— Ну, ты видела? Скажи честно, вид совсем другой стал, да? Агрессивный, хищный. Я специально машину под фонарь поставил, чтобы грани играли. Это же ковка, Оль, понимаешь? Ковка! Они легче стоковых килограмма на три каждый, это для подвески просто подарок.
Игорь ввалился в квартиру вместе с клубами морозного пара, притопывая ногами, чтобы сбить налипший снег. Его лицо, раскрасневшееся от холода и распирающего самодовольства, сияло так, будто он не с парковки пришел, а вернулся с церемонии награждения. Он даже куртку расстегнул не сразу, продолжая крутить на пальце брелок от сигнализации, всем своим видом требуя немедленного восхищения. От него пахло бензином, дешевым ароматизатором «елочка» и тем особым, возбужденным запахом мужчины, который только что потратил крупную сумму на любимую игрушку.
Ольга стояла в дверном проеме, ведущем в комнату. Она не вышла встречать его к порогу, не спросила про ужин, не улыбнулась. Её руки были спрятаны за спиной, а губы сжаты в такую тонкую линию, что казались бескровными.
— Семнадцатый радиус, графитовый хром, — продолжал Игорь, не замечая или не желая замечать напряжения, сгустившегося в тесной прихожей. — Ребята на шиномонтажке сказали, что тачка сразу лет на пять помолодела. Я полгода этот комплект на форумах пас, удача нереальная, что продавец не слился. Ты чего молчишь? Оглохла?
Ольга медленно вывела руки из-за спины. В правой она держала черный зимний сапог. Он был жалким, потерявшим форму, с белесыми разводами от реагентов, въевшимися в дешевый кожзам. Но самое страшное было в подошве: она отходила от носка сантиметров на пять, скалясь, как голодная пасть, и обнажая серую, промокшую насквозь внутреннюю подкладку.
— Удача, говоришь? — тихо произнесла она. Голос был сухим, ломким, как старая бумага.
Игорь перестал крутить ключи. Улыбка на его лице дернулась и начала сползать, уступая место раздражению. Он ненавидел эти моменты: когда его праздник, его маленькую мужскую победу пытались испортить бытовым нытьем.
— Опять ты начинаешь? — он скривился, стягивая шапку и бросая её на тумбочку. — Я домой пришел, устал как собака, хотел радостью поделиться. А ты стоишь с похоронным лицом. Что с сапогом? Ну, расклеился. Бывает. В ремонт отнеси, там делов на двести рублей. Клей момент и пара гвоздей.
— В ремонт? — Ольга шагнула вперед. В тесном коридоре сразу стало нечем дышать. — Я их носила в ремонт дважды за этот месяц, Игорь. Дважды! Сапожник надо мной уже смеется. Он сказал, что там клеить не к чему, материал гнилой. Я сегодня шла с работы, наступила в лужу у подъезда, и у меня носок промок мгновенно. Я полчаса в маршрутке ехала с ледяной водой в обуви, пока ты на шиномонтаже свои диски облизывал.
Она размахнулась и с силой швырнула сапог ему под ноги. Тяжелая, пропитанная влагой обувь шлепнулась о линолеум с глухим, влажным звуком, оставив грязный мокрый след прямо у начищенных ботинок Игоря.
— Ты совсем больная? — Игорь отшатнулся, едва не наступив на грязный сапог. — Ты чего вещами кидаешься?
— А чего мне их беречь? — Ольга уже не сдерживалась. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, лопнула та тугая пружина терпения, на которой держался их брак последние годы. — Это же мусор! Ты же считаешь, что я в мусоре ходить могу!
— Не ори, соседи услышат, — прошипел Игорь, пытаясь протиснуться мимо неё в ванную, но Ольга не дала. Она встала в проходе, уперев руки в боки, превратившись в живое препятствие.
— Пусть слышат! Пусть весь дом знает! — она набрала воздуха в грудь, и слова полились из неё горячим, обжигающим потоком.
— Ты ненормальная!
— Ты заставил меня ходить всю зиму в драных сапогах, потому что денег нет, а сам сегодня пригнал машину на новых литых дисках! Ты смеешь мне говорить, что это для безопасности, когда у меня подошва отваливается?! Ты просто эгоистичное ничтожество, которое любит только себя и свою груду железа!
