— Какого черта ты сотворила со своей головой? Тебя в подворотне тупым серпом обкорнали или ты сама перед зеркалом пьяная упражнялась? — резкий, наполненный ядовитой издевкой голос мужа ударил в спину Юлии, едва она успела переступить порог квартиры и закрыть за собой входную дверь.
Павел стоял в проеме гостиной, прислонившись плечом к дверному косяку, и брезгливо кривил тонкие губы. В его правой руке слегка покачивался широкий низкий стакан из дорогого хрусталя, на дне которого плескался виски. Он оглядывал жену с ног до головы таким взглядом, словно она только что принесла на подошвах своих сапог кусок грязной уличной слякоти и старательно растерла его по светлому дубовому паркету.
Юлия замерла у зеркала в прихожей, так и не сняв кашемировое пальто. В воздухе еще висел терпкий аромат салонных уходов, масел для кончиков волос и профессионального лака. Она медленно провела рукой по своей новой стрижке.
— Я заплатила за эту работу сорок тысяч, Павел. Это сложная техника окрашивания и современная форма, — ровным тоном ответила Юлия, аккуратно расстегивая верхнюю пуговицу.
— Тебя развели как последнюю деревенщину, — усмехнулся муж, делая глоток из стакана. Кубики льда тихо звякнули о стекло. — Ты выглядишь несовременно, ты выглядишь комично. Как общипанная курица, которая с чего-то вдруг решила, что она породистый лебедь. Эта рубленая форма делает твое и без того круглое лицо похожим на блин. Я вообще не понимаю, зачем ты пытаешься строить из себя роковую женщину, если исходные данные тянут максимум на кассиршу из продуктового дискаунтера.
Он отлепился от косяка и медленно подошел ближе. От него пахло селективным парфюмом, терпким табаком и алкоголем. Павел всегда считал себя исключительным эстетом, человеком высшего сорта, вынужденным по трагической случайности существовать среди серой, безвкусной массы.
— Марина вот никогда не позволяла себе таких дешевых, вульгарных экспериментов, — произнес он имя своей бывшей со смаком, специально растягивая гласные и наслаждаясь произведенным эффектом. — У нее были густые волосы до поясницы. Настоящая королева красоты. Она просто заходила в ресторан, и мужики шеи сворачивали от восхищения. Она знала, как подать свою женственность, как носить платья. А ты… ты просто нацепила на себя какой-то нелепый шлем из обесцвеченной пакли.
Юлия стянула пальто с плеч, повесила его на деревянные плечики и аккуратно убрала в недра встроенного шкафа-купе. Внутри нее не шевельнулась ни единая эмоция. Никакой боли, никакой жгучей обиды, никакого желания бежать в ванную и смывать косметику, чтобы угодить мужу. Только абсолютный, кристально чистый холод, который начал медленно распространяться от затылка вниз по позвоночнику, замораживая многолетнюю привычку подстраиваться.
— Зачем ты тогда вообще на мне женился, если Марина была таким недостижимым, идеальным эталоном? — спросила она, поправляя воротник шелковой блузки и глядя прямо на него.
— Из жалости, Юля. Исключительно из жалости, — Павел растянул губы в снисходительной, покровительственной улыбке. Он поставил пустой стакан на мраморную поверхность обувной тумбочки. — Ты же была невзрачной серостью в своих дурацких бесформенных свитерах. На тебя ни один нормальный мужик даже не смотрел. Я думал, что смогу вылепить из тебя приличного человека. Привить тебе вкус, научить одеваться, показать, как выглядит и ведет себя настоящая женщина. Но, видимо, породу не исправить. Генетика всегда берет свое. Сколько на тебя моих денег ни трать, ты всё равно найдешь способ превратить себя в дешевое посмешище.
Он поднял руку и пренебрежительно, словно подзывая официанта, щелкнул пальцами прямо перед ее лицом.
— Через два часа приедут Алина с Костей. Моя сестра и так считает, что я совершил фатальную ошибку, выбрав тебя. Я не позволю тебе позорить меня перед родственниками в таком клоунском виде. Иди в ванную, засунь голову под кран, смой всю эту парикмахерскую дрянь и зачеши свои обрубки назад. Надень широкий ободок или заколи невидимками. Сделай с головой хоть что-то нормальное, чтобы это не бросалось в глаза и не вызывало смех.
