— Ты видела, как он режет стейк? Как мясник на рынке. Ей-богу, Катя, у твоего хваленого дядюшки манеры портового грузчика, который выиграл в лотерею миллион. Нож держит как стамеску, вилку — как лопату. И эти люди учат нас жить. Смешно. Просто смешно.
Андрей швырнул ключи на тумбочку в прихожей с таким звуком, будто хотел пробить столешницу насквозь. Металлический звон эхом отлетел от узких стен типовой «двушки», но не затих, а повис в воздухе тяжелым, ядовитым осадком. Он с остервенением начал расстегивать пуговицы рубашки, словно ткань душила его, прожигая кожу. Весь вечер он провел в этом костюме, изображая галантность, натянуто улыбаясь и кивая каждой банальности, произнесенной хозяином дома. Теперь же, вернувшись в свою скромную обитель, он сбрасывал маску благопристойности вместе с пропитавшейся потом одеждой.
Екатерина молча разулась, аккуратно поставив туфли на полку. Ей не хотелось отвечать. Она слишком хорошо знала этот сценарий: сначала желчь, потом обвинения, а в финале — требование признать его, Андрея, непризнанным гением современности. Вечер у дяди Михаила прошел великолепно для всех, кроме её мужа. Хорошее вино, спокойная музыка, разговоры о летнем отдыхе — всё это Андрей воспринимал как личное оскорбление, как демонстрацию превосходства, направленную исключительно против него.
— Ты меня слышишь вообще? — Андрей зашел в кухню и с грохотом открыл холодильник, выискивая там остатки вчерашнего ужина. — Или ты до сих пор под впечатлением от его «умных» речей про курс валют? Великий финансист, чтоб его. Два слова связать не может без мата, зато учит, куда инвестировать.
— Михаил Петрович никого не учил, Андрей. Он просто отвечал на вопрос твоего же друга, Стаса, — спокойно заметила Екатерина, проходя в комнату, чтобы переодеться. — И про стейк ты зря. Дядя Миша всю жизнь работал руками, прежде чем построил свой бизнес. Ему простительно не знать тонкостей этикета девятнадцатого века.
— О, конечно! Защитница нашлась! — голос Андрея, доносившийся из кухни, стал громче и резче. Послышался звук открываемой банки пива — дешевого, по акции, совсем не такого, какое подавали сегодня к столу в особняке. — Работал руками! Знаем мы эти руки. В девяностые небось утюги на животы ставил, а теперь легализовался, пиджачок надел и сидит, барин. А я, значит, должен слушать его бредни и подобострастно хихикать?
Андрей вошел в спальню, держа в одной руке банку, а в другой — надкушенный кусок колбасы. Он был жалок и страшен одновременно в этой своей домашней одежде — растянутых трениках, которые он натянул сразу же, едва переступив порог. Контраст между тем лощеным мужчиной, который два часа назад рассыпался в комплиментах «дорогому дядюшке», и этим злобным существом в пятнах от еды был разительным. Но Екатерина привыкла. Она видела эту трансформацию слишком часто.
— Ты ведь не поэтому бесишься, — сказала она, присаживаясь на край кровати и снимая серьги. — Ты злишься, потому что он снова не стал обсуждать твой проект.
— Мой проект?! — Андрей поперхнулся пивом, его лицо пошло красными пятнами. — Да он даже не дал мне рта раскрыть! Я только начал подводить к теме, только заикнулся про перспективы рынка логистики, а он что? «Андрюша, давай не будем о делах, давай лучше про рыбалку». Рыбалка! У него мозг как у корюшки, только хватательные рефлексы развиты. Он не понимает, что я ему предлагаю золотую жилу. Ему просто не дано понять масштаб моей мысли. Ему проще купить очередной катер, чем вложиться в реальное дело.
Андрей начал мерить шагами маленькую комнату, от окна к шкафу и обратно. Ему было тесно. Стены давили, низкий потолок, казалось, касался его макушки. После просторной гостиной Михаила, где воздух был пропитан ароматом дорогих сигар и старого дерева, их квартира казалась Андрею карцером. Он чувствовал себя львом, запертым в клетке для хомяка.
— Может быть, дело не в масштабе мысли, а в том, что это семейный ужин? — устало спросила Екатерина. Она потерла виски, чувствуя приближение мигрени. — Люди собираются, чтобы отдохнуть, пообщаться, а не слушать бизнес-планы. Ты же сам видел, там были дети, жены. Кому интересна твоя логистика в пятницу вечером?