Игорь замер. Лицо его налилось бурой краской. Он медленно вытер с щеки микроскопическую каплю слюны, долетевшую до него во время крика жены. В его глазах, еще минуту назад горевших азартом, теперь плескалась холодная, злая муть.
— Заткнись, — сказал он тихо, но отчетливо. — Ты вообще не соображаешь, что несешь. Причем тут твои тряпки и машина? Машина — это средство передвижения. Это техника. У старых дисков геометрия нарушена была, руль било на скорости. Ты хочешь, чтобы я в кювет улетел? Чтобы я разбился? Тебе сапоги важнее моей жизни?
— Не ври мне! — Ольга ткнула пальцем ему в грудь. — Не смей прикрываться безопасностью! У тебя руль било? А то, что у нас холодильник течет полгода, тебя не бьет? То, что я в одной куртке третий сезон хожу, тебя не бьет? Ты купил их не потому, что старые плохие. Ты купил их, потому что они красивые! Потому что ты хочешь перед пацанами своими выпендриться! «Ковка», «графит»! Тьфу!
Она плюнула — не в него, а на пол, рядом с сапогом, но этот жест был красноречивее любой пощечины.
— Ты мелочная, завистливая баба, — процедил Игорь, глядя на неё сверху вниз с брезгливостью. — Я работаю, я зарабатываю. Я имею право хоть раз в год купить что-то для себя, для души? Или я должен каждую копейку тебе в клювике приносить, чтобы ты очередное дерьмо с распродажи купила? Я эти диски искал, я договаривался, я, в конце концов, мужик! Мне стремно ездить на ржавых штамповках!
— Стремно? — Ольга горько усмехнулась, и эта усмешка исказила её лицо, сделав его старым и некрасивым. — Тебе стремно перед чужими людьми на светофоре. А то, что твоя жена ходит как бомжиха с мокрыми ногами — тебе не стремно. Ты же даже не заметил, что я хромаю, когда прихожу! Ты видишь только свою «ласточку». Ты её моешь чаще, чем сам моешься!
Игорь дернул плечом, сбрасывая куртку. Молния взвизгнула, словно вскрикнула от боли.
— Потому что машина благодарная, — рявкнул он, вешая куртку на крючок так резко, что вешалка пошатнулась. — В неё вкладываешь — она едет. Она не пилит мозг, не орет с порога, не тычет в нос грязной обувью. А в тебя сколько ни вкладывай — всё в бездонную бочку. Вечно недовольная, вечно кислая.
Он попытался пройти в комнату, задев Ольгу плечом. Удар был ощутимым, намеренно грубым. Это было уже не просто препирательство — это было объявление войны, где пленных не берут. Ольга пошатнулась, ударившись локтем о косяк, но боли не почувствовала. Адреналин уже затопил вены, вымывая остатки страха и привязанности.
— Я кислая? — прошептала она ему в спину, глядя на широкие плечи мужа, обтянутые свитером, который она сама выбирала и дарила ему на прошлый Новый год. — А ты не думал, почему? Может, потому что я живу с человеком, который любит алюминиевые круги больше, чем живых людей?
Игорь остановился посреди коридора, не дойдя до кухни. Он медленно повернулся. В тусклом свете лампочки его лицо казалось маской, вылепленной из серой глины.
— Если тебе так плохо, — сказал он, чеканя каждое слово, — то может, тебе стоит поискать того, кто будет любить твои драные сапоги? Только вот очередь за дверью я что-то не наблюдаю.
Этот удар был ниже пояса. Подлый, расчетливый, бьющий в самую болезненную точку женской самооценки. Ольга почувствовала, как во рту появился металлический привкус крови — она прикусила губу, чтобы не завыть. Скандал только набирал обороты, и пути назад уже не было.
— А зачем мне очередь? — Ольга не отступила, хотя внутри всё сжалось от его слов, как от удара под дых. Она шагнула ему наперерез, перекрывая проход в комнату своим худым телом, обтянутым старым домашним халатом, который давно потерял цвет от бесконечных стирок. — Мне не нужна очередь. Мне нужен муж, который помнит, что у него есть семья, а не только четыре колеса и руль! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты — король на литье, а я рядом шлепаю, как оборванка!