Юлия смотрела прямо в его серые, надменные глаза. Она видела каждую мелкую морщинку вокруг его век, каждую пору на его ухоженной коже. Пять лет брака она молча глотала эти унизительные сравнения, терпела эти нравоучения, пыталась соответствовать его искусственным стандартам. Пять лет она слепо верила, что если будет стараться чуть сильнее, если научится угадывать его настроение, он наконец-то перестанет видеть в ней дефектную копию Марины.
— Я иду в душ. Мне нужно смыть с себя напряжение рабочего дня и этот нелепый визуальный мусор, — процедил Павел, разворачиваясь к ней спиной. — И чтобы к моему выходу ты привела свою голову в порядок. Я не собираюсь краснеть перед Алиной. Постарайся хотя бы сегодня притвориться женщиной с нормальным вкусом.
Он скрылся в коридоре, и вскоре из ванной комнаты донесся глухой, ровный шум тугих струй воды, бьющих по дну дорогой акриловой кабины.
Юлия развернулась и медленно, чеканя каждый шаг, направилась в спальню. В просторной комнате, оформленной в холодных серых тонах, доминировал огромный встроенный гардеробный шкаф, занимавший всю стену. Ровно две трети этого пространства безоговорочно принадлежали Павлу. Его вещи висели в идеальном порядке, отсортированные по цветам, сезонам и плотности ткани. Для него эта одежда была не просто тряпками — она была его броней, его статусом, его религией, на алтарь которой он регулярно приносил самоуважение собственной жены.
Она подошла к своему рабочему столу, выдвинула нижний ящик и достала массивные портновские ножницы. Настоящие, профессиональные, из тяжелой кованой стали, с длинными, бритвенно острыми лезвиями. Металл приятно холодил ладонь, ложась в руку как идеальное оружие возмездия.
Юлия распахнула зеркальные створки мужской половины шкафа. Первым под руку попался его любимый темно-синий костюм из тончайшей итальянской шерсти, сшитый на заказ. Тот самый, в котором он обожал вести важные переговоры, самодовольно любуясь своим отражением в стеклянных панелях офисных центров.
Она просунула нижнее лезвие ножниц под лацкан пиджака. Одно резкое, невероятно сильное сведение колец — и плотная ткань с сухим, хрустящим звуком разошлась надвое. Юлия не остановилась. Методично, с хирургической точностью и абсолютно пустым лицом, она отсекла левый рукав, затем распорола спину прямо по центральному шву, превращая баснословно дорогую вещь в бесполезный, изуродованный лоскут.
Следующими пошли в расход брендовые сорочки. Ножницы с жадным чавканьем вгрызались в хрустящий, накрахмаленный хлопок, разрезая жесткие воротники, выдирая перламутровые пуговицы с корнем, кромсая французские манжеты. Юлия работала как бездушный фабричный станок. Взмах, глухой щелчок лезвий, рваный край. Она вытаскивала из недр шкафа узкие шелковые галстуки, которые Павел скупал в миланских бутиках, и безжалостно чикала их пополам, бросая блестящие обрубки прямо на пушистый прикроватный ковер.
Очередь дошла до верхней одежды. Тяжелое кашемировое пальто цвета кэмел сопротивлялось чуть дольше, его плотная текстура заставляла прикладывать больше усилий. Но острая сталь справилась и с ним. Юлия с остервенением вспорола бордовую шелковую подкладку, разрезала полы снизу доверху, испортив вещь до состояния половой тряпки. За двадцать минут непрерывной резни идеальный, выверенный годами гардероб успешного мужчины превратился в гору пестрых, растерзанных обрезков.
Юлия отбросила тяжелые ножницы на застеленную кровать. Она достала с верхней полки два огромных, жестких чемодана из натуральной коричневой кожи — главную гордость Павла для заграничных командировок. Распахнув их на полу, она начала широкими охапками сгребать нарезанное тряпье и безжалостно трамбовать его внутрь. Она с силой вдавливала куски шерсти и шелка коленями, запихивала обрезки галстуков и воротников в углы, пока тугие металлические молнии чемоданов не сошлись с натужным, металлическим скрежетом.
Подняв выдвижные телескопические ручки, Юлия выволокла тяжелый багаж из спальни. Колесики громко застучали по паркету, но шум воды в ванной всё еще надежно скрывал любые звуки извне. Она поставила оба чемодана в прихожей, выстроив их в ровную линию прямо у входной двери.