— Всем! Всем должно быть интересно, если они не идиоты! — рявкнул Андрей, останавливаясь напротив жены. — Деньги делают не по расписанию, Катя. Деньги делают всегда. Твой дядя просто зажрался. Он сидит на своих миллионах, как собака на сене, и боится лишнюю копейку выпустить, если она не гарантирует ему сто процентов прибыли завтра же. Он трус. Обычный трус с деньгами. А я — визионер. Я вижу то, чего он, со своим кругозором ларёчника, видеть не может.
Он отпил из банки и поморщился, словно вкус напитка напоминал ему о его финансовом положении. Злоба бурлила в нем, требуя выхода. Ему нужно было обесценить дядю Михаила, растоптать его образ, превратить его успех в случайность, в ошибку природы, чтобы на этом фоне собственная несостоятельность не выглядела так жалко.
— Ты посмотри на его дом, — продолжил Андрей, понизив голос до зловещего шепота. — Это же мавзолей дурного вкуса. Золото, лепнина, эти статуи в саду… Господи, да у любого человека с каплей интеллекта кровь из глаз пойдет. Это не дом, это декорация к фильму про цыганского барона. И ты сидела там и восхищалась! «Ой, дядя Миша, какой камин! Ой, какие шторы!» Тьфу! Противно было смотреть.
— Мне нравится его дом. Там уютно и тепло, — парировала Екатерина, не поднимая глаз. Она разглаживала несуществующую складку на покрывале. — И Михаил имеет право тратить свои деньги так, как ему хочется. Он их заработал.
— «Заработал», — передразнил Андрей, делая кавычки пальцами в воздухе. — Наворовал он их, а не заработал. Или повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Не надо делать из него героя труда. Если бы у меня был такой старт, если бы мне дали хоть десятую часть того, что он спускает на свои прихоти, я бы уже давно был в списке Форбс. Но нет, у нас же клановая система. Чужим хода нет.
— Ты ему не чужой, ты муж его племянницы, — тихо сказала Екатерина. — Он помог нам с машиной два года назад. Забыл?
— Подачка! — взвизгнул Андрей, снова начиная метаться по комнате. — Это была унизительная подачка! «Берите, детки, катайтесь». Старое ведро, которое ему лень было продавать. Он кинул нам кость, чтобы мы виляли хвостом. А я говорю о партнерстве! О равном диалоге! Но он же не видит во мне партнера. Он видит во мне… кого? Бедного родственника? Приживалу?
Андрей остановился у окна и уставился в темноту двора, где тускло горел единственный фонарь. Там, за стеклом, была его реальность: разбитый асфальт, грязные машины соседей, серые панельки. А где-то там, за городом, остался мир, который, по его мнению, принадлежал ему по праву интеллекта, но достался «тупому коммерсу» Михаилу.
— Знаешь, что самое обидное? — Андрей повернулся к жене, и в его глазах блеснул холодный, недобрый огонек. — Что ты это поддерживаешь. Ты сидишь там, как мышка, и киваешь. Ты не пытаешься меня возвысить. Ты не говоришь: «Дядя Миша, послушайте Андрея, он дело говорит». Нет, ты жуешь салат и обсуждаешь рецепты. Ты стыдишься меня, да? Стыдишься, что я пока не на вершине?
— Я не стыжусь тебя, Андрей. Я стыжусь того, что ты пытаешься продать воздух человеку, который строит заводы, — Екатерина наконец подняла взгляд и посмотрела мужу прямо в лицо. В её голосе не было злости, только бесконечная усталость. — Твой проект сырой. Ты не проработал риски, у тебя нет команды. Ты просто хочешь денег, чтобы «рулить процессом». Михаил это видит. Он не глупый, Андрей. Он очень умный человек. И он видит, когда к нему приходят с делом, а когда — с протянутой рукой, замаскированной под бизнес-план.
Слова жены ударили его больнее, чем он ожидал. Это было предательство. Прямое, неприкрытое предательство в собственном тылу. Андрей замер, сжимая пустую банку так, что алюминий жалобно хрустнул. Его лицо исказилось. Маска непризнанного гения треснула, обнажив обычную человеческую зависть, черную и липкую.
— Ах, вот как ты заговорила… — прошипел он. — Значит, проект сырой? Значит, я воздух продаю? А он, значит, строит заводы? Ты, оказывается, эксперт у нас теперь? Жена декабриста, черт возьми. Только вот декабристы были героями, а ты… ты просто приспособленка. Тебе удобно, что дядюшка богатый. Тебе нравится чувствовать причастность к этой кормушке. А муж… да что муж? Муж перебьется. Пусть горбатится на дядю, да?
Андрей швырнул смятую банку в угол комнаты. Она с грохотом ударилась о плинтус и закатилась под кресло. Он подошел к шкафу, рывком распахнул дверцу и начал искать новую рубашку, хотя время было уже за полночь. Ему нужно было действие, нужно было движение, чтобы не разорваться от внутренней ярости.
