— Марина Сергеевна, я понимаю, что время неудобное, но мне правда больше не к кому идти.
— Некогда мне, Соколова. Видишь, я занята.
— Я быстро. Три минуты, пожалуйста.
Марина Сергеевна Волкова не подняла глаз от монитора. Она перелистывала что-то на экране, и лак на её ногтях поймал свет лампы, бросив на стол маленький розовый зайчик. Кабинет у неё был большой, угловой, с двумя окнами, из которых в ясную погоду был виден парк. Сейчас за окнами стоял серый февраль, и деревья в парке были голые, тёмные, как старые вилки.
Катя Соколова стояла у двери и не знала, куда деть руки. Она их сцепила перед собой, потом опустила вдоль тела, потом снова сцепила. Ей было тридцать два года, она работала в отделе финансового анализа уже четыре года, и за эти четыре года ни разу не приходила к начальнице с личными вопросами. Знала, что это бесполезно. Знала и всё равно пришла, потому что больше некуда было идти.
— Ну? — Марина Сергеевна наконец посмотрела на неё поверх очков. — Говори, раз пришла.
— У меня дочка заболела. Серьёзно заболела. Врачи говорят, что нужен курс лечения, он недешёвый. Я хотела попросить аванс. Или, может быть, есть какой-то фонд помощи сотрудникам, я слышала, что в крупных компаниях бывает…
— Слышала она. — Волкова сняла очки и положила их на стол с лёгким стуком. — Соколова, ты сколько работаешь?
— Четыре года.
— Четыре года. И за четыре года ты не удосужилась изучить внутренние документы компании? Какой фонд? Откуда ты это взяла?
— Я думала…
— Ты думала. Отлично. — Марина Сергеевна откинулась на спинку кресла. Кресло у неё было дорогое, кожаное, бордового цвета, оно стоило, наверное, больше, чем Катина месячная зарплата. — Соколова, у нас коммерческая организация, а не благотворительный фонд. Аванс тебе никто не даст. У тебя и так зарплата средняя по рынку, если не выше.
— Средняя по рынку для моей должности, — тихо сказала Катя. — Но лечение стоит восемьдесят тысяч. Это три моих зарплаты.
— Ну так возьми кредит. Это твои проблемы, не мои.
— Мне отказали в кредите. У меня уже есть один, небольшой, я его плачу. Второй не одобряют.
Марина Сергеевна посмотрела на неё с таким выражением, будто Катя принесла ей испорченный продукт и пытается получить обратно деньги без чека.
— А отец ребёнка? Пусть помогает.
— Он не помогает.
— Почему?
Катя помолчала секунду. Этот вопрос был не её дело, и она это знала.
— Он не участвует в жизни Маши. Алиментов мы не получаем.
— Не получаете, — повторила Волкова с интонацией, от которой у Кати что-то сжалось в горле. — Соколова, я тебе скажу прямо, раз ты сама не понимаешь. Ты пришла сюда просить деньги у работодателя, потому что не можешь наладить нормальную жизнь. Ребёнок есть, мужа нет, кредит уже висит. Это называется безответственность. При чём здесь компания?
Катя почувствовала, что щёки у неё горят. Не от стыда. От чего-то другого, у чего не было точного названия.
— Я прошу не денег компании, — сказала она, и голос у неё был ровный, хотя ровным оставаться было трудно. — Я прошу аванс в счёт своей зарплаты. Я отработаю.
— Аванс. — Волкова усмехнулась. — Знаешь, что я тебе скажу? Если тебе так нужны деньги, можно поискать дополнительный заработок. Есть женщины, которые умеют выходить из положения. Особенно молодые и ещё более-менее ничего. Я не знаю, как у тебя с этим, но вариант рассмотреть стоит.
В кабинете стало тихо. Февраль за окном давил серым светом на подоконник. Где-то далеко в коридоре хлопнула дверь.
Катя стояла и смотрела на Волкову. Потом опустила глаза на свои руки. Они были сцеплены так крепко, что побелели костяшки.
— Я поняла, — сказала она.
Повернулась и вышла.
