— Его одного оставлять нельзя, — сказала Людмила с порога, не разувшись.
Николай сидел на табурете в прихожей и смотрел в пол.
— В доме престарелых сейчас нормально. Кормят три раза, врач рядом. Пенсию всю туда, и дело с концом.
Николай молчал.
— Ты слышишь меня? — она повысила голос и стукнула сумкой о комод.
Из кухни вышла Вера, вытирая руки о полотенце.
— Я его заберу, — сказала она тихо, но твёрдо.
Людмила фыркнула.
— Ты? Ты работаешь в столовой, у тебя своя жизнь.
— Отпуск возьму. У меня накопилось.
— На сколько тебя хватит, Вера? Он лежачий. Памперсы, судно, таблетки по часам. Это не месяц.
— Значит, на сколько хватит.
Николай наконец поднял глаза.
— Люда, может, правда, пусть у нас поживёт. Пока не встанет.
— А если не встанет? — она развела руками. — Вы понимаете, что это годы?
Вера отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, размывая контуры соседних крыш.
— Дом у него хороший, — продолжала Людмила уже спокойнее, будто пробуя другой заход. — Участок большой. Пока стоит пустой, я подумала, может, продавщиц с рынка туда на лето поселить. За небольшую плату. Всё какая-то копейка.
— Он ещё не в земле, — вырвалось у Веры, и она сама испугалась своих слов, сжала полотенце в кулаке.
Людмила смерила её взглядом.
— Я о деле говорю. Дом не должен стоять пустым.
— Дом стоит, потому что там жил человек, — сказала Вера. — И будет жить, когда вернётся.
— Если вернётся, — Людмила поправила сумку на плече. — Николай, ты хозяин в доме или нет? Скажи ей.
Николай встал, прошёл мимо обеих в сторону двери.
— Пойду в гараж, посмотрю подвеску, — сказал он, не поднимая головы.
Дверь хлопнула. Людмила покачала головой, глядя ему вслед.
— Весь в отца. Как что серьёзное, сразу прячется.
Вера промолчала. Она смотрела в окно, где на верёвке под дождём мокло чужое бельё, и думала о том, что завтра нужно ехать в больницу.
Пётр Егорович упал на крыльце в четверг, под вечер. Соседка Тамара Ивановна услышала стук и крик, прибежала, увидела старика на нижней ступеньке, нога подвёрнута неестественно, лицо серое. Скорая ехала сорок минут, дорога от райцентра до Малых Веток разбитая, в колдобинах.
В больнице сказали, что перелом шейки бедра. Возраст такой, что операция под вопросом. Врач, Валентина Сергеевна, женщина немногословная, с усталыми глазами, вышла к родным в коридор.
— Кость срослась бы плохо в любом случае. Будем лечить консервативно, вытяжение, потом гипс. Но ходить он в ближайшее время не будет. Возможно, долго.
— Насколько долго? — спросила Людмила.
— Месяцы. Может, дольше. Многое зависит от ухода.
Людмила переглянулась с Николаем.
— А если в специальное учреждение?
Валентина Сергеевна пожала плечами.
— Это ваше семейное дело. Медицински он сможет находиться и дома, если есть кому ухаживать.
Она ушла, и в коридоре повисла тишина, которую нарушал только шум капельницы за дверью палаты и чьи-то шаги по линолеуму.
Вера сидела на жёсткой банкетке, сложив руки на коленях. Она вспоминала, как Пётр Егорович учил её мужа столярному делу, давно, когда они только поженились. Как показывал, каким пальцем держать рубанок, чтобы не сорвало. Как ворчал беззлобно, когда Николай что-то делал не так, и как радовался, когда получалось ровно.
— Заберу его к нам, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь.
Людмила резко повернулась.
— Ты понимаешь, что это такое? Это не соседа с пирогом навестить.
— Понимаю.
— У тебя однушка. Куда ты его положишь?
— В зале. Раскладной диван уберём, кровать поставим.
Николай молчал, разглядывая свои руки. Людмила посмотрела на него, ожидая поддержки, но не дождалась.
— Ну и ладно, — сказала она резко. — Раз ты у нас такая, святая. Только потом не жалуйся.
