— Я тут хозяйка, пока мой сын платит ипотеку! Мне не нравится этот цвет, поэтому я ободрала эти вульгарные обои, чтобы вы поклеили нормальные, которые я выбрала! — заявила свекровь, сидя посреди гостиной в куче бумажных обрывков, когда невестка вернулась из магазина и увидела, что дорогой ремонт, который они с мужем закончили всего неделю назад, полностью уничтожен матерью мужа, которой просто не понравился оттенок стен.
Тяжелые пластиковые пакеты с продуктами выскользнули из онемевших пальцев Юли. Они с глухим стуком ударились о светлый дубовый паркет. От удара один из пакетов порвался, и по идеально ровному полу покатились крупные красные яблоки, глухо стукаясь о деревянные плинтуса. Юля не обратила на них абсолютно никакого внимания. Она замерла в дверном проеме гостиной, не моргая глядя на стену, которую они с Антоном закончили клеить в прошлое воскресенье.
Дорогие итальянские обои глубокого графитового оттенка, с плотной фактурой, имитирующей грубую ткань, висели жалкими, изодранными лоскутами. Зинаида Львовна не просто сняла их. Она с явным остервенением кромсала флизелин кухонным ножом с широким лезвием, оставляя на свежей, еще не до конца просохшей подложке глубокие царапины до самого бетона. Вся комната была усыпана серой строительной пылью, кусками засохшего клея и длинными, скрученными полосами испорченного материала.
Свекровь сидела прямо на полу, подстелив под себя старую рекламную газету. На ней была заношенная бордовая кофта, рукава которой она закатала до самых локтей. Волосы растрепались, на лбу блестела испарина от тяжелого физического труда. В углу комнаты, прислоненные к чудом уцелевшему куску стены, стояли три рулона дешевых бумажных обоев ядовито-бежевого цвета с крупными, безвкусными золотистыми вензелями.
— Положите нож и отойдите от стены, — жестко сказала Юля, делая первый шаг в изуродованную комнату. Под подошвой ее кроссовка противно хрустнул кусок сухой штукатурки.
— А ты мне не указывай, что делать в квартире моего сына, — огрызнулась Зинаида Львовна, поворачиваясь обратно к стене. Она с силой вогнала лезвие ножа под стык двух полотен, подцепила край и с громким треском рванула вниз. Длинная серая полоса с шелестом упала в общую кучу мусора. — Развели тут склеп! Темнотища, как в гробу. Я Антону сразу говорила, что этот ваш графит — это уродство редкостное. Нормальные люди бежевый клеят, чтобы в комнатах светлее было.
— Это не ваша квартира, — Юля шагнула ближе, раздавив ботинком рассыпанные по полу обрывки бумаги. — И не вам решать, какого цвета здесь будут стены. Вы сейчас своими руками уничтожили материалы на семьдесят тысяч рублей.
— Деньги Антона, так что не тебе их считать! — свекровь снова вонзила нож в стену, методично отковыривая особо упрямый кусок, приклеенный на совесть. — Он целыми днями на работе горбатится, ипотеку эту тянет, а ты тут свои дизайнерские фантазии за его счет реализуешь. В этой серой тоске свихнуться можно. Вот, я принесла нормальные обои. Светленькие, радостные. Завтра же разведете клей и переделаете этот ужас.
Юля смотрела на куски флизелина, валяющиеся на паркете. Она вспомнила, как они с мужем ездили за этими обоями на строительный рынок на другом конце города. Как долго спорили, выбирая нужный оттенок при разном освещении, прикладывая образцы к полу. Как Антон сам замешивал клей в большом пластиковом ведре, чертыхаясь из-за комков, а она стояла на хлипкой стремянке, аккуратно разглаживая стыки специальным резиновым валиком. Они потратили на эту комнату все свои выходные, оттирая клей от плинтусов и радуясь шикарному результату. И теперь плоды их тяжелого физического труда превратились в грязную помойку по прихоти женщины, которая решила, что наличие родственных связей дает ей неограниченное право на откровенный вандализм.