В коридоре она почти дошла до угла, прежде чем у неё навернулись слёзы. Она остановилась у стены, прижала пальцы к векам и простояла так секунд тридцать. Потом достала из кармана телефон, посмотрела на него, убрала обратно. Маша сейчас была у соседки, Тамары Ивановны, восьмидесятилетней женщины с больными ногами, которая была рада посидеть с девочкой, потому что ей самой было скучно одной. Маша её любила, называла «баба Тома» и рассказывала ей про мультики. Баба Тома не очень понимала мультики, но слушала внимательно.
Катя вытерла глаза тыльной стороной руки и пошла в туалет, чтобы умыться.
Она не знала, что в тот момент, когда она стояла у стены с пальцами у глаз, дверь кабинета Волковой за её спиной открылась. И вышел не кто-нибудь, а Андрей Павлович Громов, генеральный директор и владелец компании «Ориент Финанс». Он стоял в этом коридоре уже несколько минут. Он всё слышал.
Громову было пятьдесят четыре года. Он был невысокий, коренастый, с ранней сединой, которая появилась у него ещё лет в сорок и которую он не красил. Одевался он неярко, без демонстрации, и некоторые новые сотрудники в первые недели работы принимали его за кого угодно, только не за владельца компании. Он не обижался. Ему было в каком-то смысле даже удобно.
Его кабинет находился в конце того же коридора, и он шёл к Волковой с одним конкретным вопросом по квартальному отчёту. Вопрос был рабочий, незначительный, требовал минуты разговора. Дверь кабинета Волковой была неплотно прикрыта, и он услышал разговор раньше, чем успел постучать. Остановился. Послушал. Не ушёл.
Теперь он смотрел вслед Соколовой, которая скрылась за углом. Постоял ещё немного. Потом вернулся к двери кабинета Волковой и вошёл.
Марина Сергеевна снова надела очки и смотрела в монитор. Услышав, что дверь открылась, сказала не оборачиваясь:
— Я же сказала, что занята.
— Марина Сергеевна, — сказал Громов.
Она обернулась. Лицо у неё на секунду изменилось, потом снова стало ровным.
— Андрей Павлович. Я не знала, что вы…
— Я слышал разговор, — сказал он. — Весь.
Пауза была короткой, но ощутимой.
— Это был рабочий вопрос, — начала Волкова. — Сотрудница просила аванс, я объяснила…
— Я слышал, что вы объяснили.
Он прошёл к окну и посмотрел на серый парк. Постоял так несколько секунд. Потом повернулся.
— Марина Сергеевна, я давно хотел поговорить с вами о нескольких вещах. Думал, что это подождёт до конца квартала. Оказывается, не подождёт.
— О каких вещах?
— Наш финансовый директор Куликов из внутреннего аудита передал мне материалы по командировочным расходам за прошлый год. Там есть вопросы, которые требуют объяснений. Есть суммы, которые не соответствуют документации. Есть авторизации, которые прошли без моего ведома.
Волкова смотрела на него не мигая. Лак на ногтях поймал свет снова, и снова розовый зайчик побежал по столу.
— Это недоразумение, — сказала она. — Я готова всё объяснить.
— Я уверен, что готовы. — Громов подошёл к столу и положил на него руку, не садясь. — Но сейчас я хочу сказать вам другое. То, что я услышал в этом кабинете десять минут назад, для меня неприемлемо. Это не рабочий разговор. То, что вы сказали этой женщине, не имеет отношения ни к корпоративной этике, ни к элементарным человеческим нормам.
— Андрей Павлович, она пришла с личными проблемами в рабочее время…
— Прошу вас не продолжать. — Голос у Громова был негромкий и очень спокойный. Этот спокойный голос в компании знали. Его боялись больше, чем крика. — Я прошу вас до конца дня передать дела Кузнецовой. Она примет у вас весь блок документации. Вопрос о вашем дальнейшем участии в компании решится в зависимости от того, что покажет аудит. Если выяснится, что нарушений нет, мы поговорим о другой позиции. Если нарушения подтвердятся, вопрос будет передан юристам.
— Вы не можете… — начала Волкова.
— Могу, — сказал Громов. — Это моя компания.
Он вышел.
В коридоре он остановил проходившую мимо секретаря Лену, молодую девушку с вечно съезжающим хвостиком.
— Лена, найди мне, пожалуйста, Соколову из финансового анализа. Скажи, что я прошу её зайти ко мне. Не срочно, пусть сначала умоется, если надо. Скажи, что через двадцать минут, если удобно.