Резкая, требовательная трель дверного звонка раздалась точно по расписанию. Родственники мужа всегда отличались маниакальной пунктуальностью, считая это признаком своей врожденной элитарности.
Юлия бросила короткий, оценивающий взгляд в зеркало. Идеальный макияж, ни одной смазанной линии. Новое платиновое каре волосок к волоску обрамляло совершенно спокойное, непроницаемое лицо. Она уверенно щелкнула замком и потянула ручку на себя.
На пороге стояла Алина — высокая, болезненно худощавая брюнетка с высокомерно вздернутым подбородком, укутанная в длинную норковую шубу нараспашку. Позади нее привычной тенью мялся Костя, ее муж, судорожно сжимая в руках дежурную бутылку дорогого сухого вина и перевязанную лентой картонную коробку с десертом.
— Господи, Юля, ты решила устроить косплей на престарелого подростка-бунтаря? — сходу, без малейшего намека на приветствие выдала золовка, сканируя новую прическу хозяйки квартиры цепким, препарирующим взглядом. — В твоем возрасте пора бы уже усвоить базовые правила: такие радикальные стрижки требуют безупречных черт лица и тонкой кости, а не подчеркивают круглые щеки. Паша, наверное, в ужасе от этого провинциального парикмахерского креатива.
— Проходите, Алина. Костя, добрый вечер, — ровным, лишенным малейших эмоций голосом ответила Юлия, отступая вглубь коридора и делая короткий приглашающий жест рукой. — Паша скоро выйдет, он принимает душ. Снимайте верхнюю одежду и располагайтесь в гостиной, я пока заберу вино.
— Какая безвкусица, — брезгливо протянула Алина, едва переступив порог гостиной. Она театрально повела острыми плечами, скидывая норковую шубу прямо на руки покорно подскочившему Косте. — Юля, я каждый раз поражаюсь, как тебе удается превратить квартиру с таким шикарным метражом в подобие унылой приемной районной поликлиники. Эти серые стены, этот скучный текстиль. Паше нужен размах, ему нужен статус в каждой детали. У Марины в ее студии даже воздух пах иначе, там чувствовалась порода и стиль. А здесь пахнет жареным луком и дешевым лаком для волос.
— В духовке запекается утка с яблоками, а лак на мне профессиональный, салонный, — абсолютно ровным тоном парировала Юлия. Она забрала из потных рук Кости бутылку вина и поставила ее на край кухонного острова. — Присаживайтесь на диван, Алина. Ваш брат выйдет с минуты на минуту.
Костя, неловко переминаясь с ноги на ногу, попытался пристроить шубу жены на вешалку, стараясь не встречаться взглядом с хозяйкой дома. Алина же уверенно прошествовала в центр комнаты, по-хозяйски окинув взглядом накрытый стол. Она всегда вела себя на чужой территории как инспектор, прибывший с внеплановой проверкой.
В коридоре щелкнул замок ванной комнаты. На пороге гостиной появился распаренный, раскрасневшийся Павел. На нем был надет тяжелый, белоснежный махровый халат, полы которого небрежно расходились на груди. От него исходил густой аромат дорогого мужского геля для душа с нотками сандала и бергамота. Влажные волосы были зачесаны назад.
— Аля, Костя, рад вас видеть! — широкая, самодовольная улыбка растянула губы Павла. Он подошел к сестре и покровительственно поцеловал ее в щеку, мазнув по Косте совершенно пустым, равнодушным взглядом. Затем его глаза переместились на Юлию, и улыбка мгновенно трансформировалась в брезгливую гримасу. — Я смотрю, ты так и не удосужилась привести свою голову в божеский вид. Решила устроить клоунаду до конца вечера? Ладно, мы с этим разберемся позже.
Он похлопал сестру по плечу.
— Дайте мне буквально две минуты. Я накину свой синий костюм от Zegna, мы откроем это вино, и я расскажу вам, как сегодня блестяще закрыл сделку с итальянцами.
Павел уверенным, пружинящим шагом победителя направился в сторону спальни. Алина победно усмехнулась, удобно устраиваясь на кожаном диване и закидывая ногу на ногу. Костя присел на самый край кресла, сложив руки на коленях. Юлия осталась стоять у кухонного острова, скрестив руки на груди. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Она просто смотрела на дверной проем, в котором только что скрылся муж, и методично отсчитывала секунды. Пять. Четыре. Три. Два. Один.