— Вы немедленно собираете свой мусор, забираете свои блестящие рулоны и уходите отсюда, — чеканя каждое слово, произнесла Юля. Она подошла вплотную к свекрови, нависая над ее грузным телом. — Прямо сейчас.
— Ишь, раскомандовалась! — Зинаида Львовна презрительно фыркнула, даже не подумав подняться с пола. Она перехватила кухонный нож поудобнее, скребя стальным лезвием по голому бетону. — Квартира куплена в браке, но платит за нее Антон. Значит, жилье принадлежит роду мужа. А мнение жены, которая ни копейки в первоначальный взнос не дала, тут никто не спрашивал. Я здесь такой же полноправный член семьи. И если мне не нравится стена, я ее переделаю.
— Вы совершили умышленную порчу чужого имущества, — ледяным тоном констатировала Юля, сжимая кулаки так, что короткие ногти больно впились в ладони. — Мне плевать, что вы там себе нафантазировали. Это моя гостиная. Мой дом. И вы сейчас же пойдете вон.
Свекровь отряхнула перепачканные белой строительной пылью колени и грузно поднялась на ноги. Она демонстративно прошлась прямо по сорванным кускам обоев, оставляя на них грязные серые следы от своих растоптанных домашних тапочек. Она подошла к стене возле окна, где еще оставался нетронутый, идеально гладкий участок.
— Я сказала, что эти стены будут бежевыми, значит, они будут бежевыми! — агрессивно выплюнула Зинаида Львовна, глядя невестке прямо в глаза.
Она с размаху ударила острием кухонного ножа прямо в центр идеального, ровного полотна. Лезвие пробило плотный дорогой материал с глухим, хрустящим звуком. Свекровь с силой потянула деревянную рукоятку вниз, безжалостно распарывая обои, словно вспарывала брюхо рыбы. Идеальный невидимый шов, который Юля выводила несколько часов, разошелся краями в разные стороны, обнажая уродливую серую изнанку подложки.
Юля бросилась вперед и жестко перехватила запястье свекрови, намертво останавливая ее руку с зажатым в ней ножом.
— Я сказала, хватит! — рявкнула Юля, с силой выворачивая руку Зинаиды Львовны в сторону от многострадальной стены. — Вы совсем из ума выжили?!
Зинаида Львовна резко, с неженской силой дернула руку на себя, пытаясь высвободить запястье из железной хватки невестки. От этого резкого движения кухонный нож выскользнул из ее потных пальцев. Лезвие со звонким металлическим лязгом ударилось о светлый дубовый паркет, оставив на свежем лаковом покрытии глубокую, уродливую царапину, и отлетело к плинтусу.
— Руки свои убрала! — рявкнула свекровь, тяжело дыша. Ее лицо пошло красными пятнами, а в глазах горел фанатичный, агрессивный блеск человека, абсолютно уверенного в своей правоте.
Она наклонилась, зачерпнула с пола целую охапку сорванных обойных полос вперемешку с кусками сухой серой штукатурки и с силой швырнула весь этот строительный мусор прямо в Юлю. Жесткие флизелиновые края царапнули невестку по щеке, а мелкая цементная пыль осела на ее темной куртке грязным налетом.
— Неблагодарная дрянь! — выплюнула Зинаида Львовна, наступая на искромсанные остатки дорогого ремонта. — Я к ним со всей душой! Трачу свое здоровье, дышу этой строительной грязью, чтобы исправить то убожество, которое ты тут развела! А ты на меня с кулаками бросаешься!
Юля не отшатнулась и не стала отряхивать одежду. Она стояла ровно, чувствуя, как под подошвами кроссовок противно скрипит раскрошившийся бетон. В воздухе стоял удушливый, едкий запах застарелой пыли и высохшего обойного клея, который свекровь сдирала вместе с подложкой. Вся комната, еще утром выглядевшая как картинка из интерьерного журнала, сейчас напоминала последствия погрома.