Игорь остановился, уперев руки в боки. Его массивная фигура нависла над ней, заполняя собой всё пространство узкого коридора. Он смотрел на жену не как на любимую женщину, а как на досадную помеху, как на гаишника, который тормозит без причины, когда ты опаздываешь.
— Ты ничего не понимаешь в мужской психологии, Оля, — процедил он сквозь зубы, стараясь говорить спокойно, но в голосе уже клокотала ярость. — Машина — это лицо семьи. Понимаешь? Лицо! Когда я подъезжаю к офису, на меня смотрят. Когда я паркуюсь во дворе, соседи видят, что у нас всё нормально, что мы держим уровень. А твои сапоги? Кто их видит? Они под столом на работе стоят. Кому какое дело до твоих подошв? Ты просто завидуешь. Банальная, глупая бабья зависть к тому, что у мужика есть игрушка.
— Лицо семьи? — Ольга расхохоталась, и этот смех был похож на кашель. — Наше лицо — это долги по коммуналке, Игорь! Наше лицо — это макароны по акции третий день подряд! Ты говоришь про уровень? Какой уровень? Уровень дна?
Она ткнула пальцем в сторону окна, за которым в темноте двора, под светом единственного фонаря, хищно поблескивали те самые диски.
— Ты помнишь прошлый месяц? — её голос задрожал, срываясь на визг. — Я хотела зубы полечить. У меня пломба вылетела, я жевать не могу на правую сторону! Что ты мне сказал? «Потерпи, Оль, сейчас с деньгами туго, надо стойки менять». Стойки! Железке важнее быть здоровой, чем мне! А позапрошлый месяц? Я просила купить куртку, потому что в пальто холодно. А ты купил масло. Премиальное, мать его, синтетическое масло, потому что «движок должен дышать»! А я? Я дышать не должна?
Игорь поморщился, словно от зубной боли. Эти упреки, эта мелочная арифметика — всё это вызывало у него физическое отвращение. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого обложили флажками из квитанций и ценников.
— Ты опять всё передергиваешь, — рявкнул он, делая шаг вперед и тесня её к стене. — Машина нас кормит! Если она встанет, на чем я буду на заказы ездить? На метро? С инструментами в зубах? Ты думаешь только о своих тряпках, а я думаю о стратегии! Я вкладываю в актив!
— В актив? — Ольга задохнулась от возмущения. Её глаза, обычно спокойные и серые, сейчас потемнели от ненависти. — Это не актив, Игорь. Это пылесос! Это черный, ненасытный пылесос, который высасывает из нас жизнь! Он жрет наши деньги, наше время, наши нервы. Ты с ней разговариваешь ласковее, чем со мной! Ты её гладишь, ты пылинки сдуваешь! А на меня ты смотришь только тогда, когда жрать хочешь!
Она сорвалась на крик, перечисляя всё, что накипело за эти годы. Вспомнила отпуск, которого не было три года, потому что «надо перебрать коробку». Вспомнила кредит, который они брали на ремонт квартиры, а ушел он на покраску бамперов и установку какой-то модной акустики. Слова вылетали из неё, как камни, царапая горло, но она не могла остановиться.
Игорь слушал, и лицо его каменело. Он чувствовал, как рушится его пьедестал, как его образ успешного, хозяйственного мужика, который он так старательно лепил в своей голове, рассыпается под ударами её слов. И от этого ему хотелось сделать ей больно. По-настоящему больно.
— Замолчала! — гаркнул он так, что в серванте звякнула посуда. — Хватит считать мои деньги! Я их заработал — я их и трачу! А ты… Ты посмотри на себя!
Он смерил её взглядом с головы до ног — медленным, оценивающим, унизительным взглядом, от которого хотелось пойти и вымыться.
— Ты думаешь, дело в сапогах? — его губы искривились в злой ухмылке. — Ты думаешь, если я тебе сейчас куплю туфли из золота, ты станешь красавицей? Да ты в зеркало давно смотрела? У тебя же лицо вечно кислое, как будто ты лимон сожрала. Ты же ходячая депрессия, Оля! Ты вся серая, унылая, скучная. С тобой говорить не о чем, кроме как о ценах на гречку.