Петра Егоровича забрали домой через две недели, когда гипс сняли и назначили домашний режим. К тому времени он похудел, щёки впали, глаза стали больше и тревожнее.
Носилки заносили вдвоём, Николай и сосед по гаражу, крепкий мужчина по имени Толик. Лестница в доме была узкая, ведущая на второй этаж, с крутым поворотом на площадке. Носилки застревали, кто-то ругался вполголоса, Пётр Егорович морщился от боли, но молчал, только вцепился пальцами в края носилок.
— Осторожнее, отец, сейчас развернём, — говорил Николай, отступая спиной вперёд, нащупывая ногой ступеньку.
На площадке второго этажа стояла соседка, баба Клава, прижав руки к груди.
— Батюшки, старик-то как исхудал. Ну дай здоровья, что сын забрал.
Пётр Егорович на носилках отвернул лицо к стене.
Квартиру пришлось переставлять заново. Раскладной диван вынесли на балкон, где он и остался стоять, накрытый плёнкой, до самой весны. На его месте установили больничную кровать, которую Вера выпросила в поликлинике на время. Возле кровати поставили тумбочку, на тумбочку лекарства, стакан с водой, судно спрятали под кроватью, чтобы старик не видел его лишний раз.
Первую ночь Пётр Егорович не спал. Вера слышала через тонкую стену, как он ворочается, как скрипит кровать, как он тяжело вздыхает. Под утро она встала, вошла в комнату.
— Не спится, Пётр Егорович?
Он смотрел в потолок.
— Не привык я так. Чтобы лежать и чтобы кто-то рядом ходил, слушал каждый шорох.
— Ничего, привыкнете.
— Обузой я вам стал, Вера. — Он не смотрел на неё, говорил в потолок. — Прости меня.
— За что просите? Лежите себе.
— За то, что живой ещё. Другой бы на моём месте давно.
— Не говорите так.
Он замолчал, отвернулся к стене насколько мог. Вера постояла ещё немного, поправила одеяло и вышла на кухню, где до утра просидела за столом, глядя в тёмное окно.
Отпуск ей дали на месяц, потом продлили ещё на две недели за свой счёт. Заведующая столовой, женщина понимающая, сказала, что семья дороже смены, справимся без тебя, только возвращайся, когда сможешь.
День у Веры теперь строился вокруг часов. В семь утра подъём, обтирание, смена памперса, каша, таблетки. В десять массаж ноги, чтобы не застаивалась кровь, гимнастика для здоровой ноги, чтобы мышцы не атрофировались совсем. В час обед. В три отдых, когда старик засыпал ненадолго, и Вера успевала постирать, развесить бельё, приготовить на вечер. В шесть снова еда, снова таблетки. В десять последний подъём, судно, смена белья, если нужно.
Ночью она вставала два, а то и три раза. Спину ломило так, что по утрам она не сразу могла разогнуться. Руки стали жёсткими от постоянной стирки и воды, кожа на костяшках потрескалась.
Николай приходил с работы поздно, ужинал молча, потом заходил к отцу, спрашивал, как дела, отец отвечал коротко: «Нормально». Когда речь заходила о том, чтобы подать судно или сменить памперс, Николай находил повод выйти. То ключи забыл в машине, то надо проверить, закрыт ли гараж.
— Коля, помоги хоть иногда, — попросила Вера однажды, когда старик уже спал, а она едва держалась на ногах после долгого дня.
— Я помогаю. Я его на процедуры вожу, я лекарства покупаю.
— Я не про это. Я про то, что ты уходишь всегда, когда трудное начинается.
Николай отвёл глаза, стал разглядывать носок ботинка.
— Не могу я, Вера. Не могу смотреть, как отец такой. Он же меня рубанок держать учил, а теперь я его переворачивать должен.
— А я, думаешь, могу?
— Ты женщина, у вас по-другому.
— У нас так же, — сказала она резко. — Только мы терпим, а вы в гараж уходите.
Он не ответил, ушёл спать. Вера ещё долго сидела на кухне, слушала, как капает вода из крана, который давно пора было починить.