— Вашей души здесь нет и никогда не было, — ровным, ледяным тоном ответила Юля, глядя прямо в покрасневшее лицо женщины. — Здесь есть только ваша маниакальная потребность контролировать всё, до чего вы можете дотянуться. Вы пришли в мой дом в мое отсутствие. Вы взяли нож на моей кухне. Вы намеренно уничтожили результат нашего с Антоном труда. И сейчас вы пытаетесь выставить себя жертвой.
— Твой дом? — свекровь презрительно расхохоталась, уперев руки в широкие бока. Этот смех был громким, лающим и абсолютно лишенным веселья. — Девочка, ты ничего не перепутала? Ты в эту квартиру пришла с одним чемоданом тряпок. Здесь каждый квадратный метр куплен на деньги моего сына. Он каждый месяц в банк по восемьдесят тысяч относит! Это территория Антона, а значит, и моя! И я не позволю превращать жилье моего сына в темный, депрессивный подвал только потому, что у его жены напрочь отсутствует вкус!
Свекровь развернулась, тяжело ступая по мусору, подошла к углу комнаты и схватила один из принесенных ею рулонов. Это были дешевые, тонкие бумажные обои с отвратительным глянцевым блеском. Ядовито-бежевый фон был густо усыпан громоздкими золотистыми вензелями, которые переливались на свету, создавая ощущение невероятной пошлости и дешевизны.
Зинаида Львовна с размаху швырнула тяжелый рулон в сторону Юли. Он ударился о край журнального столика, сбил стопку журналов и с глухим стуком упал на паркет, раскатившись на пару метров. Золотистые вензеля уставились в потолок прямо посреди серого хаоса.
— Вот нормальные обои! — крикнула свекровь, указывая на раскатившуюся бумагу кривым пальцем с облезшим лаком. — Светлые! Приличные! Как у нормальных людей принято, а не эти ваши дизайнерские выкрутасы! Завтра же пойдешь, купишь клей и начнешь переделывать. И скажи спасибо, что я половину работы за тебя уже сделала, ободрав эту серую гадость!
Юля медленно перевела взгляд с растрепанной, агрессивной женщины на раскатанный по полу бежевый рулон. Она сделала два шага вперед. Подошва ее кроссовка, испачканная в уличной грязи и строительной пыли, тяжело опустилась прямо на глянцевый золотистый вензель. Юля намеренно перенесла весь вес на эту ногу и с силой провернула стопу, оставляя на девственно-чистой бумаге глубокий, грязный черный след, сминая и надрывая тонкий материал.
— Вы не услышали меня, — голос Юли стал еще тише, но в этой тишине звенела сталь, способная резать стекло. — Мне плевать на ваши вкусы. Мне плевать на ваши представления о нормальности. И мне глубоко плевать на ваши рассуждения об ипотеке. Я живу здесь. Я сплю в этой спальне, я готовлю на этой кухне, я сижу в этой гостиной. И здесь будут висеть те обои, которые выберу я. А этот бежевый мусор вы сейчас заберете с собой и поклеите в своей прихожей.
Лицо Зинаиды Львовны исказилось от неконтролируемой злобы. Увидев, как невестка хладнокровно топчет принесенный ею рулон, она потеряла последние остатки самообладания. Для нее это был не просто кусок бумаги — это было прямое уничтожение ее авторитета, ее влияния и ее права диктовать условия на территории, которую она считала своей по праву родства.
— Ах ты дрянь! — взревела свекровь, делая резкий выпад вперед. — Ты мои вещи топтать вздумала?! Да я тебя сейчас саму носом в этот пол ткну! Ты здесь никто и звать тебя никак! Я добьюсь того, что Антон вышвырнет тебя отсюда быстрее, чем ты успеешь свои манатки собрать! Ты сегодня же вылетишь из этой квартиры!
В коридоре раздался характерный металлический лязг проворачиваемого в замке ключа. Тяжелая входная дверь скрипнула, впуская в прихожую поток прохладного воздуха с лестничной клетки, и тяжело захлопнулась. Раздался стук сбрасываемых на коврик мужских ботинок. Зинаида Львовна мгновенно замерла, не дойдя до Юли всего пару шагов. Вся ее хищная агрессия испарилась за долю секунды, сменившись выражением суетливой готовности к нападению с другой стороны.