— Ты не понимаешь одного, Катя, — он говорил отрывисто, спиной к ней. — Интеллект — это новая нефть. И у меня этого ресурса больше, чем у всей твоей родни вместе взятой. Но в этом мире правят бал такие, как твой дядя. Тупые, пробивные, наглые. Они давят нас массой. И ты… ты на их стороне. Ты выбрала сторону сытости, а не сторону разума.
— Я выбрала сторону реальности, Андрей, — ответила она, вставая с кровати. Ей стало невыносимо находиться с ним в одной комнате. — А ты живешь в иллюзиях. И чем дольше ты там живешь, тем злее становишься. Ложись спать. Завтра тебе на работу. На ту самую, которую ты ненавидишь, но которая оплачивает эту квартиру.
Екатерина вышла из спальни, плотно притворив за собой дверь. Андрей остался один. Он слышал, как она пошла в ванную, как зашумела вода. Его руки дрожали. Он чувствовал себя оскорбленным до глубины души. Его гениальность, его потенциал снова были растоптаны грязными ботинками обывателей. И виноват в этом был, конечно, не он. Виноват был Михаил со своим стейком, и Катя со своим молчаливым укором. Но ничего. Он им всем покажет. Он заставит их уважать себя. Чего бы это ни стоило.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? — Андрей стоял у кухонного окна, сжимая в руке пустую банку, которая под его пальцами уже превратилась в бесформенный, острый комок алюминия. — Прямо в рот заглядываешь. Каждое его слово ловишь, будто это откровение свыше, а не пьяный бред стареющего торгаша. Ты же сама понимаешь, что он — пустышка. Красивая обертка, внутри которой только жадность и страх потерять наворованное. Его успех — это ошибка системы, сбой в матрице, а ты возводишь это в культ.
Он резко обернулся, его лицо в свете единственной кухонной лампы казалось восковым, с глубокими тенями в глазницах. Андрей не просто злился — он упивался своим негодованием, смаковал его, как дорогое вино, которое ему сегодня наливали в доме Михаила. Кухня, пропахшая хлоркой и несвежим хлебом, сдавливала его, подчеркивая ничтожность момента, но в своих мыслях он парил далеко над этим бытом, над этими серыми буднями. Он искренне верил, что его интеллект — это тяжелая броня, которую просто никто не может пробить из-за элементарной зависти к его потенциалу.
— Михаил Петрович не торгаш, он создал производство с нуля, — голос Екатерины звучал монотонно, почти безжизненно. Она стояла у стола, глядя на пятно от чая на клеенке. — Ты можешь сколько угодно упражняться в остроумии, но это не изменит того факта, что он делом занимается, а ты — бесконечным анализом чужих ошибок. Ты весь вечер пытался влезть к нему в доверие, шутил его плоским шуткам, подливал ему вино. А теперь, дома, ты вдруг стал непримиримым критиком капитализма? Это даже не лицемерие, Андрей. Это что-то гораздо хуже.
— Я не подлизывался, я прощупывал почву! — Андрей ударил кулаком по столу, отчего старая солонка подпрыгнула и рассыпала немного соли на грязную поверхность. — Я пытался найти общие точки соприкосновения с человеком, который, по идее, должен быть заинтересован в развитии семейного потенциала. Но твой дядя — это же гора мяса в дорогом пиджаке. У него в голове калькулятор из девяностых. Он не понимает, что такое венчурные инвестиции, он не понимает гибких методологий. Ему нужно пощупать кирпич, понюхать солярку, чтобы поверить в прибыль. Он — динозавр, Катя. И ты предлагаешь мне преклоняться перед вымирающим видом только потому, что у него бассейн с подогревом?
Он снова начал мерить кухню шагами — три шага до раковины, три шага обратно к холодильнику. Его движения были рваными, лихорадочными. В этом тесном пространстве он выглядел как запертый в клетке зверь, который сам же эту клетку и построил из своих амбиций и обид. Андрей верил, что его непризнанность — это своего рода знак качества, доказательство того, что он слишком сложен для этого примитивного мира наживы. Он выстроил в голове целую теорию, где Михаил был злодеем-эксплуататором, а он — благородным рыцарем идеи, лишенным лишь «грязного» стартового капитала.
— Ты называешь его динозавром, но этот динозавр оплатил твое обучение на тех курсах, которые ты так и не закончил, — напомнила Екатерина, и в её голосе впервые прорезался металл. — Ты считаешь его тупым коммерсом, но при этом ждешь, что он выпишет тебе чек на пять миллионов просто за то, что ты такой умный и красивый. Ты весь вечер заглядывал ему в рот, надеясь на протекцию, на какой-то волшебный толчок вверх. А когда понял, что халявы не будет, начал брызгать слюной. Ты не гений, Андрей. Ты обычный паразит, который обиделся на то, что хозяин не хочет делиться кровью.