Дни складывались в недели, недели в месяцы. К зиме Пётр Егорович начал садиться в кровати сам, держась за поручень, который Николай всё же приколотил по просьбе жены. К концу зимы, с помощью ходунков, купленных на последние деньги из отпускных, он стал делать первые шаги по комнате.
— Смотри, Вера, — сказал он однажды, стоя у окна, держась за подоконник. — Я стою.
Она стояла рядом, готовая подхватить, если он покачнётся.
— Стоите, Пётр Егорович. Молодец.
— Это ты молодец, — он повернул к ней голову. — Кабы не ты, я бы там, в казённом доме, давно свет в потолок считал.
— Не надо об этом.
— Надо, Вера. Надо, чтобы я сказал хоть раз.
Она отвернулась к окну, будто разглядывая что-то на улице, а на самом деле пряча глаза, которые вдруг защипало.
Весной пришла Людмила. Приехала на рынок с товаром, заскочила, как она сказала, на пять минут.
— Ну как отец? — спросила она с порога, оглядывая тесную прихожую, заставленную ходунками и медицинскими принадлежностями.
— Ходит потихоньку, — ответила Вера.
— Ходит, — Людмила усмехнулась. — Значит, домой скоро можно.
— Рано ещё. Нога слабая.
— Дом-то простаивает. Я вот подумала, может, пока лето, продавщиц заселить, они и за садом присмотрят, и копеечка какая.
— Нет там продавщиц никаких, — сказал из комнаты Пётр Егорович, услышавший разговор.
Людмила заглянула к нему.
— Папа, ты слышал? Я же по-хорошему хочу, чтобы дом не пустовал.
— Дом мой, — сказал старик твёрдо, хотя голос дрожал от слабости. — И решать мне.
Людмила поджала губы, но промолчала. Потом, уже уходя, задержалась на кухне, где Вера мыла посуду.
— Слушай, — сказала она вполголоса, — а он ничего не говорил про бумаги? Про завещание там, про дом?
— Не говорил, — ответила Вера, не оборачиваясь.
— Ну мало ли. Ты же с ним рядом всё время.
— Не говорил, Людмила Петровна.
Людмила помолчала, разглядывая полки, тарелки, банки с крупами.
— Ладно, я поехала. Смородина у него хорошая была, я заеду летом, наберу.
Она ушла, а Вера ещё долго стояла у раковины, глядя на мыльную воду, стекающую в слив.
Летом Вера стала ездить в Малые Ветки одна, на автобусе, раз в неделю, пока Николай сидел с отцом. Сад зарастал без хозяйского глаза, и она пропалывала грядки, обрезала лишние побеги у смородины, собирала первый урожай, чтобы не осыпался. Яблони в тот год цвели пышно, и она стояла под ними, вдыхая запах, вспоминая, как Пётр Егорович когда-то показывал ей, какие ветки обрезать по весне.
Людмила приезжала за ягодами дважды. В первый раз набрала полное ведро смородины, во второй прихватила и крыжовник, хотя Вера просила оставить хоть немного на компот старику.
— Да ладно тебе, — сказала Людмила, срывая ягоды торопливо, будто боялась, что кто-то отнимет. — Ему всё равно сейчас не до компотов.
— Ему нужны витамины.
— Вера, ты же не хозяйка здесь, — Людмила выпрямилась, посмотрела прямо. — Ты сноха. Это дом моего отца.
— Пока он не может сам, я слежу.
— Ты следишь, а собирать буду я, — Людмила усмехнулась и продолжила рвать ягоды.
Вера молча ушла в другой конец сада, к яблоням, и там долго стояла, сжимая кулаки, пока не отпустило.
К осени Пётр Егорович уже мог сам дойти до кухни, держась за стену. Врач на осмотре сказала, что для его возраста прогресс хороший, но полного восстановления ждать не стоит, нога всегда будет побаливать, и без помощи ему всё равно не обойтись.
В один из таких дней, когда Вера меняла постельное бельё, Пётр Егорович, сидя в кресле у окна, сказал:
— Вера, мне надо в город съездить. К нотариусу.
Она остановилась, держа в руках наволочку.
— Зачем вам к нотариусу, Пётр Егорович?