Шаги в прихожей стихли. Тяжелые ботинки с глухим стуком опустились на кафель коридора, и в дверном проеме гостиной вырос Антон. Он не успел даже снять темную рабочую куртку. В одной руке он по привычке держал связку ключей от машины, а на плече висела плотная спортивная сумка. Мужчина сделал по инерции ровно полшага вперед и замер, словно с разбегу налетел грудью на невидимую бетонную плиту. Связка ключей с громким металлическим лязгом выскользнула из его расслабившихся пальцев и упала на паркет, прямо рядом с рассыпанными красными яблоками.
Его взгляд начал медленный, тяжелый путь по периметру изуродованной комнаты. Антон смотрел на порванные целлофановые пакеты, на глубокую свежую борозду на дубовом лакированном полу, где валялся широкий кухонный нож. Он перевел взгляд на истоптанный, смятый рулон ядовито-бежевых обоев с дурацкими глянцевыми золотыми узорами. И, наконец, он поднял глаза на стены. На те самые стены, над которыми он методично, стиснув зубы, работал все прошлые выходные.
Зинаида Львовна отреагировала мгновенно. Вся ее хищная, бескомпромиссная стойка агрессора испарилась за долю секунды. Женщина суетливо отряхнула руки от въевшейся цементной пыли и, перешагивая через куски сорванного флизелина, торопливо засеменила навстречу сыну. Лицо ее приняло выражение крайнего мученичества и фальшивой, суетливой заботы.
— Антон! Как хорошо, что ты приехал раньше! — затараторила она громко, активно жестикулируя, пытаясь перехватить его взгляд и направить всё внимание исключительно на себя. — Ты посмотри, до чего меня довела эта ваша дизайнерская задумка! Я как зашла сюда сегодня, так у меня прямо приступ случился от этого уродливого серого цвета. Стены давят, дышать нечем! Сплошная депрессия, а не комната. Я от этого безвкусного ремонта просто нервный срыв получила, честное слово!
Антон не шелохнулся. Он вообще не смотрел на мать. Его потемневший, немигающий взгляд был намертво прикован к длинной, неровной полосе голой серой штукатурки, которая бесстыдно зияла посреди некогда идеального графитового полотна.
— Я же не могла это так оставить! — продолжала наседать Зинаида Львовна, размахивая испачканными руками прямо перед его лицом. — Я сама пошла в строительный, на свои деньги купила приличные рулоны. Полдня тут корячилась, сдирала эту мрачную гадость, чтобы всё исправить. Я же вашу квартиру спасаю! Хотела вам сюрприз сделать, чтобы светло было и нарядно. А Юля твоя пришла, ни грамма благодарности, с кулаками на меня кинулась! Обои мои новые топчет, хамит!
Юля молчала. Она стояла у окна, плотно скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за мужем. В воздухе висела густая, едкая пыль от содранной штукатурки, тонким слоем оседая на мебели и одежде.
Антон медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, перевел взгляд на Зинаиду Львовну. В его глазах не было ни капли растерянности, ни малейшего желания разбираться в женских склоках. На его скулах ходуном заходили острые желваки. Лицо, еще минуту назад уставшее после обычного рабочего дня, начало стремительно багроветь. Эта тяжелая, темная краска концентрированной ярости заливала его шею, поднималась к щекам и лбу, выдавая максимальную степень внутреннего кипения.
В его голове сейчас не было места для сантиментов и родственных чувств. Он просто физически вспомнил, как они вдвоем тащили эти невероятно тяжелые итальянские рулоны на пятый этаж. Вспомнил тупую, ноющую боль в пояснице после того, как он несколько часов подряд выводил углы по уровню. Вспомнил липкий клей на пальцах, монотонный гул строительного миксера и то чувство огромного удовлетворения, когда в прошлое воскресенье они смахнули пыль с паркета и посмотрели на идеальный результат. Это был его личный труд. Его потраченные нервы. Его деньги.
— Ты сорвала обои, — глухо, практически не разжимая губ, произнес Антон.