Ольга отшатнулась, прижавшись спиной к шершавым обоям. Удар достиг цели. Слова мужа вонзились в неё глубже, чем любой нож. Она замерла, хватая ртом воздух, чувствуя, как горячие слезы обиды подступают к горлу, но она загнала их обратно. Не сейчас. Не перед ним.
— Я серая, потому что я устала, Игорь, — прошептала она. — Устала тянуть всё это на себе, пока ты играешь в машинки.
— Не надо давить на жалость, — отмахнулся он. — Ты просто баба, которая себя запустила. И теперь ищешь виноватых. Конечно, проще обвинить машину, чем признать, что ты превратилась в чучело. Вон, посмотри на свой сапог.
Он указал на валяющийся посреди коридора злосчастный ботинок с оторванной подошвой. Тот лежал, словно мертвая птица, раскинув черные крылья голенищ.
— Валяется тут, как мусор, — проворчал Игорь. Злость требовала выхода, требовала действия. Ему нужно было на ком-то или на чем-то сорвать эту бурю внутри.
Он с размаху пнул сапог ногой.
Тяжелая зимняя обувь подлетела в воздух, перевернулась и с глухим стуком ударилась о стену. Грязная, мокрая подошва оставила на светлых обоях длинный, жирный, черный след — как шрам, как росчерк грязи на их и без того несчастной жизни. Комья подтаявшего снега и уличной слякоти брызнули во все стороны, попав на зеркало и на пальто Ольги, висящее на вешалке.
— Вот его место! — заорал Игорь, чувствуя дикое, разрушительное удовлетворение. — На помойке! И твоему настроению там же место! Не умеешь радоваться за мужа — сиди и ной в углу!
Сапог упал на пол рядом с плинтусом, сжавшись в бесформенный комок. След на стене остался зиять черной дырой.
Ольга смотрела на этот след. Потом перевела взгляд на Игоря, который стоял, тяжело дыша, с перекошенным от бешенства лицом. В этот момент в ней что-то умерло. Окончательно и бесповоротно. Исчезла та Ольга, которая терпела, экономила и надеялась. Осталась только холодная, рассудочная ненависть.
— Чучело, говоришь? — тихо переспросила она. Её голос больше не дрожал. Он стал твердым, как тот самый металл, который он так любил. — Запустила себя? Хорошо, Игорь. Очень хорошо.
Она медленно оторвалась от стены. В её движениях появилась какая-то пугающая плавность хищника, готовящегося к прыжку. Игорь, заметив эту перемену, на секунду растерялся, но тут же снова набычился, готовый к новой порции криков. Но криков не было. Было молчание, которое оказалось страшнее любого скандала. Ольга смотрела не на него, а куда-то сквозь, туда, где на тумбочке лежало то, что было ему дороже всего на свете.
Тишина, повисшая в коридоре после того, как сапог сполз по стене, оставляя грязный росчерк, была страшнее любого крика. Ольга стояла абсолютно неподвижно. В её голове, где еще секунду назад метался ураган из обид и невысказанных претензий, вдруг стало стерильно чисто. Словно кто-то выключил звук и свет, оставив только холодный, расчетливый луч прожектора, направленный на одну единственную точку.
Этой точкой была тумбочка в прихожей. А на ней, небрежно брошенная поверх рекламных листовок из почтового ящика, лежала связка ключей. Ключи от квартиры, длинный ключ от гаражного замка и, самое главное, черный пластиковый корпус с кнопками и хромированным жалом — ключ от машины. Брелок сигнализации подмигивал красным диодом, словно дразнил её.
Игорь, тяжело дыша, наклонился, чтобы поднять сапог. Он собирался швырнуть его обратно ей в лицо или выкинуть за дверь — он еще не решил. В этот момент он был уязвим, отвернувшись от жены, уверенный в своей полной безнаказанности и физическом превосходстве. Он думал, что бой окончен, что он победил, растоптав её самолюбие.
Ольга сделала два быстрых, бесшумных шага. Её рука метнулась к тумбочке с ловкостью змеи. Пальцы сомкнулись на холодном металле.
