратно сложенные вещи.
— Я решила немного разобрать завалы, — бодро ответила Марина, выходя из зала. — Ты не представляешь, сколько хлама у вас накопилось. Вот, например, эта жуткая ваза. И старые журналы. И какие-то детские поделки.
Андрей заглянул в одну из коробок. На самом верху лежала глиняная кривоватая фигурка ёжика, которую Оля слепила в пятом классе. Он помнил, как гордился тогда дочкой.
— Марина, это не хлам, — сказал он как можно спокойнее. — Это наши воспоминания.
— Милый, воспоминания должны быть в сердце, а не собирать пыль по углам. Мы же договорились, что начинаем новую жизнь. А для новой жизни нужно новое пространство, свободное от прошлого.
Она произнесла это с улыбкой, но в её глазах был холодный блеск. Он промолчал, унёс коробки обратно в комнату и поставил ёжика на полку. Он чувствовал, как между ним и Мариной растёт невидимая стена.
Прошла неделя. Напряжение в доме нарастало. Марина всё чаще делала замечания детям. То Костя слишком громко слушает музыку, то Оля опять разлила краску, то они не помыли за собой посуду. Дети, в свою очередь, замкнулись и почти перестали разговаривать в её присутствии. Костя всё чаще пропадал где-то с друзьями, возвращаясь поздно. Оля сидела в своей комнате, рисуя грустные пейзажи. Андрей разрывался между ними, пытаясь быть и любящим мужем, и заботливым отцом.
Однажды вечером он застал Олю в слезах.
— Что случилось, дочка?
Она молча протянула ему свой альбом. На одном из листов был нарисован портрет её матери. Очень похожий, живой.
— Красиво, — сказал Андрей. — У тебя настоящий талант. Почему ты плачешь?
— Марина видела, — прошептала Оля. — Сказала, что не нужно жить прошлым. И что я могла бы нарисовать и её портрет, если хочу сделать приятное папе. Как будто… как будто маму нужно забыть.
Андрей обнял дочь. В груди у него закипала глухая ярость. Он решил, что сегодня же серьёзно поговорит с Мариной.
Он дождался, когда дети лягут спать, и зашёл в их спальню. Марина сидела перед зеркалом, нанося на лицо какой-то крем.
— Нам нужно поговорить, — начал он без предисловий.
— Опять? Андрей, я устала. У меня был тяжёлый день в салоне.
— Почему ты обидела Олю? Зачем ты сказала ей про портрет?
Марина повернулась к нему. Её лицо было спокойным, почти безразличным.
— Я просто высказала своё мнение. Я считаю, что ненормально в её возрасте так цепляться за прошлое. Нужно двигаться дальше. Для её же блага.
— Её мать умерла! — повысил голос Андрей. — Она имеет право помнить её, рисовать её, говорить о ней! Это часть её жизни!
— И эта часть мешает строить новую жизнь! — голос Марины тоже зазвенел. — Я пришла в этот дом, чтобы стать твоей женой, а не надзирателем в музее твоей прошлой семьи! Куда ни посмотри — её фотографии, её вещи, её рецепты на кухне! А теперь ещё и эти бесконечные рисунки! Я так больше не могу!
Она вскочила, её глаза метали молнии. Андрей смотрел на неё и не узнавал. Куда делась та весёлая, лёгкая женщина, в которую он влюбился? Перед ним стояла чужая, злая и эгоистичная особа.
— Я хочу быть хозяйкой в этом доме, — продолжала она, задыхаясь от гнева. — Полноценной хозяйкой! Я хочу всё изменить, сделать по-своему! Но мне мешают. Мне мешают твои дети.
Андрей похолодел. Он почувствовал, к чему она ведёт.
— Что ты хочешь этим сказать?
Марина сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Она подошла к нему вплотную, посмотрела прямо в глаза.
— Андрей, я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Но я хочу нормальную семью. Свою семью. А не жить в общежитии с двумя угрюмыми подростками, которые меня ненавидят.
Она помолчала, давая ему осознать сказанное. А потом произнесла фразу, которая прозвучала как приговор.
— Твои дети от первого брака здесь жить не будут.
Тишина, наступившая после этих слов, казалась оглушительной. Андрей смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Ему показалось, что пол уходит у него из-под ног.
— Что? — переспросил он, хотя прекрасно всё расслышал.
— Ты всё понял, — уже спокойнее сказала Марина. — У них есть бабушка, мать Ани. Они могут пожить у неё. Или можно снять им отдельную квартиру, когда Костя станет совершеннолетним. Есть пансионы, в конце концов. Мы будем им помогать, навещать. Но жить они должны отдельно. Я хочу, чтобы этот дом был нашим. Только нашим.
Она говорила об этом так просто, будто обсуждала покупку новой мебели. Будто речь шла не о его детях, а о тех самых «старых вещах», от которых нужно избавиться, чтобы освободить пространство.
— Ты… ты в своём уме? — прохрипел Андрей. — Отправить собственных детей… к бабушке? В пансион?
— А что в этом такого? — она пожала плечами. — Многие так делают. Это цивилизованный подход. Андрей, ты должен выбрать. Либо мы строим нашу семью, нашу новую жизнь, либо ты продолжаешь жить прошлым со своими детьми. Либо я, либо они.