— Как ты смеешь так говорить? — Андрей остановился прямо перед ней, его дыхание было тяжелым и пахло перегаром. — Ты, которая за всю жизнь не прочитала ничего сложнее кулинарной книги! Ты хоть понимаешь, какой проект я разработал? Это логистическая революция! Если бы у меня был доступ к его ресурсам, я бы за год перевернул рынок перевозок в этом регионе. Но ваш клан… вы же держитесь друг за друга, как мафия. Вы не пускаете свежую кровь, вы боитесь тех, кто умнее вас. Ты специально меня топишь, Катя. Ты боишься моего успеха, потому что на моем фоне ты станешь совсем незаметной. Тебе выгодно, чтобы я был «бедным мужем», потому что так ты кажешься себе святой мученицей.
Он горько усмехнулся, привалившись плечом к косяку двери. В его глазах читалось искреннее сострадание к самому себе. Он видел себя героем драмы, которого предали самые близкие люди. Ему казалось, что Екатерина — это шпион от «мира богатых», засланный в его жизнь, чтобы контролировать его порывы и вовремя гасить любые искры гениальности. Каждое её слово он воспринимал как попытку унизить его достоинство, которого, по его мнению, у него было в избытке.
— Твоя «логистическая революция» — это три слайда в презентации, которые ты стырил из интернета, — Екатерина наконец подняла на него взгляд, и Андрей осекся. — Я видела твой файл. Там нет цифр, нет расчетов, там только лозунги и твои фантазии о том, как ты будешь сидеть в кожаном кресле и раздавать указания. Ты не хочешь работать, Андрей. Ты хочешь «иметь бизнес». Ты хочешь статус, как у Михаила, но без его тридцатилетнего стажа работы по четырнадцать часов в сутки. Ты презираешь его за «тупость», но при этом завидуешь каждой его копейке так сильно, что тебя буквально трясет.
— Завидую?! — Андрей сорвался на крик, переходя на визгливые ноты. — Чему там завидовать? Его безвкусному особняку? Его жене-кукле, которая не может отличить Моне от Мане? Его жизни, превратившейся в бесконечный цикл потребления? Да я свободнее него в сто раз! У меня есть полет мысли, у меня есть видение будущего! А он… он просто функция. Машина по переработке денег в дерьмо. И ты — такая же. Ты заразилась от него этой мещанской философией. Ты смотришь на мир через дырку в купюре. Тебе не нужен муж-интеллектуал, тебе нужен муж-кошелек. Так иди к нему! Просись в приживалки, раз тебе так мил этот «запах успеха».
Он швырнул кусок колбасы, который всё это время держал в руке, прямо в раковину. Жирный след остался на белой эмали, медленно сползая вниз. Андрей чувствовал, как внутри него растет огромный шар черной, липкой ненависти. Ему хотелось разрушить всё: этот разговор, этот вечер, эту квартиру, которая вдруг стала для него символом его поражения. Он не видел выхода, кроме как нападать, обвинять и топтать всё, что было дорого Екатерине. Его голос становился всё более едким, слова — всё более грязными.
— Ты считаешь его деньги лучше, чем зарабатываешь свои, — продолжала Екатерина, не обращая внимания на его истерику. — Ты знаешь стоимость его катера, его часов, его вина. Ты помнишь, сколько он потратил на благотворительность в прошлом году. Ты — ходячая бухгалтерская книга чужого успеха. И это самое жалкое, что может быть в мужчине. Ты ненавидишь его за то, что он — это ты, которому хватило смелости рискнуть, а не сидеть на кухне и рассуждать о высоких материях. Ты — его тень, Андрей. Маленькая, злобная тень, которая пытается укусить за пятку.
— Замолчи! — Андрей сделал шаг к ней, его лицо исказилось в гримасе, которую она никогда раньше не видела. — Ты не имеешь права судить меня. Ты — никто. Ты просто приложение к своей успешной родне. Без их денег и связей ты бы работала кассиршей в супермаркете. Ты держишься за меня только потому, что на моем фоне ты выглядишь нормальной. Но я больше не позволю тебе унижать моих родных за глаза и срываться на мне. Твои дяди, твои тети — это сброд, которому просто повезло. И я заставлю тебя это признать.