Лена посмотрела на него с лёгким удивлением, кивнула и пошла.
Катя сидела в туалете на закрытом унитазе и смотрела в пол. Плитка была белая, квадратная, между квадратами была тёмная затирка. Она считала квадраты. Не потому что хотела считать. Просто взгляд нашёл себе занятие.
Маше было шесть лет. Она пошла в первый класс в сентябре и в октябре начала кашлять. Сначала думали, что обычная простуда, осенняя, все болеют. Дали ей тёплый чай с малиной, купили сироп от кашля, отлежалась дома три дня и пошла в школу. Потом в ноябре кашель вернулся. Потом в декабре стала температурить, уже без видимых причин, по вечерам. Тридцать семь и два, тридцать семь и три. Педиатр из поликлиники послушала, сказала, что лёгкие чистые, прописала витамины и велела сдать кровь.
Анализы крови показали изменения, которые педиатр Катиным языком объяснила как «требует дообследования». После дообследования появилось слово «специфический бронхит», и это слово принесло с собой другое слово, которое Катя первые несколько дней не давала себе произносить даже мысленно. Потом разрешила. Слово было «микобактерия». Не то, о чём думают сразу, сказала врач в специализированном центре, куда их направили. Не запущенное, не опасное для окружающих. Но требующее длительного серьёзного лечения. Курс дорогой. Три месяца. Препараты не входят в список бесплатных по полису для детей в амбулаторных условиях, только при стационаре. Стационар Маша не перенесёт, она боится, цепляется за Катю руками, плачет.
Врач сказала, что есть вариант лечиться дома, но тогда препараты придётся покупать самостоятельно. Восемьдесят тысяч за курс. Может, чуть меньше, если искать аналоги, но аналоги хуже, риск выше.
Катя сидела тогда в кабинете врача и кивала. Потом вышла в коридор и позвонила маме. Мама жила в другом городе, получала пенсию двенадцать тысяч, и у неё были свои таблетки каждый день. Мама сказала, что отдаст всё, что есть, но там было пятнадцать тысяч, и Катя сказала, что не надо, справится.
Сбережения у неё были двадцать три тысячи. Она откладывала их три года, по чуть-чуть, на случай если вдруг что. Вдруг что наступило.
Двадцать три плюс пятнадцать было тридцать восемь. До восьмидесяти не хватало сорока двух.
В банке ей отказали. Вежливо, быстро, по телефону. Автоматическая система. Причина: высокая долговая нагрузка. Долговая нагрузка состояла из одного кредита на холодильник, взятого два года назад, когда сломался старый. Холодильник стоил двадцать восемь тысяч, она взяла его в рассрочку на два года и уже почти выплатила. Осталось шесть платежей. Но система не брала в расчёт, что осталось мало. Система видела кредит и ставила отказ.
Она написала Диме. Не потому что рассчитывала. Просто написала: «Маша болеет серьёзно, нужны деньги на лечение, если можешь помочь хоть немного». Дима прочитал сообщение, это было видно по галочкам, и не ответил. Через три дня ответил: «У меня сейчас тоже сложно, извини». Катя убрала телефон и больше ему не писала.
Дима жил в этом же городе. Иногда Катя видела его машину во дворе чужого дома, когда ехала мимо. Машина была новая, синяя, хорошей марки. Маша не знала, как выглядит её отец. Она видела его последний раз, когда ей было полтора года, и не помнила. Иногда спрашивала про него, как спрашивают дети, без настоящей боли, просто из интереса. Катя отвечала коротко и честно: папа живёт отдельно, у него своя жизнь. Маша кивала и шла играть.
Вот так всё и было устроено.
Катя встала с закрытого унитаза, вышла из кабинки, открыла кран и долго держала руки под холодной водой. Потом умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычное, немного красное вокруг глаз. Она поправила волосы и вышла.
В коридоре её ждала Лена с хвостиком.
— Катя, тебя Андрей Павлович просит зайти. Говорит, через двадцать минут, не спеши.
Катя посмотрела на неё.
— Зачем?
— Не знаю. Просто передаю.