— Дела свои привести в порядок. Пока голова ясная. Тебя прошу отвезти, но никому пока не говори.
— Николаю тоже?
— Особенно Николаю. — Он посмотрел на неё внимательно. — Не для тайны это, для покоя моего. Пусть будет сделано, а потом уже все узнают, когда придёт срок.
Вера кивнула, не задавая больше вопросов. Через два дня она отпросилась у заведующей и повезла старика в город, в контору к нотариусу.
Нотариус, Ирина Аркадьевна, женщина лет сорока пяти, сухая и спокойная, приняла их вне очереди, увидев, с каким трудом старик передвигается.
— Пётр Егорович, — сказала она, — для оформления завещания мне нужна справка о том, что вы прошли врачебную комиссию и признаны дееспособным. Это обязательное условие, особенно учитывая ваш возраст и состояние здоровья. Чтобы потом никто не мог оспорить.
— Я понимаю, — ответил старик. — Готов пройти.
Комиссию он прошёл через неделю, в той же больнице, где лежал после падения. Валентина Сергеевна сама вела приём, задавала вопросы, проверяла память, восприятие времени и пространства. В заключении написала, что пациент в ясном уме, способен понимать значение своих действий и руководить ими.
С этой справкой они снова приехали к нотариусу. Пётр Егорович продиктовал текст завещания, Ирина Аркадьевна записала, зачитала вслух для проверки. Потом старик попросил бумагу и ручку и написал что-то отдельно, своим неровным почерком, долго, с трудом держа ручку негнущимися пальцами.
— Это письмо, — сказал он нотариусу. — Приложите к завещанию. Вскрыть только после того, как придёт мой срок, вместе с оглашением документа.
Ирина Аркадьевна кивнула, убрала письмо в отдельный конверт, запечатала.
— Вера, — сказал старик в машине на обратном пути, — ты не спрашивай меня, что я написал. Придёт время, узнаешь.
— Я и не спрашиваю, Пётр Егорович.
— Знаю, что не спрашиваешь. За то тебя и берегу.
Она вела машину, глядя на дорогу, и в горле у неё стоял ком, который она изо всех сил старалась не показать.
Осень прошла спокойно. Пётр Егорович окреп настолько, что стал выходить на прогулку во двор дома, где жили Николай с Верой, сидел на лавочке под старым тополем, разговаривал с соседками, кормил голубей хлебными крошками.
Зимой случилось воспаление: Пётр Егорович простыл на прогулке, слёг с температурой. Вера снова не спала ночами, ставила уколы, которые научилась делать сама, вызывала врача, обтирала, поила отваром. Через две недели жар спал, но сил у старика после этого осталось меньше.
Весной он сказал Николаю:
— Хочу домой съездить, в Малые Ветки. Посмотреть на дом, на сад.
Николай отвёз его на майские, когда яблони снова цвели. Пётр Егорович медленно обошёл участок, опираясь на палку и на руку сына, постоял у крыльца, где когда-то упал, потрогал перила, которые Николай успел укрепить.
— Хорошо тут, — сказал он тихо. — Дом ласку помнит. Земля тоже.
Вернулись они уже вечером, старик был бледный от усталости, но глаза светились спокойствием, какого Вера давно у него не видела.
Летом ему стало хуже снова, сердце начало сдавать. Валентина Сергеевна приезжала на дом, слушала, качала головой, говорила, что возраст берёт своё, что нужно быть готовыми ко всему.
В августе, в один из тёплых вечеров, Пётр Егорович попросил Веру посидеть с ним подольше.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё. За то, что не бросила, за то, что руки мои держала, когда я сам себя стыдился.
— Не за что, Пётр Егорович.
— Есть за что. — Он взял её за руку своей слабой ладонью. — Кровь не всегда родство показывает. Иной раз чужой человек роднее выходит, чем свой по крови. Ты запомни это.
Вера не знала, что ответить, только сжала его руку в ответ.
Через месяц после того дня, в начале сентября, пришёл его срок.
Собрались родные быстро, как обычно бывает в таких случаях. Николай ходил по квартире молча, руки у него дрожали, когда он развязывал галстук перед зеркалом. Вера занималась всем, что нужно было сделать, вещами, документами, звонками. Людмила приехала на второй день, с покрасневшими глазами, но первым делом спросила у Николая.