— Ты что удумала? — Игорь разогнулся, заметив краем глаза резкое движение. Он еще не понял, что произошло, но инстинкт хищника уже забил тревогу.
Ольга не ответила. Она даже не посмотрела на него. Она развернулась всем корпусом к огромному, старому платяному шкафу, который занимал добрую половину коридора. Этот шкаф, монументальный советский гроб из полированного ДСП, стоял здесь, кажется, с момента постройки дома. Он был набит старым постельным бельем, зимними вещами, коробками с инструментами и книгами. Сдвинуть его с места в одиночку было невозможно — он словно врос в пол и стены. Между его задней стенкой и стеной коридора оставалась узкая, темная щель шириной в пару пальцев, затянутая паутиной десятилетий.
— Не смей! — заорал Игорь, вдруг осознав, что именно она держит в руке. Его глаза расширились от ужаса, чистого и животного. — Оля, нет!
Но было поздно.
Ольга размахнулась. Это не был истеричный бросок. Это было движение, в которое она вложила всю свою ненависть, всю боль за мокрые ноги, за унижения, за каждую копейку, потраченную на железного идола. Связка ключей с веселым металлическим звоном вылетела из её руки. Она описала короткую дугу и точно, словно бильярдный шар в лузу, влетела в темную щель за шкафом.
Раздался звук, от которого у Игоря внутри всё оборвалось. Стук металла о дерево, затем глухой удар о бетон стены и, наконец, далекий, затихающий скрежет где-то внизу, у самого плинтуса, в недосягаемой темноте.
— Сука! — взревел он, бросаясь к шкафу. Он врезался в полированную дверцу плечом, пытаясь отодвинуть махину, но шкаф даже не скрипнул. Он стоял насмерть, как памятник их безысходности. — Что ты наделала?! Ты что натворила, дрянь?!
Игорь упал на колени, раздирая штаны о грязный коврик. Он прижался щекой к пыльной стене, пытаясь заглянуть в щель, но там была лишь непроглядная чернота. Он сунул туда пальцы, царапая кожу о шершавый бетон и острые края ДСП, но нащупал только пыль и старую паутину. Ключи упали глубоко, на самое дно, туда, куда рука не пролезала даже до запястья.
— Достань! — он вскочил на ноги, его лицо перекосило, вены на шее вздулись синими канатами. Он подлетел к Ольге и схватил её за плечи, тряхнув так, что у неё клацнули зубы. — Доставай сейчас же! Мне ехать надо! У меня машина открыта!
Ольга не сопротивлялась. Она висела в его руках, как тряпичная кукла, но в её глазах не было страха. Только ледяное, мертвое спокойствие. Она смотрела на него, как смотрят на пустое место.
— Езжай, — сказала она тихо. Её голос был ровным, лишенным эмоций. — Езжай на своем литье. Только сначала заведи.
— Ты не понимаешь… — Игорь отпустил её, оттолкнув к стене, и снова бросился к шкафу. Он уперся руками в боковину, напружинил ноги, покраснел от натуги, пытаясь сдвинуть трехстворчатого монстра хотя бы на сантиметр. — Там брелок! Там чип-ключ! Второй комплект у матери на другом конце города! Ты мне жизнь ломаешь!
Шкаф не поддавался. Внутри него что-то тяжело перекатывалось, звенели вешалки, но сам корпус стоял как влитой. Игорь рычал, кряхтел, срывал ногти, но дерево было сильнее. Это было его наказание — тяжелое, неподъемное, душное.
— Я тебе ничего не ломаю, Игорь, — Ольга поправила халат, который он смял своими грубыми руками. — Я просто убрала мусор. Ты же сам сказал — сапоги мусор. А для меня мусор — твои ключи. Мы квиты.
— Квиты?! — он развернулся к ней, тяжело дыша. На лбу выступил пот, руки дрожали. — Ты больная! Ты психопатка! Я эту машину… Я в неё столько вложил! А если сейчас кто-то залезет? А если угонят? Ты хоть понимаешь, сколько стоит восстановить ключи с иммобилайзером? Ты же голодать будешь полгода, чтобы это оплатить!