Из недр спальни донесся звук, не имеющий ничего общего с человеческой речью. Это был глухой, утробный, почти звериный рык, в котором смешались абсолютный шок, животная паника и первобытная ярость.
Костя вздрогнул всем телом, едва не свалившись с подлокотника кресла. Алина резко выпрямилась, ее идеальная осанка мгновенно сломалась.
Павел вылетел в коридор с такой скоростью, словно его вышвырнуло взрывной волной. Его лицо налилось пунцовой кровью, вены на шее вздулись толстыми канатами, а глаза выкатились из орбит. В обеих руках он судорожно сжимал распоротые, изуродованные куски темно-синей шерсти, в которых с трудом угадывались остатки того самого итальянского пиджака. Левый рукав держался на одной жалкой нитке, а из вспоротой спины торчали куски белоснежной подкладочной ткани.
— Что это?! — заорал он не своим, срывающимся на фальцет голосом, потрясая изрезанными лоскутами прямо перед лицом жены. Из его рта во все стороны полетела слюна. — Что ты наделала, тварь?! Там всё изрезано! Мои рубашки, мои галстуки, мои пальто! Всё!
Он дышал так тяжело, словно пробежал марафон, его широкая грудь ходила ходуном под распахнутым халатом. Он швырнул остатки пиджака на пол и сделал резкий, угрожающий шаг в сторону Юлии, сжимая руки в огромные кулаки.
Юлия не отступила ни на миллиметр. Она вскинула подбородок, глядя прямо в его налитые кровью глаза, и ее голос разрезал пространство гостиной холодным, безжалостным металлом:
— Ты сказал, что моя новая прическа делает меня похожей на чучело?! Заткнись! Вали к своей Марине, если она тебя примет обратно, неудачник! Я подаю на развод!
Ее слова ударили Павла наотмашь, заставив его физически поперхнуться воздухом. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но из горла вырвался лишь жалкий, булькающий звук.
— Ты совсем спятила, ненормальная?! — взвизгнула Алина, подрываясь с дивана. Ее лицо исказила гримаса ненависти, она подскочила к Юлии, размахивая руками с длинными, хищными ногтями. — Ты испортила вещи на миллионы рублей! Ты уголовница! Ты понимаешь, что он из тебя всю кровь выпьет за это?! Ты вообще кто такая, чтобы так с ним разговаривать, ничтожество?! Да он тебя с помойки подобрал, отмыл, а ты ему в душу плюнула!
— Рот закрой, Алина, — процедила Юлия, резко поворачивая голову к золовке. Ее взгляд был настолько тяжелым и пронзительным, что сестра Павла инстинктивно запнулась на полуслове. — Твоего мнения здесь никто не спрашивал. Твой брат пять лет методично втаптывал меня в грязь, пытаясь слепить из меня копию своей бывшей подстилки. Его барахло — это единственное, что имеет для него ценность в этой жизни. Теперь у него нет ни барахла, ни удобной дуры, на которой можно вымещать свои комплексы.
— Я уничтожу тебя, — прорычал Павел, наконец обретая дар речи. Он нависал над Юлией, тяжело и хрипло дыша, его кулаки тряслись от напряжения. — Ты с голой задницей на улицу вылетишь! Ты до конца своих дней будешь мне ущерб выплачивать!
— Пошел вон из моей квартиры, — спокойно ответила Юлия, указывая рукой в сторону коридора, где у входной двери выстроились два плотно набитых кожаных чемодана. — Твои тряпки уже упакованы. Забирай свой мусор и проваливай. И сестру свою прихвати. Ужин отменяется.
— Твоей квартиры?! — взвизгнула Алина, перехватывая инициативу у задыхающегося от гнева брата. — Ты совсем рассудок потеряла от своей дешевой салонной химии? Паша содержал тебя все эти годы! Он оплачивал твою жалкую жизнь, пока ты играла в примерную жену! Ты на улицу пойдешь в одних трусах, оборванка!
Юлия медленно повернула голову к золовке. В ее глазах не было ни капли страха, только холодный, препарирующий расчет хирурга, готового без наркоза вскрыть старый, воспаленный гнойник.
— Зато ты, Алина, продаешься гораздо дороже, — чеканя каждое слово, произнесла Юлия. Она сделала уверенный шаг вперед, сокращая дистанцию. — Вы строите из себя элиту, а на деле представляете собой жалкое зрелище. Твоя идеальная жизнь — это картонный фасад. Ты выедаешь мозги всем вокруг, потому что сама из себя абсолютно ничего не представляешь. А твой брак — это вообще отдельный вид психологического извращения.