Он схватил её за локоть, сжимая пальцы так сильно, что на коже сразу начали проступать белые пятна. Андрей дышал ей в лицо, его глаза лихорадочно блестели. В этот момент он ненавидел её больше всего на свете — за её спокойствие, за её правду, за то, что она была свидетелем его позора там, за праздничным столом. Конфликт, который зрел годами в этой тесной квартире, наконец вырвался наружу, превращая их жизнь в пепелище, на котором Андрей собирался построить свой призрачный трон из обид и нереализованных амбиций. Все маски были сброшены, и в тусклом свете кухни обнажилась неприглядная суть их брака, построенного на лжи и взаимном презрении.
— Завтра же поедешь к нему. Слышишь? Не через неделю, не когда будет «удобный случай», а завтра утром. Прямо к нему в офис, пока он не укатил на свои бесконечные совещания. Зайдешь, улыбнешься, вспомнишь, как он катал тебя на санках в детстве, а потом прямо скажешь: Андрею нужны деньги. Пять миллионов. На развитие. И это не просьба, Катя, это — предложение, от которого его жадная натура не должна отказаться, если в нем осталась хоть капля семейной солидарности.
Андрей стоял посреди кухни, уперев руки в бока, и в этом жесте было столько карикатурного величия, что Екатерине на секунду стало физически тошно. Он больше не метался. Он замер в позе человека, который только что отдал приказ подчиненному. Его глаза, лихорадочно блестевшие в тусклом свете, не отрывались от лица жены. Он ждал повиновения. Он выстроил в своей голове идеальную схему, где её родственные связи были всего лишь инструментом, ключом к сейфу, который он сам не мог вскрыть из-за отсутствия «правильной» фамилии.
— Ты с ума сошел? — Екатерина произнесла это так тихо, что звук её голоса едва перекрыл гул старого холодильника. — Ты хочешь, чтобы я пошла побираться к дяде после того, как ты сегодня весь вечер едва сдерживался, чтобы не нахамить ему в лицо? Ты серьезно думаешь, что после твоего поведения он даст тебе хоть ломаный грош? И почему именно пять миллионов? Откуда эта цифра? Из твоих фантазий о красивой жизни?
— Это не фантазии, это расчет! — Андрей подался вперед, и его лицо оказалось в полосе света, обнажая каждую морщинку, продиктованную многолетней злобой и неудовлетворенным самолюбием. — Пять миллионов — это минимум, чтобы запустить первую очередь моей системы. И это не «побираться», Катя. Ты идешь за своим. За тем, что принадлежит нам по праву родства. Твой дядя — старый, бездетный боров. На кого он собирается тратить свои излишки? На золотые унитазы? На содержание своей секретарши? Он обязан вкладываться в кровь. В развитие рода. И если этот род представлен мной — человеком с мозгами, — то он должен быть счастлив, что я даю ему шанс поучаствовать в чем-то действительно стоящем.
Он схватил со стола кухонное полотенце и начал нервно крутить его в руках, затягивая узлы, словно это была шея его воображаемого врага. Вся его сущность сейчас была сконцентрирована на одной цели — прогнуть жену, заставить её стать его щитом и его тараном. Он видел в ней не любимого человека, а функциональный элемент, мостик, через который он перейдет из своего убогого настоящего в сияющее будущее.
— Ты — всего лишь инструмент, Катя, — продолжал он, и в его голосе зазвучали нотки ледяного превосходства. — Твоя единственная реальная ценность для меня в данный момент — это твоя фамилия и твой доступ к его телу. Больше от тебя ничего не требуется. Просто пойди и сделай то, что я сказал. Надень то платье, которое он хвалил. Сделай скорбное лицо, скажи, что мы на грани, что я — непризнанный гений, которому мешают обстоятельства. Он сентиментален, этот старый дурак. Он растает. Он выпишет чек, лишь бы ты перестала мозолить ему глаза своим присутствием.
— Я никуда не поеду, Андрей, — Екатерина встала, распрямив спину. В ней не было страха, только холодное, как острие ножа, понимание того, что человек, стоящий перед ней, окончательно лишился связи с реальностью. — И я не инструмент. Я не буду торговать своими отношениями с дядей ради твоих безумных стартапов. Если тебе нужны деньги — иди сам. Запишись на прием, принеси свои расчеты, докажи, что ты стоишь хотя бы одной минуты его времени. Но ты этого не сделаешь. Потому что ты знаешь: как только ты откроешь рот, он увидит в тебе то же самое, что вижу сейчас я — наглого, ленивого завистника, который хочет всё и сразу, не ударив палец о палец.
Андрей оскалился. Его лицо превратилось в маску чистой, неразбавленной ненависти. Он сделал шаг к ней, сокращая пространство до минимума, так что она могла чувствовать запах его несвежего дыхания и липкий жар, исходящий от его тела.