Она развернулась и легла в постель, демонстративно отвернувшись к стене. Для неё разговор был окончен. Она поставила ультиматум и теперь ждала его решения.
Андрей вышел из спальни и на негнущихся ногах дошёл до кухни. Он налил себе стакан воды, но руки так дрожали, что он расплескал половину. Он сел за тот самый стол, из-за которого они спорили утром. Господи, какая же это была мелочь по сравнению с тем, что произошло сейчас.
Он чувствовал себя предателем. Предателем по отношению к Ане, которой он обещал, что всегда будет заботиться об их детях. Предателем по отношению к Косте и Оле, которые и так пережили страшную потерю. И теперь он, их отец, единственный родной человек, должен был выбирать между ними и новой женщиной.
Он тихонько приоткрыл дверь в комнату Оли. Она спала, обняв плюшевого мишку. На тумбочке рядом с кроватью лежал альбом и тот самый портрет мамы. Потом заглянул к Косте. Тот тоже спал, раскинув руки. На стене висел плакат его любимой музыкальной группы. Это был их мир. Их дом. Их крепость, которую он сам, своими руками, собирался разрушить.
Всю ночь он не сомкнул глаз. Он ходил по квартире, как призрак, вглядываясь в знакомые вещи. Вот кресло, которое он починил вместе с Костей. Вот полка, которую они вешали с Олей для её книг. Вот старый Анин сборник рецептов на кухне, с загнутыми уголками на страницах её любимых пирогов. Всё это было его жизнью. Настоящей жизнью, а не глянцевой картинкой из журнала, которую хотела нарисовать Марина.
Он вспомнил, как Марина появилась. Он был разбит, одинок. Она принесла с собой смех, праздник, ощущение, что жизнь продолжается. Он был так благодарен ей за это, что готов был на всё. Он закрывал глаза на её эгоизм, на её холодность к детям, на её пренебрежение к его прошлому. Он убеждал себя, что это мелочи, что всё наладится. Он так отчаянно хотел быть счастливым, что чуть не совершил самую страшную ошибку в своей жизни.
Утром он был спокоен. Решение пришло само собой, простое и единственно верное.
Марина уже сидела на кухне, пила кофе. Она была свежа и красива, как будто не было вчерашнего страшного разговора.
— Доброе утро, милый, — пропела она. — Я надеюсь, ты всё обдумал.
Андрей молча налил себе кофе и сел напротив.
— Да, — сказал он ровно. — Я всё обдумал.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде больше не было ни любви, ни сомнений. Только холодная, ледяная пустота.
— Ты можешь собирать свои вещи, — сказал он тихо, но твёрдо.
Марина замерла с чашкой в руке.
— Что? Что ты сказал?
— Я сказал, чтобы ты собирала вещи. Ты здесь больше не живёшь.
Её лицо исказилось. Красивая маска спала, обнажив злобу и недоумение.
— Ты… ты меня выгоняешь? Из-за них? Ты выбираешь их, а не меня?
— Это не они, — поправил её Андрей. — Это мои дети. И я никогда не выбирал между вами. Потому что такой выбор в принципе невозможен. Семья — это не то, от чего можно избавиться, как от старой мебели. Я, видимо, забыл об этом. Спасибо, что напомнила.
— Ты пожалеешь об этом! — закричала она. — Ты останешься один в своей берлоге, со своими воспоминаниями и двумя волчатами! Ни одна нормальная женщина с тобой не уживётся!
— Возможно, — спокойно ответил Андрей. — Но лучше я буду один, чем с человеком, который заставляет меня предавать самое дорогое, что у меня есть.
Он встал и пошёл в свою мастерскую. Он не хотел больше ничего слышать. Дверь за его спиной хлопнула так, что зазвенела посуда в шкафу. Потом послышался грохот в спальне — это Марина в ярости швыряла свои вещи в чемодан.
Андрей сел за верстак и взял в руки инструмент. Его руки — руки мастера, привыкшие создавать и чинить, — слегка дрожали. Он посмотрел на фотографию Ани. Она всё так же улыбалась ему своей тёплой, понимающей улыбкой.
Через полчаса всё стихло. Он услышал, как хлопнула входная дверь. Марина ушла.
Он вышел в коридор. На полу валялся какой-то её шёлковый шарф, забытый в спешке. Он поднял его и бросил в мусорное ведро. В квартире стало тихо. Так тихо, как не было уже очень давно. Но это была не гнетущая тишина одиночества, а спокойная, умиротворяющая тишина дома, где всё встало на свои места.
Из комнат вышли сонные Костя и Оля. Они удивлённо смотрели на него, на пустой коридор.
— А где Марина? — спросила Оля.
— Уехала, — просто ответил Андрей.
Дети переглянулись. В их глазах не было ни радости, ни злорадства. Только тихое, робкое облегчение. И ещё вопрос, который они боялись задать.
Андрей подошёл и обнял их обоих. Крепко, как не обнимал уже давно.
— Она больше не вернётся, — сказал он, чувствуя, как Оля прижимается к нему, а Костя, такой взрослый и колючий, неуверенно кладёт ему руку на плечо. — Теперь всё будет хорошо. Я обещаю.