Катя кивнула. Двадцать минут она провела за своим столом, бессмысленно глядя в таблицу, которую вчера не дооформила. Цифры стояли на месте и ничего не значили. Она думала, зачем её вызывает генеральный. Может, Волкова что-то сказала про неё. Может, это какая-то проверка. Может, её собираются уволить. Эта мысль мелькнула и ушла. Если уволят, найдёт другую работу. Это не самое плохое, что может случиться.
Через двадцать минут она поднялась и пошла на верхний этаж.
Кабинет Громова был не таким, каким она его представляла. Никакого пафоса. Большой стол, но простой. Несколько полок с папками. На одной полке книги, не декоративные, видно, что читаные. Два кресла для гостей, удобные, без показухи. На подоконнике стоял маленький кактус в глиняном горшке. Кактус выглядел старым.
Громов стоял у окна, когда она вошла. Обернулся.
— Катя Соколова? — спросил он, хотя, наверное, знал.
— Да.
— Садитесь, пожалуйста. Хотите чай или кофе?
— Нет, спасибо.
Она села. Он сел напротив, не за большой стол, а в соседнее кресло. Это было неожиданно.
— Катя, я слышал ваш разговор с Волковой, — сказал он без предисловий. — Я стоял в коридоре и слышал всё. Я прошу у вас прощения за то, что произошло.
Она смотрела на него.
— Вы не виноваты, — сказала она.
— Это моя компания. Я несу ответственность за то, что происходит в ней. То, что сказала вам Волкова, это не просто грубость. Это то, чего быть не должно. Нигде. Никогда. — Он помолчал. — Расскажите мне про дочку. Если не против.
Катя не знала, почему она начала рассказывать. Может быть, потому что он спросил просто, без казённых интонаций. Может быть, потому что сил уже не было держать всё внутри. Она рассказала про октябрь, про кашель, про анализы, про диагноз. Про деньги рассказала тоже, всё, как есть. Громов слушал и не перебивал. Не делал сочувствующего лица, которое бывает хуже, чем его отсутствие. Просто слушал.
— Маша, — сказал он, когда она закончила. — Хорошее имя.
— Спасибо.
— Сколько ей лет?
— Шесть. В январе исполнилось.
Он кивнул. Встал, подошёл к столу, взял лист бумаги, написал что-то и вернулся.
— В нашей компании есть фонд материальной помощи сотрудникам. Он существует, просто о нём не все знают, потому что его плохо освещали внутри. Это моя недоработка. Из этого фонда я готов выделить вам сумму, которая покроет лечение Маши полностью. Это не займ, не аванс. Это помощь, которая не требует возврата.
Катя молчала несколько секунд.
— Почему? — спросила она наконец.
Громов посмотрел на неё.
— Что почему?
— Почему вы это делаете. Вы меня не знаете. Я для вас один из ста двадцати человек в компании.
Он помолчал. Это была пауза не растерянности, а обдумывания.
— Я вырос в детском доме, — сказал он. — В девяностые. Это было не лучшее время и не лучшее место. Там были люди, которые помогали. И были люди, которые смотрели сквозь тебя, как будто тебя нет. Я хорошо помню разницу.
Катя смотрела на него.
— Ещё, — продолжил он, — я двадцать лет строю эту компанию. Её строят люди, которые в ней работают. Когда один из этих людей приходит к другому с просьбой о помощи и слышит в ответ то, что слышали вы, это не просто неприятный эпизод. Это сигнал о том, что что-то устроено неправильно. Я его принял.
Он протянул ей лист. На нём было написано несколько строк, фамилия, имя, сумма, подпись.
— С этим листом вы идёте в бухгалтерию к Ирине Николаевне. Она знает, что делать. Деньги будут на вашем счёте завтра утром.
Катя взяла лист. Руки у неё чуть дрожали, она это почувствовала, но надеялась, что он не заметил.
— Ещё одно, — сказал Громов. — С сегодняшнего дня ваш непосредственный руководитель в отделе будет Сергей Антонович Рябов. Он человек нормальный, с ним можно работать. По должности: я прошу кадровую службу подготовить приказ о вашем переводе на позицию старшего аналитика. Разница в зарплате существенная. Это не благодарность, не подарок. Я посмотрел ваши отчёты за последние полгода. Вы давно работаете на этой позиции де-факто, просто без соответствующего оформления. Это тоже надо исправить.