— Я и так голодаю, — равнодушно бросила Ольга. — Мне не привыкать. А ты теперь пешком походишь. Почувствуешь, как это — когда подошва отваливается.
Она наклонилась и подняла с пола свой грязный сапог. Медленно, с достоинством, словно это была хрустальная туфелька, она отряхнула его от прилипшего песка.
— Тварь… — прошептал Игорь. Он бессильно опустился на пол перед шкафом, глядя в темную щель, как в бездну. Вся его спесь, весь его лоск слетели. Теперь это был просто растерянный, злой мужик в коридоре хрущевки, у которого отняли любимую игрушку. — Помоги отодвинуть. Мы вдвоем сможем. Давай, Оля. Ну?
Он поднял на неё глаза. В них уже не было ярости, только жалкая надежда. Он действительно верил, что она сейчас бросится ему помогать, что всё вернется на круги своя, что она снова станет удобной функцией «подай-принеси».
— Ну что ты встала? — голос его сорвался на визг. — Тяни давай! Там снизу можно подцепить!
Ольга посмотрела на него сверху вниз. В тусклом свете лампочки её лицо казалось высеченным из камня. Ни жалости, ни сочувствия, ни любви. Ничего. Только пустота.
— Нет, — сказала она. — Сам тяни. Это твой крест, Игорек. Твоя безопасность. Твой статус. Вот и тащи его сам.
Она развернулась и пошла на кухню, перешагнув через его ноги, вытянутые поперек коридора. Игорь остался сидеть на полу, глядя ей в спину. Он слышал, как она наливает воду в чайник, как чиркает зажигалкой. Обычные звуки жизни, которые теперь звучали как приговор.
— Ты пожалеешь! — крикнул он ей вслед, но крик вышел жалким, надломленным. — Ты приползешь ко мне! Ты мне эти ключи зубами доставать будешь!
Ответа не последовало. Только шум закипающей воды. И этот шум был громче любых его угроз. Он снова повернулся к шкафу, вцепился пальцами в полированный край и зарычал от бессилия, понимая, что сегодня он никуда не поедет. И завтра тоже. И что блестящие диски за окном теперь — просто бесполезный металл, такой же холодный и чужой, как женщина, которая пила чай за стеной.
В коридоре стоял тяжелый, спертый запах вековой пыли, потревоженной отчаянными попытками Игоря сдвинуть шкаф. Он лежал на животе, распластавшись на грязном коврике, и с остервенением шурудил в узкой щели выпрямленной проволочной вешалкой. Металл скрежетал о бетон, цеплялся за шершавую заднюю стенку мебели, но каждый раз возвращался пустым.
Игорь рычал, выплевывая пыль, набившуюся в рот. Его лицо, некогда самодовольное, теперь было перепачкано серыми разводами и красным от прилива крови. Свитер задрался, оголяя белую, рыхлую спину, но он этого не замечал. Он был одержим. Там, в темноте, лежала его свобода, его статус, его власть. А здесь, снаружи, была только унизительная реальность.
— Посвети! — рявкнул он, не поворачивая головы. — Возьми фонарик в кладовке и посвети! Я почти зацепил!
Ольга сидела на табуретке в двух шагах от него. Она не пошла на кухню пить чай, как он думал. Она вернулась и теперь наблюдала за его копошением с тем холодным, научным интересом, с каким энтомолог смотрит на жука, перевернутого на спину. В руках она держала свои старые сапоги. Левый — с оторванной подошвой, и правый — еще целый, но такой же уродливый и стоптанный.
— Нет, — спокойно ответила она.
Игорь замер. Он медленно, опираясь на локти, поднял голову. В его глазах, налитых кровью от напряжения, читалось искреннее непонимание. Он привык, что она ворчит, кричит, плачет, но в итоге всегда подает инструменты, держит лестницу, приносит еду.
— Что значит «нет»? — просипел он. — Ты не поняла? Я не могу достать! Мне нужен свет!
— Я поняла, Игорь. Но я тебе не помощник. У меня руки заняты. Я обувь чищу. Завтра на работу, а у меня, знаешь ли, другой пары нет. Благодаря твоим дискам.