Она резко перевела взгляд на мужа Алины, который продолжал вжиматься в кожаную обивку кресла, мечтая слиться с мебелью.
— Костя, тебе самому не тошно? — голос Юлии хлестал наотмашь, словно металлический трос. — Ты же не мужчина в этой семье, ты комнатная собачка на коротком поводке. Принеси шубу, подержи бутылку, подай голос по команде. Она вытирает об тебя ноги каждый день, а ты стоишь и радостно виляешь хвостом. Тебе в лицо плюют, а ты делаешь вид, что это божья роса.
— Послушай, Юля, давай мы просто спокойно всё обсудим и… — попытался пробормотать Костя, багровея до корней волос и нервно теребя пуговицу на своем кашемировом кардигане.
— Пасть закрой, идиот! — моментально рявкнула на него Алина, покрываясь красными пятнами ярости. — Не смей перед ней оправдываться! Ты вообще мужик или кто?! Почему ты позволяешь этой плебеянке оскорблять твою жену?!
— Я тебе сейчас челюсть сверну, животное, — прорычал Павел.
Он рванул вперед, нависая над Юлией всей своей стокилограммовой массой. Тяжелый махровый халат распахнулся еще сильнее, обнажая влажную после душа грудь. Он занес руку, намереваясь схватить жену за плечи и физически вмять ее в кухонный гарнитур, чтобы подавить, растоптать ее внезапный бунт грубой силой.
Юлия не отшатнулась. Она молниеносно отступила на полшага вбок, подцепила с гладкой поверхности кухонного острова тяжелый шеф-нож из кованой дамасской стали. Тот самый, широким лезвием которого она всего полчаса назад филигранно нарезала сочные антоновские яблоки для праздничного ужина. Металл тускло и зловеще блеснул в холодном свете дизайнерских точечных светильников.
— Еще один шаг в мою сторону, и я вскрою тебя так же легко, как твои любимые итальянские костюмы, — произнесла Юлия абсолютно мертвым, ледяным шепотом, от которого мороз продрал по коже даже у замершего в кресле Кости. Острие ножа было направлено точно в грудь нависшего над ней мужа.
Павел резко затормозил, его босые ноги уродливо скрипнули по дорогому дубовому паркету. Вся его спесь, вся его искусственная мужская доминантность, взращенная на унижении слабой женщины, мгновенно испарились, столкнувшись с реальной, первобытной угрозой. Он тяжело сглотнул, не отрывая расширенных от животного ужаса глаз от холодного лезвия. В этот момент до его воспаленного мозга наконец дошло: перед ним больше не та удобная, забитая девочка, в которую можно было безнаказанно плевать ядом. Перед ним стояла совершенно незнакомая, доведенная до точки невозврата женщина, которой было абсолютно нечего терять.
— Ты не посмеешь, сумасшедшая, — неуверенно, срывающимся голосом прохрипел он, делая инстинктивный шаг назад. Его руки судорожно вцепились в полы махрового халата, плотнее запахивая их на груди, словно эта мягкая белая ткань могла послужить надежной броней от острой стали.
— А ты рискни проверить, — усмехнулась Юлия, не опуская оружия и делая ответный шаг вперед. Ее взгляд прожигал насквозь. — И пока ты будешь судорожно собирать остатки своей смелости, я освежу твою память. А заодно и память твоей сестры, которая так трогательно переживает за мое финансовое благополучие и перспективы оказаться на улице.
Она перевела взгляд на Алину, которая стояла у дивана с приоткрытым ртом, потеряв весь свой аристократический лоск и напоминая сейчас выброшенную на берег рыбу.
— Вы, кажется, оба забыли один крошечный, но фундаментальный юридический нюанс, — голос Юлии звучал чеканно, заполняя собой всё пространство гостиной. — Эта квартира, с ее великолепным метражом, высокими потолками и «провинциальными» серыми стенами, была куплена моими родителями и оформлена на мое имя за два года до нашего с тобой брака. Твоего здесь, Паша, — только модный фарфор, навороченная кофемашина и гардероб, который уже упакован в коридоре в виде конфетти. Так что на улицу в одних трусах пойдешь именно ты. Твои деньги шли на твои же игрушки, твои понты и твои бесконечные попытки доказать миру свою исключительность. Мой дом всегда был только моим.