— Я… — Катя остановилась. — Не знаю, что сказать.
— Ничего не надо говорить. — Он встал. — И ещё: возьмите завтра выходной. Оплачиваемый. Побудьте с Машей.
Катя тоже встала. Они пожали руки, коротко, по-деловому. Она шла к двери и думала, что сейчас заплачет снова. Не заплакала. Это было другое, не то, что в коридоре. Это было что-то, у чего тоже не было точного названия, но оно было тёплым.
У двери она обернулась.
— Андрей Павлович, — сказала она.
— Да?
— Спасибо.
Он кивнул. Просто кивнул, без лишних слов. Она вышла.
В тот же вечер она позвонила маме.
— Мам, всё нормально. Деньги нашлись. Нет, не объясняю сейчас. Потом расскажу. Маша? Маша хорошо, сегодня кашляла меньше. Да, я в порядке. Мам, правда в порядке. Ты спи, уже поздно.
Она положила трубку и долго сидела на кухне. За окном было темно, горели фонари, и мелкий снег падал косо, как всегда бывает, когда ветер. Маша спала в своей комнате, и дверь была приоткрыта, и Катя слышала её дыхание. Ровное. Спокойное.
Она думала о Волковой. Не со злостью, просто думала. Что та скажет мужу. Что муж скажет ей. Как это всё будет. А потом перестала думать об этом, потому что это было не её дело, и завтра надо было идти в бухгалтерию, и ещё надо было позвонить в медицинский центр и записаться на приём, и надо было купить продуктов, потому что в холодильнике осталось совсем немного.
Она встала, выключила свет на кухне и пошла проверить, как спит Маша.
Маша спала на боку, подтянув колени к животу, как она всегда спала. Одеяло она скинула наполовину, Катя поправила его. Маша пошевелилась и не проснулась. Щека у неё была тёплая под Катиной рукой.
— Всё будет хорошо, — сказала Катя тихо. Не ей. Себе.
Следующие несколько месяцев были трудными, но трудными иначе, чем раньше. Раньше трудно было потому, что непонятно, что делать. Теперь было понятно. Надо было каждое утро давать Маше таблетки, следить за реакцией, раз в две недели ездить в медицинский центр на контрольный осмотр, аккуратно записывать температуру в тетрадку, которую просила врач. Надо было работать. Надо было держаться.
Она держалась.
Сергей Антонович Рябов оказался именно таким, каким его описал Громов. Спокойный мужчина лет сорока восьми, без лишних слов, с привычкой всё объяснять один раз и больше не повторять. Он принял её в отделе без всякой торжественности, показал, что изменилось в задачах, спросил, есть ли вопросы. Вопросы у неё были, она их задала, он ответил. На этом знакомство закончилось и началась работа.
Работа на новой должности была другой. Не то чтобы намного сложнее, но шире, многослойнее. Ей давали задачи, которые раньше шли через голову, к людям постарше и с большим стажем. Она делала их. Иногда ошибалась, приходила к Рябову, он смотрел на цифры, показывал, где ошибка, она исправляла. Без скандала, без демонстраций. Просто работа.
Коллеги в отделе относились к ней нормально. Некоторые знали, что произошло с Волковой, но никто не спрашивал напрямую. В коллективе вообще не было принято лезть в чужие дела, это Катя ценила. Была одна женщина, Наталья Борисовна, лет пятидесяти пяти, которая иногда приносила к чаю домашнее печенье и раз подсела к Кате в обед и сказала: «Ты, Катюш, держись. Всё наладится». Катя улыбнулась и сказала спасибо. Наталья Борисовна кивнула и ушла. Больше к этому разговору они не возвращались, но что-то в нём осталось.
Маша начала поправляться к апрелю. Не сразу, не ярко, постепенно, как всегда бывает с такими вещами. Сначала перестала кашлять по ночам. Потом температура вечером перестала подниматься. Потом однажды пришла из школы и сказала, что они на физкультуре играли в догонялки и она бегала. Катя спросила: «И как?» Маша сказала: «Нормально, меня почти не поймали». Катя засмеялась. Это был первый настоящий смех за долгое время.
В мае был контрольный осмотр. Врач посмотрела снимки, посмотрела анализы, посмотрела на Машу, которая сидела на кушетке и болтала ногами.