Она демонстративно взяла губку и начала водить ею по грязному кожзаму, игнорируя тот факт, что сапог был безнадежно испорчен. Это было действие ради действия, демонстрация полного безразличия к его проблеме.
Игорь вскочил на ноги. Резко, рывком, ударившись плечом о косяк. Проволока в его руке дрожала, превращаясь в жалкое подобие оружия.
— Ты издеваешься? — он шагнул к ней, нависая всей своей массой. — Ты сейчас встанешь, возьмешь фонарь и будешь светить, пока я не достану эти чертовы ключи! Иначе я… я этот шкаф разнесу! Я его по доскам разберу!
— Разбирай, — Ольга даже не подняла глаз от сапога. — Только учти, он советский. ДСП там толщиной в два пальца, скреплено на совесть. Ты пока его разбирать будешь, грыжу заработаешь. А врачей мы не потянем, сам знаешь. Все деньги в колесах.
— Тварь… — выдохнул Игорь. Он замахнулся, желая ударить, разбить, уничтожить этот источник спокойного, ледяного сарказма, но рука застыла в воздухе.
Он увидел её взгляд. Ольга подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде не было страха, к которому он привык. Там была пустота. Глухая, темная, как та щель за шкафом. Она смотрела на него не как на мужа, не как на мужчину, а как на досадное недоразумение, занимающее жилплощадь. Если он сейчас её ударит, она не заплачет. Она просто перешагнет через это, как перешагнула через их брак полчаса назад.
Игорь опустил руку. Бессилие накрыло его тяжелой волной. Он понял, что проиграл. Не шкафу, не ключам, а ей. Этой женщине в застиранном халате.
— Ты же понимаешь, что это конец? — спросил он тихо, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Ты мне сейчас не просто выходной испортила. Ты всё перечеркнула. Я тебе этого никогда не прощу. Я каждый день буду тебе напоминать, как ты меня унизила.
— А мне не нужно твое прощение, — Ольга отложила сапог и встала. Она оказалась неожиданно высокой, распрямив ссутуленные плечи. — И напоминать не надо. У меня напоминание на ногах надето.
Она прошла мимо него к двери спальни. Спокойно, не оглядываясь.
— Куда пошла? — крикнул Игорь ей в спину, чувствуя, как паника сменяет ярость. Оставаться одному в коридоре, наедине с неподвижным шкафом, было невыносимо. — Мы не договорили! Стой! Как я завтра на работу поеду?!
Ольга остановилась у порога комнаты.
— На маршрутке, Игорь. Как я. Вместе с народом. Потолкаешься, ноги промочишь. Может, тогда поймешь, почему я орала. А может, и не поймешь. Мне уже всё равно.
Она вошла в спальню и плотно прикрыла за собой дверь. Щелкнул замок. Этот сухой, металлический звук прозвучал в тишине квартиры как выстрел.
Игорь остался стоять в полутемном коридоре. Он смотрел на закрытую дверь, на грязный след от сапога на стене, на кусок проволоки в своей руке. С кухни доносилось мерное гудение холодильника — того самого, который он обещал починить полгода назад. За окном, под светом фонаря, хищно блестели новые литые диски, отражая луну. Они были прекрасны, идеальны и абсолютно недоступны.
Он с силой швырнул проволоку на пол. Она звякнула и отлетела под тумбочку.
Игорь подошел к шкафу и в последний раз, с ненавистью, ударил кулаком по полированной дверце. Боль прострелила кисть, но шкаф даже не вздрогнул. Он стоял монолитом, храня свою добычу.
— Будьте вы все прокляты, — прошептал Игорь.
Он сполз по стене на пол и сел, обхватив голову руками. В квартире повисла тяжелая, густая тишина. Это была не тишина покоя, а тишина склепа, где заживо похоронили всё, что когда-то связывало этих людей. В спальне за стеной Ольга легла на кровать прямо в одежде, глядя в потолок сухими глазами, а Игорь сидел на коврике у двери, понимая, что идти ему некуда, а оставаться здесь — невыносимо. Между ними выросла стена куда толще и надежнее, чем бетонные перегородки этой хрущевки. И ключей от двери в этой стене не было ни у кого…