— Да это просто абсурд! — попыталась снова встрять Алина, но ее голос дал предательского петуха, сорвавшись на писк. Она нервно оглянулась на мужа в поисках поддержки, но Костя лишь сильнее вжал голову в плечи, уставившись в пол и мечтая слиться с узором на ковре.
— Я даю вам ровно три минуты, чтобы выметаться из моего дома, — отрезала Юлия, игнорируя золовку и возвращая взгляд к мужу. — Забирай свои кожаные чемоданы с обрезками и проваливай в свою элитную жизнь. И если через три минуты за вами не закроется входная дверь, я нажимаю кнопку на телефоне и звоню в полицию. Учитывая твой неадекватный вид, распоротые вещи в коридоре и мои крики, которые наверняка слышали соседи, когда ты устроил истерику… поверь, тебе будет очень сложно доказать, что ты не пытался совершить домашнее насилие. А для твоей репутации успешного бизнесмена это будет фатальным ударом.
Лицо Павла приобрело землисто-серый оттенок. Его губы беззвучно зашевелились, пытаясь подобрать хоть какие-то хлесткие слова, чтобы сохранить жалкие остатки своего раздутого эго, но в этой партии он был разгромлен всухую. Он резко развернулся, едва не сбив с ног оцепеневшую сестру, и, нелепо путаясь в полах длинного халата, бросился в коридор.
— Костя, бери шубу, мы уходим немедленно! — истерично взвизгнула Алина, судорожно подхватывая свою брендовую сумочку. Она бросила на Юлию последний, полный жгучей, бессильной ненависти взгляд, но промолчала, наконец-то осознав, что любые слова сейчас лишь усугубят их тотальное унижение.
Из прихожей донеслась унизительная, суетливая возня. Слышались глухие удары тяжелых чемоданов о дверной косяк, матерные ругательства Павла сквозь зубы и его сбивчивое дыхание — он прямо на ходу, трясущимися от паники руками пытался натянуть на себя зимнюю куртку прямо поверх банного халата. Костя торопливо протопал мимо Юлии, волоча за собой норковую шубу жены, словно тушу мертвого зверя.
— Я тебе этого никогда не прощу! Ты еще приползешь ко мне на коленях, слышишь?! — донесся из подъезда жалкий, срывающийся вопль Павла. В нем больше не было ни капли силы, только бессильная, жалкая злоба выброшенного на мороз домашнего тирана, потерявшего свою жертву.
Тяжелая металлическая дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, навсегда отрезая их голоса. Замок сухо и надежно щелкнул, ставя жирную, окончательную точку в пятилетней истории бесконечных унижений, страхов и попыток заслужить право на любовь.
Юлия медленно выдохнула и с глухим стуком опустила нож на столешницу. Ее руки слегка дрожали от дикого выброса адреналина, но внутри, в самой глубине грудной клетки, начало разливаться удивительное, давно забытое, горячее чувство. Чувство абсолютной, звенящей, первозданной свободы. Воздух в просторной квартире, который еще несколько минут назад казался спертым и ядовитым от чужого парфюма и презрения, вдруг стал кристально чистым и легким.
Она неспешно прошла в прихожую и остановилась перед большим ростовым зеркалом. Из гладкого стекла на нее смотрела красивая, уверенная в себе женщина. Идеально ровное платиновое каре подчеркивало утонченную линию скул и изящную шею. Прямая спина, расправленные плечи и глаза, в которых наконец-то зажегся настоящий, живой огонь. Она не была дефектной копией Марины. Она не была безликой обслугой для обслуживания чужих нарциссических комплексов. Она была собой. И это оказалось самым прекрасным чувством на свете.
— И всё-таки сорок тысяч за эту стрижку — это лучшее финансовое вложение в моей жизни, — тихо, но уверенно произнесла Юлия вслух.
На ее губах, впервые за весь этот долгий, изматывающий день, расцвела искренняя, теплая и по-настоящему счастливая улыбка. С кухни потянулся густой, сладковатый аромат запеченных яблок, розмарина и утиного мяса — таймер на духовке издал тихий мелодичный звон. Юлия неспешно вернулась к кухонному острову, взяла бутылку дорогого коллекционного вина, которую в панике забыл Костя, и уверенным движением штопора вытащила пробку. Вечер только начинался, и теперь эта жизнь безоговорочно принадлежала только ей…