— Динамика хорошая, — сказала врач. — Продолжаем ещё месяц, потом посмотрим. Но я думаю, что к лету можно будет говорить о том, что курс завершён.
Катя вышла из кабинета врача и остановилась в коридоре медицинского центра. Маша тут же потянула её за руку в сторону вендингового автомата с соком.
— Мам, можно апельсиновый?
— Можно.
Она купила ей сок, и они пошли к выходу, и Маша болтала о чём-то своём, о подруге Вике, о том, что Вика потеряла розовый ластик и плакала, а потом нашла в кармане, и это было смешно. Катя шла рядом и слушала, и думала о том, что апрельское солнце через стеклянные двери медицинского центра было совсем другим, чем февральский серый парк за окном кабинета Волковой. Другим по качеству, по весу, по тому, что оно обещало.
Про Волкову она узнала случайно. Не искала, просто однажды в июне Наталья Борисовна упомянула за чаем, что видела Марину Сергеевну на прошлой неделе. В торговом центре, недалеко от работы.
— Как она? — спросила кто-то из девочек, совсем молодая, Аня, которая пришла в отдел в марте.
— Похудела очень, — сказала Наталья Борисовна. — Работает там же, в торговом центре. Администратором в салоне красоты. Знаете, там такой небольшой салончик на первом этаже, возле лестницы. «Венера» называется.
Аня что-то ответила, Катя не запомнила что. Она смотрела в свою чашку с чаем. Наталья Борисовна взяла печенье и сменила тему.
Про аудит Катя не знала подробностей. Знала только то, что в феврале было объявлено о реструктуризации финансового блока, а позиция финансового директора временно перешла к другому человеку, которого привлекли со стороны. Это было оформлено нейтрально, без шума. В компании большой умели делать такие вещи тихо.
Говорили, что муж Волковой, Игорь, тот самый, через чьи связи Марина Сергеевна получила своё место, узнал про аудит и понял, что за ним придут следующим. Говорили, что они поругались. Потом, говорили, разъехались. Точно Катя не знала, и проверять не собиралась. Это было не её дело.
Лето пришло быстро, как всегда. Маша в июне сдала последний анализ, и врач сказала то, чего Катя ждала с февраля.
— Курс завершён. Маша здорова. Приходите через полгода на профилактику.
Они с Машей вышли из медицинского центра и пошли пешком через парк. Не потому что надо было, просто захотелось. Парк был зелёный, влажный после утреннего дождя. Воробьи орали в кустах. Маша шла рядом и жевала вафлю, которую Катя купила ей у входа в парк у пожилого продавца с тележкой.
— Мам, — сказала Маша с набитым ртом.
— Не говори с едой.
— Мам, — повторила она, дожевав. — А мы летом на море поедем?
— Не знаю ещё.
— Вика едет на море. Она говорит, что там медузы.
— Медузы бывают разные.
— А какие не кусаются?
— Маленькие прозрачные не кусаются. Большие розовые могут жечь.
— А мы поедем туда, где маленькие прозрачные?
— Посмотрим, — сказала Катя.
Маша взяла её за руку. Ладошка была тёплая, немного липкая от вафли.
Они шли по мокрым дорожкам парка, и воробьи орали в кустах, и солнце было июньским, настоящим.
Осенью Рябов вызвал её к себе.
— Катя, у меня к тебе разговор, — сказал он.
Она приготовилась к чему угодно.
— Я ухожу с должности руководителя отдела, — сказал он. — Перехожу на другую позицию внутри компании, не связанную с аналитикой. Долго объяснять. Суть в том, что отдел нужно передать. Я рекомендую тебя.
Катя смотрела на него.
— Меня?
— Тебя. Я видел, как ты работаешь последние восемь месяцев. Ты тянешь больше, чем от тебя требуется, и тянешь правильно. Отдел знаешь. Людей знаешь. Справишься.
— Я старший аналитик восемь месяцев, — сказала она. — Это мало.
— Это достаточно, если человек правильный. — Он помолчал. — Я не могу тебя назначить, это решение Громова. Но я могу рекомендовать. И я рекомендую.
— Мне надо подумать.
— Думай.
Она думала два дня. Потом пришла и сказала: да.