Он сделал тяжелый шаг вперед, с противным хрустом раздавив кусок засохшего клея.
— Да потому что это не обои, а убожество! — с готовностью подхватила мать, решив, что сын начал прислушиваться к ее аргументам. — Вы молодые, ничего в настоящем уюте не понимаете! Бежевый цвет всегда расширяет пространство, он богато смотрится! А это ваша серая грязь… Мы завтра же разведем клей, я помогу вам поклеить нормальные…
— Ты содрала обои, которые я лично клеил три дня назад, — повторил Антон гораздо громче, чеканя каждый слог. Его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Он обошел мать по дуге, полностью игнорируя ее попытку схватить его за рукав куртки, и подошел вплотную к изуродованной стене. Провел широкой ладонью по рваным краям флизелина, нащупав подушечками пальцев глубокую царапину от ножа на обнажившемся бетоне.
— Антон, ну что ты из мухи слона делаешь! — раздраженно фыркнула Зинаида Львовна, начиная понимать, что ее привычные манипуляции дают серьезный сбой. — Новые поклеим, делов-то на один вечер! Юля тебе насоветовала этой мрачности, а ты и уши развесил. В этой квартире всё должно быть по-человечески сделано!
Антон резко развернулся на каблуках. Ярость, которая копилась в нем с момента появления в дверях, окончательно прорвала плотину.
— Семьдесят тысяч рублей, — процедил он сквозь зубы, глядя на мать тяжелым, налитым кровью взглядом. — Семьдесят тысяч рублей стоили эти рулоны. Плюс итальянский клей, плюс специальная грунтовка. Плюс два дня моей жизни, которые я провел на хлипкой стремянке, стирая руки в кровь.
— Какие еще семьдесят тысяч?! — искренне возмутилась свекровь, всплеснув руками. — За эту серую мазню?! Вы совсем ополоумели такие деньги на ветер швырять?! Тем более хорошо, что я это содрала! Это же откровенный обман, красная цена им три копейки!
— Обман — это то, что ты притащилась сюда с ножом и устроила погром в моей гостиной, — рявкнул Антон так, что стекла в оконных рамах едва заметно дрогнули.
Он сделал два быстрых, широких шага к Зинаиде Львовне, нависнув над ней всей своей массой. Мускулы под его курткой напряглись, а лицо исказила гримаса абсолютной, неконтролируемой злобы.
— Ключи, — глухо и абсолютно безэмоционально произнес Антон, протягивая вперед широкую ладонь.
— Чего?! — Зинаида Львовна отшатнулась, не ожидая такой резкой смены темы. Она попыталась снова нацепить на лицо маску оскорбленной добродетели, но под тяжелым, немигающим взглядом сына эта маска стремительно трещала по швам. — Какие еще ключи? Ты в своем уме? Я тебе говорю, что эта девица меня тут чуть не избила, а ты…
— Ключи от квартиры. Живо, — голос Антона опустился на октаву ниже, приобретая опасные, металлические нотки. Он не стал дожидаться, пока мать закончит свои причитания.
Его взгляд метнулся к растянутому карману ее заношенной бордовой кофты, из которого предательски торчал знакомый брелок в виде стального карабина. Антон сделал один резкий выпад вперед. Зинаида Львовна инстинктивно попыталась закрыть карман руками, но сын оказался быстрее и жестче. Он грубо отмахнул ее кисти в сторону, запустил пальцы в карман кофты и одним резким движением вырвал тяжелую связку металлических ключей. Ткань кармана противно затрещала и надорвалась по шву.
— Ты что творишь?! — взвизгнула свекровь, окончательно теряя контроль над ситуацией. Лицо ее пошло некрасивыми багровыми пятнами. — Ты на мать родную руки распускать вздумал из-за каких-то бумажек на стене?!
Антон молча сунул отобранную связку в карман своей рабочей куртки. Затем он протянул руку и стальной хваткой вцепился в предплечье Зинаиды Львовны чуть выше локтя. Его длинные сильные пальцы сжались так, что женщина охнула от неожиданной боли. Он не собирался вступать в долгие дискуссии. В его голове билась только одна пульсирующая мысль — очистить свою территорию от источника разрушений.