— А бумаги на дом где? На участок?
— Люда, дай хоть попрощаться по-человечески, — сказал Николай устало.
— Я и прощаюсь. Просто хочу знать, что дальше.
Прощались с Петром Егоровичем, как полагается, собрались родные, кто был жив из старых знакомых, соседи из Малых Веток приехали, баба Клава плакала, вспоминала, каким мастером он был, как всей улице мебель чинил бесплатно, из уважения.
После того дня, через неделю, пришло время идти к нотариусу. Ирина Аркадьевна назначила встречу, пригласила всех, кто был указан в документах.
В конторе собрались Николай, Вера, Людмила. Нотариус разложила бумаги на столе, надела очки.
— Завещание было составлено Петром Егоровичем Трофимовым в прошлом году, в присутствии медицинской комиссии, подтвердившей его полную дееспособность. Справка приложена к делу.
— Ну и что там? — не выдержала Людмила, подавшись вперёд.
Ирина Аркадьевна зачитала документ спокойным ровным голосом. Согласно завещанию, дом с участком в посёлке Малые Ветки, со всеми постройками, садом, баней, переходил Вере Павловне Трофимовой.
В кабинете стало тихо, только тикали часы на стене.
— Как это? — Людмила поднялась со стула. — Как это — ей? Она сноха, она не родная кровь. Я дочь!
— Завещание составлено в соответствии с волей наследодателя, — сказала нотариус сухо. — Все требования закона соблюдены.
— Он не в себе был, наверное, когда подписывал. Я буду оспаривать, слышите? — голос Людмилы срывался на крик. — Он старик был, больной, его обработали!
— Есть справка врачебной комиссии, подтверждающая дееспособность на момент составления документа, — Ирина Аркадьевна протянула лист через стол. — Вот заключение врача, Валентины Сергеевны. Можете ознакомиться.
Людмила выхватила бумагу, пробежала глазами, руки у неё тряслись.
— Это подстроено. Вы все сговорились.
— Людмила Петровна, — нотариус сняла очки, — есть ещё письмо, которое ваш отец просил вскрыть и зачитать вместе с завещанием.
Она достала запечатанный конверт, вскрыла его при всех, развернула лист, исписанный неровным старческим почерком.
— Читаю, как он написал, ничего не меняя, — сказала она и начала читать.
В письме Пётр Егорович писал, что земля достаётся не по крику и не по крови, а по правде. Что дочь свою любит, но помнит, как она хотела поселить в доме чужих людей ради денег, пока он ещё дышал. Что помнит, как она приезжала за ягодами, а не за отцом. Что сын его мягкий человек, добрый, но слабый, и пусть держится за жену свою, потому что такую больше не найдёт. А дом и землю оставляет той, кто мыла его, когда он стыдился своего тела, кто вставала по ночам, кто не оставила его, хоть и не обязана была по крови. Он писал, что межа отмерена твёрдо и что справедливость иногда молчит, но не отступает.
Ирина Аркадьевна дочитала, сложила письмо.
Людмила стояла бледная, потом лицо её пошло пятнами.
— Да как он мог? Родной отец. Всю жизнь я его дочь, а он чужой бабе всё отписал.
— Люда, — тихо сказал Николай, — она не чужая. Она моя жена.
— А я тебе сестра! И что мне теперь, с пустыми руками остаться?
— Тебе он тоже оставил, — сказала нотариус, — вклад в банке, указанный отдельным пунктом. Не такой большой, как дом, но это тоже часть наследства.
— Мне вклад, а ей дом с землёй? — Людмила почти кричала. — Да я вас всех по судам затаскаю!
Она схватила сумку, бросила последний взгляд на брата, на Веру, которая сидела молча, опустив глаза, и вышла из кабинета, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла в шкафу с документами.
В кабинете снова стало тихо. Николай сидел, обхватив голову руками. Вера смотрела на бумаги перед собой, не решаясь их коснуться.
— Вам нужно подписать здесь, — сказала нотариус, протягивая ей ручку.