Разговор с Громовым был коротким. Он задал ей несколько вопросов по работе, конкретных, технических. Она ответила. Потом он спросил про Машу. Она сказала: здорова, всё хорошо. Он кивнул и сказал: хорошо.
Приказ вышел в октябре.
Наталья Борисовна принесла к чаю торт.
— Это надо отметить, Катюш, — сказала она и поставила коробку на стол в переговорной. — По-человечески.
Отдел собрался в переговорной, пили чай, ели торт, говорили ни о чём особенном. Катя смотрела на этих людей, которые теперь были в её отделе, и думала о чём-то отвлечённом. О том, что год назад она стояла в феврале у стены в коридоре с пальцами у глаз. О том, что февраль и октябрь, это не просто месяцы в календаре, это разные жизни, которые могут существовать внутри одной.
Аня, та молодая, которая пришла в марте, подошла к ней с кусочком торта на тарелке.
— Катерина Андреевна, поздравляю, — сказала она немного официально, как говорят, когда не знают, можно ли уже по имени.
— Спасибо, Аня. И можно просто Катя.
— Хорошо, — сказала Аня и улыбнулась с облегчением.
Маша в октябре пошла во второй класс. Кашля не было. Температура была всегда нормальная. На физкультуре она, по её словам, бегала быстрее всех в своей команде, но это, скорее всего, было некоторым преувеличением. Катя не проверяла.
Баба Тома, соседка, перенесла осенью операцию на колено и теперь ходила с тростью, но бодро. Маша ходила к ней после школы два раза в неделю, пока Катя задерживалась на работе, и это снова устраивало обеих. Баба Тома выучила, кто такой главный герой Машиного любимого мультика, и теперь могла поддержать разговор.
Однажды в ноябре Катя шла домой поздно, уже в темноте. Она прошла мимо торгового центра, того самого. Увидела вывеску «Венера» на первом этаже. Зашла. Не то чтобы специально, просто вошла в торговый центр и оказалась у лестницы.
Марина Сергеевна стояла за стойкой администратора. Она действительно похудела. Сильно. Лицо у неё было другим, не надменным, просто усталым. Она разговаривала с кем-то по телефону и не сразу увидела Катю.
Катя остановилась на секунду. Потом пошла дальше.
Она не знала, увидела ли её Волкова. Не оборачивалась, чтобы проверить. Вышла из торгового центра, подняла воротник пальто и пошла к метро.
Ноябрь был холодный, сырой. Под ногами шуршали мокрые листья. Катя думала о том, что надо купить Маше новые сапоги, старые ей стали малы. И ещё надо было позвонить маме, она давно не звонила.
Она достала телефон и набрала мамин номер.
— Мам, привет. Ты как?
— Хорошо, Катюша. У нас тут снег выпал, первый. Маша как?
— Маша хорошо. Вчера на математике пятёрку получила.
— Умница. А ты сама?
— Я тоже хорошо, — сказала Катя. — У меня повышение было, я тебе говорила?
— Говорила, говорила. Руководитель теперь. Я всем соседкам рассказала.
— Мам, ну зачем всем соседкам.
— Потому что горжусь. Имею право.
Катя засмеялась. Мама засмеялась тоже.
— На Новый год приедешь? — спросила мама.
— Постараемся.
— Постараетесь, — повторила мама. — Ты всегда так говоришь, а потом приезжаешь. Я уже знаю.
— Мам.
— Что?
— Всё хорошо.
— Я знаю, Катюша, — сказала мама. — Я всегда знала, что у тебя всё будет хорошо.
Они поговорили ещё немного, ни о чём особенном. Потом Катя нырнула в подземный переход к метро, и там плохо ловила связь, и она сказала маме, что перезвонит завтра.
В метро было тепло и шумно. Она ехала и смотрела в тёмное окно, где отражался вагон и люди в нём, и она сама, немного размытая, неточная. За окном мелькали огни тоннеля.
Дома Маша уже спала. Баба Тома открыла дверь сама, с тростью, и сказала шёпотом:
— Намаялась за день, легла в восемь. Поела хорошо.
— Спасибо, Тамара Ивановна.
— Иди спать, Катя. Ты тоже намоталась.
Катя проводила бабу Тому до её двери, убедилась, что та вошла и закрыла замок, потом вернулась к себе.