— Ты никуда не денешься, милая. Ты сделаешь всё, как я сказал, потому что без меня ты — пустое место. Ты — тень в этом доме, которая существует только благодаря тому, что я позволяю тебе быть рядом. Твой дядя любит тебя? Не смеши меня. Он любит свою щедрость, любит чувствовать себя богом, раздающим подачки. И ты будешь этой подачкой в моих руках. Ты пойдешь к нему и унизишься так, как я этого потребую. Ты будешь умолять его, если понадобится. Потому что иначе жизнь здесь превратится для тебя в такой кошмар, по сравнению с которым сегодняшняя поездка покажется тебе раем.
Он замолчал на секунду, вглядываясь в её глаза, пытаясь найти там привычную покорность или хотя бы тень сомнения. Но Екатерина смотрела на него так, словно изучала под микроскопом какое-то неприятное насекомое. Это равнодушие бесило его больше всего. Он хотел драки, хотел, чтобы она оправдывалась, чтобы она признала его правоту.
— Ты ведь понимаешь, что он тебе не откажет, — Андрей перешел на вкрадчивый, почти нежный шепот, который был страшнее любого крика. — Он не захочет скандала в семье. Он не захочет, чтобы его племянница жила в нищете. Ты просто должна нажать на правильные кнопки. Скажи ему, что я ухожу от тебя, если не будет денег. Скажи, что я пью, бью тебя — придумай что-нибудь! Ему плевать на правду, ему важен покой. И он заплатит за этот покой. Пять миллионов — это цена его тишины и твоего благополучия. Неужели ты настолько глупа, что упустишь этот шанс?
— Ты сейчас предлагаешь мне шантажировать моего единственного близкого родственника ложью о домашнем насилии? — Екатерина усмехнулась, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. — Ты даже не понимаешь, насколько ты жалок в своем стремлении присосаться к чужому кошельку. Ты готов продать мою честь, свою репутацию, наши остатки человеческого облика за пачку крашеной бумаги. Ты считаешь себя визионером, а на самом деле ты — обычный мелкий мошенник, у которого не хватило смелости даже на настоящее преступление. Ты прячешься за мою юбку и требуешь, чтобы я грабила для тебя мою семью.
— Это не грабеж! Это перераспределение ресурсов! — Андрей закричал, и его голос сорвался на визг. — Ресурсы должны принадлежать тем, кто умеет ими распоряжаться! Что он делает с этими деньгами? Копит? Строит очередной бессмысленный склад? А я мог бы изменить мир! Я мог бы стать тем, перед кем он сам бы лебезил! Но для этого мне нужен рывок. И ты обеспечишь мне этот рывок, Катя. Ты обязана мне. За все годы, что я потратил на тебя, за все мои нереализованные мечты, которые завяли в этой конуре рядом с тобой!
Он схватил со стола вилку и с силой воткнул её в деревянную столешницу. Зубья вошли в мягкую сосну с глухим звуком, и Андрей оставил её там, торчащую, как памятник его бессильной ярости. Он тяжело дышал, его плечи подрагивали, а лицо блестело от пота. В этом маленьком кухонном пространстве он выглядел как разрушительный вихрь, который не может выйти наружу и потому уничтожает сам себя.
— Ты ничего не потратил на меня, Андрей, — спокойно ответила Екатерина. — Ты тратил всё это время исключительно на свою гордыню. И теперь ты хочешь, чтобы я оплатила твой очередной счет. Но этого не будет. Ни завтра, ни когда-либо еще. Ты больше не сможешь использовать меня как пропуск в мир, который ты презираешь, но в который так отчаянно хочешь попасть. Твой дядя Михаил — последний человек на земле, которого я стану беспокоить из-за твоего существования. Для него ты больше не существуешь. И для меня, кажется, тоже.
Она развернулась, чтобы выйти, но Андрей преградил ей путь, широко расставив руки. Он был похож на безумца, который пытается остановить уходящий поезд голыми руками. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались, а на губах выступила белая пена.
— Ты никуда не уйдешь, пока не пообещаешь мне, — прохрипел он. — Ты не имеешь права решать за нас двоих. Ты моя жена. Ты часть моей системы. И если система требует этой жертвы — ты её принесешь. Завтра утром ты будешь у Михаила. И ты вернешься с деньгами. Иначе я уничтожу всё, что тебе дорого. Я расскажу ему всё, что я о нем думаю. Я превращу ваши семейные посиделки в ад. Ты меня знаешь, Катя. Я не остановлюсь.
Екатерина молча смотрела на него. В её голове уже созрело решение, окончательное и бесповоротное, как выстрел в упор. Она видела перед собой не мужа, а опухоль, которую нужно было удалить немедленно, без анестезии и сожалений. Градус скандала достиг той точки, когда слова перестают быть просто звуками и превращаются в действия. Андрей еще не понимал, что его ультиматум стал его же приговором, и что завтрашнее утро действительно изменит всё, но совсем не так, как он себе это представлял в своих влажных мечтах о миллионах.