Вера взяла ручку, руки у неё чуть дрожали. Она поставила подпись, ниже, там, где было указано.
Дома, вечером, Николай сидел на кухне, молчал, глядя в форточку, хотя уже год как бросил свою давнюю привычку.
— Не сердись на неё, — сказал он, не оборачиваясь. — Она сестра мне всё-таки.
— Я не сержусь, — ответила Вера. — Только ей на этот участок дороги больше нет.
— Вера.
— Нет, Коля. Я там ночей не спала, я его выхаживала, я по этому саду каждую грядку своими руками трогала. Она пусть по судам ходит, если хочет, но там ей делать нечего.
Николай посмотрел на жену долгим взглядом, в котором смешались вина, благодарность и что-то ещё, чему он сам не находил названия.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Как скажешь.
Через несколько дней они поехали в Малые Ветки вдвоём. Забор с одной стороны участка совсем покосился, нужно было менять столбы. Крыша над баней протекала, требовала ремонта. Николай привёз доски, гвозди, инструмент, тот самый, которым когда-то учил его отец.
Вера ходила по саду, трогала ветки яблонь, которые уже начинали наливаться плодами. У крыльца, где когда-то упал старик, она остановилась надолго, глядя на выщербленную ступеньку.
— Надо и здесь поправить, — сказала она.
— Поправим, — ответил Николай, забивая гвоздь в столб забора.
Прошло два месяца. Забор был готов только наполовину, крыша над баней так и стояла с прохудившимся местом, прикрытым куском рубероида. Сад зато расцвёл пышно, будто наверстывая упущенное, яблони гнулись под тяжестью завязи, смородина обещала богатый урожай.
Людмила не звонила месяц, потом позвонила Николаю, голос был другой, тише, но всё равно с напряжением.
— Коля, мне бы денег занять. Товар закупить не на что.
— Сколько?
— Ну, тысяч пятьдесят.
Николай помолчал.
— Нет у меня таких денег, Люда.
— А если участок часть продать, вон он какой большой. Я бы себе на дело пустила, ты бы тоже с этого имел.
— Земля не моя, Люда. И продавать её никто не будет. Ни сотки, ни кустика.
— Ты серьёзно мне отказываешь? Родной сестре?
— Серьёзно, — сказал Николай твёрдо, и голос у него в этот раз не дрогнул. — И если ты не научишься по совести жить, то и брата у тебя больше нет, считай.
Людмила бросила трубку. Николай постоял ещё минуту, держа телефон в руке, потом убрал его в карман и пошёл в комнату, где Вера гладила бельё.
— Звонила, денег просила, — сказал он.
Вера не подняла глаз от утюга.
— И что ты?
— Отказал.
Она кивнула, продолжая водить утюгом по ткани.
На следующие выходные они снова поехали в Малые Ветки. Вера сразу пошла в сад, к яблоням, где уже начали появляться первые спелые плоды. Николай остался у забора, разглядывая недоделанную работу, прикидывая, сколько ещё столбов нужно поставить.
— Коля, — позвала Вера от яблонь, — иди сюда.
Он подошёл. Она стояла под старым деревом, которое отец сажал ещё в молодости, держала в руке яблоко, только что сорванное, крепкое, румяное с одного бока.
— Смотри, какое уродилось.
Николай взял яблоко, повертел в руках, откусил. Сладкий сок потёк по подбородку, он вытер его тыльной стороной ладони, как в детстве.
— Вкусное, — сказал он.
Они стояли молча под деревом, слушая, как ветер шевелит листву, как где-то за забором соседка зовёт кур.
— Забор доделаем на следующих выходных? — спросила Вера.
— Доделаем, — ответил Николай. — А крышу над баней надо бы до дождей успеть.
— Успеем.
Он посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но передумал, только взял её руку и держал так некоторое время, глядя на сад, на дом, на небо, которое начинало темнеть к вечеру.
— Вера, — сказал он наконец, — а если Людмила снова приедет?
Вера молчала, глядя на дом, где когда-то жил старик, где теперь тихо и пусто, но где всё ещё пахло яблоками и свежим деревом.
— Не знаю, Коля, — сказала она тихо. — Там видно будет.