В квартире было тихо. Она разулась в прихожей, повесила пальто. Заглянула к Маше. Та спала всё так же, на боку, с подтянутыми коленями. Одеяло держалось нормально, не скинула.
Катя вышла на кухню. Включила чайник. Пока он грелся, стояла у окна и смотрела на ноябрьский двор. Горели фонари. Один мигал через раз, его давно надо было починить, но он всё мигал и мигал. Под фонарём стояла лавочка, и на лавочке сидел кто-то в куртке с капюшоном. Не видно, кто. Просто человек в ночи.
Чайник щёлкнул. Катя налила себе чай, села за стол.
На столе лежала Машина тетрадь по математике. Катя открыла её машинально. Примеры были решены аккуратно, почти без помарок. В конце страницы учительница поставила пятёрку и нарисовала маленькую звёздочку.
Катя закрыла тетрадь.
Пила чай. За окном мигал фонарь.
Это было просто обычное ноябрьское вечернее всё. Ничего особенного не происходило. Маша спала. Чай был горячим. Фонарь мигал.
Через две недели они купили Маше сапоги, синие, с белым мехом внутри. Маша надела их прямо в магазине и прошлась по залу с таким видом, будто она победитель соревнований.
— Ну как? — спросила Катя.
— Тепло, — сказала Маша серьёзно, как эксперт.
— Берём?
— Берём.
Они взяли сапоги и пошли к выходу, и Маша несла коробку сама, хотя коробка была почти с неё ростом. Не давала помочь. Катя шла рядом и не помогала.
На Новый год они всё-таки поехали к маме. Ехали на поезде, ночью, и Маша не могла долго заснуть от возбуждения, смотрела в окно на тёмные поля, на огни маленьких станций. Потом всё-таки уснула, привалившись к Кате, и Катя сидела и не шевелилась, чтобы не разбудить.
Мама встретила их на вокзале в семь утра, в пуховике и с большим пакетом, в котором что-то было завёрнуто в фольгу.
— Я пирогов напекла, — сказала она. — Ещё горячие, специально рассчитала.
— Мам, зачем с пирогами на вокзал.
— А что, нельзя?
Маша прижалась к бабушке и обняла её.
— Баб, я тебе один мультик расскажу, ты не знаешь.
— Расскажешь, расскажешь. Пойдём сначала в тепло.
Они шли втроём по зимнему утреннему городу, небольшому, совсем другому, чем тот, где жила Катя. Снег здесь был настоящий, плотный, не такой, как в городе, где он лежит день и тает. Здесь он лежал и оставался.
Маша шла посередине, держала обеих за руки и что-то рассказывала про мультик. Бабушка слушала внимательно. Катя тоже слушала, хотя этот мультик видела раз сто.
Она думала, что надо после праздников поговорить с Рябовым, то есть теперь уже с коллегой, про один проект, который завис. И ещё надо было в январе записаться к Маше на профилактику в медицинский центр, они назначили на полгода. И ещё какие-то мелочи по работе, которые она прокручивала в голове машинально, потому что голова привыкла работать даже в свободное время.
Потом она перестала думать про работу.
Просто шла. Держала Машу за руку. Под ногами скрипел снег.
Мама что-то спрашивала у Маши, и Маша отвечала громко, как она всегда отвечала, без шёпота и осторожности. Семь лет ей будет в январе. В феврале год, как Катя стояла у стены в коридоре. Жизнь устроена странно, подумала Катя. Иногда один год может вмещать в себя столько, что другим на десять лет хватило бы.
Мама обернулась к ней.
— Ты чего молчишь?
— Думаю.
— О чём?
— Да так, — сказала Катя. — Ни о чём особенном.
Мама посмотрела на неё так, как смотрят только матери, когда им говорят «ни о чём особенном» и они не верят, но не спрашивают дальше.
— Пироги с капустой, — сказала мама. — И с яблоком. Ты любишь с яблоком.
— Люблю.
— Ну и хорошо.
Маша вдруг отпустила руки и побежала вперёд по снегу. Просто так, без причины, потому что впереди было открытое место и снег блестел на солнце. Добежала до середины, остановилась, обернулась.
— Мам! Баб! Идите скорее!
— Идём, — сказала Катя.
И они пошли.