— Знаешь, что я сделаю первым делом, когда деньги поступят на счет? — глаза Андрея горели фанатичным, нездоровым блеском, он уже не видел перед собой жену, он видел лишь трамплин к своему величию. — Я куплю костюм. Настоящий, итальянский, а не ту тряпку, в которой я сегодня позорился. Чтобы, когда я в следующий раз войду к твоему дяде, он чувствовал, что перед ним ровня. Нет, не ровня — хищник, который пришел забрать своё. Мы заставим их уважать нас, Катя. Ты поймешь, что я был прав, когда мы переедем из этой дыры. Ты еще спасибо мне скажешь за то, что я был жестким.
Он продолжал говорить, захлебываясь собственными фантазиями, расхаживая вокруг неё кругами, словно акула. В его словах сквозило упоение властью, которой у него никогда не было и не будет. Андрей уже мысленно уволил начальника, купил новый автомобиль и поставил на место всех, кто когда-либо смотрел на него косо. Он был жалок в этом триумфе, построенном на еще не совершенном предательстве.
Екатерина смотрела на него, и пелена, годами застилавшая её глаза, окончательно спала. Она видела не мужа, не партнера, даже не человека, попавшего в трудную ситуацию. Перед ней стояло существо, полностью состоящее из комплексов и желчи. Его потные ладони, бегающий взгляд, сбившееся дыхание — всё это вызывало у неё не жалость, а брезгливость, граничащую с тошнотой. Словно она обнаружила в своей постели скользкого, холодного червя.
— Ты никогда не купишь этот костюм, Андрей, — её голос прозвучал сухо и твердо, разрезая душный воздух кухни, как скальпель. — Потому что тебе никто не даст денег. Ни я, ни дядя Михаил, ни банк, ни черт лысый. Ты — пустое место. Ноль без палочки. И самое страшное, что ты сам это знаешь. Именно поэтому ты так орешь. Ты пытаешься заглушить этот голос внутри себя, который шепчет тебе, что ты бездарность.
Андрей замер на полуслове. Его лицо вытянулось, рот приоткрылся, обнажая желтоватые зубы. Он не ожидал отпора. Он ждал слез, мольбы, покорности, но не этого ледяного спокойствия.
— Что ты сказала? — прошипел он, медленно поворачивая к ней голову. — Повтори.
— Я сказала, что ты бездарность, — Екатерина сделала шаг к нему, и он, неожиданно для себя, отшатнулся. — Ты называешь дядю Мишу «тупым коммерсом»? А кто тогда ты? Человек, который за десять лет не смог удержаться ни на одной работе дольше года? «Непризнанный гений»? Да в тебе нет ни грамма гениальности, Андрей. Есть только лень и зависть. Черная, липкая зависть к тем, кто умеет делать дело, а не языком чесать.
— Заткнись! — взвизгнул он, замахиваясь, но рука его повисла в воздухе, остановленная её тяжелым, немигающим взглядом. — Ты не смеешь! Я — интеллектуал! Я вижу структуры, которые вам, обывателям, недоступны!
— Какие структуры? — она рассмеялась, и этот смех был страшнее любой пощечины. — Структуры халявы? Ты весь вечер позорился за столом. Ты думаешь, никто не заметил? Ты лебезил, ты смеялся невпопад, ты пытался сыпать терминами, значения которых не понимаешь. Стас смотрел на тебя с жалостью, тетя Лена отводила глаза. Ты был похож на дрессированную обезьянку, которая выпрашивает банан. А теперь, здесь, в безопасности, ты вдруг превратился в льва?
Екатерина набрала в грудь воздуха, чувствуя, как каждое слово, которое она сейчас произнесет, ставит точку в их общей истории. Больше не было смысла сглаживать углы, искать компромиссы или пытаться сохранить лицо. Лица у их брака больше не было — был только оскал.
— Ты весь вечер заглядывал в рот моему дяде из-за его бизнеса, а потом швырял вещи и визжал, что он тупой коммерс, а ты непризнанный гений без стартового капитала! Ты считаешь чужие деньги лучше, чем зарабатываешь свои! Я больше не позволю тебе унижать моих родных за глаза и срываться на мне! Развод! — выкрикнула она эту фразу, чеканя каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку его гроба.
Слово «Развод» повисло в воздухе, тяжелое и окончательное, как бетонная плита. Андрей побледнел, потом покраснел. Его губы затряслись. Он попытался собрать остатки своего разрушенного эго, чтобы нанести ответный удар, но его арсенал был пуст. У него не было фактов, не было достижений, не было ничего, кроме его раздутого самомнения.
— Ах, развод? — он скривил губы в презрительной усмешке, которая выглядела жалкой пародией на уверенность. — Ну и вали! Кому ты нужна? Разведенка с прицепом из неудачливых родственников. Думаешь, я пропаду? Да я расцвету без тебя! Ты была моим якорем, ты тянула меня на дно своим мещанством. Я найду женщину, которая оценит мой масштаб, которая станет моей музой, а не надзирателем!
— Ищи, — Екатерина пожала плечами, и это движение было наполнено таким безразличием, что Андрея передернуло. — Только ищи её подальше отсюда. Эта квартира — моя. Куплена на деньги моих родителей, ремонт делал мой отец. Ты здесь никто, Андрей. Ты здесь гость, который слишком засиделся. Собирай свои вещи. Прямо сейчас.
— Что? — он выпучил глаза. — Ты меня выгоняешь? Ночью? На улицу?
— А ты думал, я буду терпеть тебя до утра? Чтобы ты еще раз попытался заставить меня шантажировать дядю? — она подошла к двери и распахнула её настежь, впуская в душную прихожую прохладный воздух подъезда. — Вон.
— Я никуда не пойду! У меня здесь права! Я здесь прописан! — заорал он, хватаясь за косяк. — Ты не имеешь права! Я вызову… я не знаю кого, но я так этого не оставлю!
— Ты никого не вызовешь, потому что ты трус, — спокойно ответила она, беря с вешалки его куртку и швыряя её ему в лицо. — Ты боишься реальной жизни. Ты боишься ответственности. Ты можешь только визжать на кухне. Знаешь, почему дядя Миша никогда не даст тебе денег? Не потому что он жадный. А потому что он видит людей насквозь. Он мне еще на свадьбе сказал: «Катя, этот парень пустой. Он как барабан — громкий, но внутри только воздух». Я тогда не поверила. Думала, любовь, перспективы… А он был прав. Ты пустой, Андрей. И звон от тебя только головную боль вызывает.
Андрей стоял, прижимая к груди свою дешевую куртку. Слова жены били его наотмашь, пробивая броню самовлюбленности. Впервые за вечер он почувствовал не ярость, а страх. Животный, липкий страх перед будущим. Без неё, без её квартиры, без её родни, которую можно было обвинять во всех грехах, он действительно становился никем. Статистической единицей. Неудачником в потертых трениках.
— Ты пожалеешь, — просипел он, но в его голосе уже не было угрозы, только обида побитой собаки. — Когда я поднимусь, когда я стану миллионером, ты приползешь ко мне на коленях. Но я даже не посмотрю в твою сторону.
— Если ты станешь миллионером, Андрей, я буду только рада, что ты перестал быть паразитом, — ответила Екатерина, глядя на него как на посторонний предмет. — Но мы оба знаем, что этого не случится. Потому что для успеха нужно работать, а ты умеешь только ненавидеть. Уходи.
Андрей попятился. Он хотел сказать что-то еще, что-то едкое, что-то, что оставило бы последнее слово за ним, но слова застряли в горле комом желчи. Он натянул куртку, запутавшись в рукаве, что сделало его уход еще более нелепым. Он надел ботинки, не завязывая шнурков, и, бросив на неё последний взгляд, полный бессильной злобы, вышел на лестничную площадку.
Екатерина не стала хлопать дверью. Она закрыла её медленно, аккуратно, повернула оба замка и накинула цепочку. Щелчок металла прозвучал в тишине квартиры как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало новой жизни.
Она прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Слез не было. Было только ощущение невероятной легкости, словно с плеч сняли многотонный рюкзак с гнилыми камнями. В кухне все еще пахло его перегаром и дешевым одеколоном, на столе торчала воткнутая в дерево вилка — памятник его истерике. Екатерина посмотрела на неё и впервые за вечер улыбнулась. Завтра она выбросит эту вилку. И стол, наверное, тоже поменяет. И воздух в квартире наконец-то станет чистым.
Андрей внизу, на улице, пнул колесо чужой машины, отчего сработала сигнализация, оглашая двор противным воем. Он поднял голову на свои окна, где уже погас свет. — Сука, — сплюнул он на асфальт. — Все они суки. Ничего, я найду другую. Побогаче. И дядю найду посговорчивее.
Он побрел в темноту ночного города, волоча ноги и продолжая бормотать про свои великие планы, которые снова откладывались из-за «неправильных» людей вокруг. Он ничего не понял. И никогда не поймет. Это был его персональный ад, который он носил с собой, и из которого не было выхода…