— Пошла вон, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, рывком сдвигая грузную женщину с места.
Он буквально поволок ее через изуродованную гостиную. Под их ногами громко и мерзко хрустели куски засохшей штукатурки и обрывки дорогих итальянских обоев. Подошва тяжелого ботинка Антона с силой впечаталась прямо в ядовито-бежевый глянцевый рулон, сминая золотистые узоры в грязное месиво. Зинаида Львовна упиралась, скользила своими растоптанными тапочками по испорченному лаковому паркету, пыталась свободной рукой вцепиться в дверной косяк, но физическое превосходство сына было абсолютным. Он тащил ее к выходу с неотвратимостью бульдозера.
— Будьте вы прокляты со своим ремонтом! — орала свекровь на всю квартиру, брызгая слюной. Ее растрепанные волосы окончательно сбились в колтун, а на губах выступила белая пена от неконтролируемой злобы. — Подавитесь своей серой грязью! Вы тут сгниете в этом склепе! Я к вам больше ни ногой! Никакой помощи от меня не ждите!
Антон выволок сопротивляющуюся мать в прихожую. Он отпустил ее локоть только для того, чтобы распахнуть тяжелую входную дверь. В лицо пахнуло прохладным сквозняком с лестничной клетки.
— Восемьдесят пять тысяч рублей, — ледяным тоном произнес Антон, глядя сверху вниз на тяжело дышащую женщину. — Семьдесят за материалы и пятнадцать за то, чтобы нанять людей, которые отскребут твой мусор и подготовят стены заново. Пока ты не отдашь мне эти деньги наличными до последней копейки, ты забываешь этот адрес. Ты забываешь мой номер телефона. Для нас тебя не существует.
— Да чтоб тебя разорвало от твоей жадности! — выплюнула Зинаида Львовна, пятясь за порог. Она с ненавистью посмотрела на сына, переводя дыхание. — Иди целуй ноги своей криворукой жене! Вы еще приползете ко мне!
Антон не сказал больше ни слова. Он взялся за металлическую ручку, дождался, пока мать сделает еще один шаг назад на бетонную площадку подъезда, и начал закрывать дверь. Он не стал вымещать злость на петлях. Он плавно довел тяжелую стальную створку до самой рамы и с силой надавил. Замок издал сухой, четкий щелчок, намертво отрезая поток проклятий, доносящийся с лестницы.
Антон прислонился лбом к холодному металлу двери, тяжело втягивая носом воздух, пахнущий въедливой строительной пылью. Он потер лицо загрубевшими ладонями, пытаясь сбросить запредельное нервное напряжение, и медленно повернулся.
Юля стояла в коридоре, прислонившись спиной к шкафу-купе. На ее лице не было ни капли благодарности или облегчения. Ее глаза были темными от ярости, а челюсти сжаты так плотно, что на скулах четко выделялись мышцы.
— Ты сам дал ей эти ключи, — голос Юли прозвучал сухо и хлестко, как удар кнутом. — Три месяца назад. Я предупреждала тебя, что этим всё закончится.
Антон резко опустил руки. Ярость, которая только что была направлена на мать, мгновенно нашла новую цель. Адреналин все еще кипел в крови, требуя выхода.
— То есть теперь я виноват?! — рявкнул он, делая шаг навстречу жене. — Я только что вышвырнул собственную мать за дверь, а ты начинаешь мне мозг выносить?! Я должен был предвидеть, что она придет сюда с кухонным тесаком и начнет уничтожать гостиную?!
— Да, должен был! — сорвалась на крик Юля, отталкиваясь от шкафа. Она шагнула к нему вплотную, не испытывая ни малейшего страха. — Потому что это твоя мать! Потому что она плевать хотела на всё, что здесь происходит! Я прихожу с работы, а в моей квартире сумасшедшая баба кромсает стены!
— Почему ты мне сразу не позвонила?! — в тон ей заорал Антон, тыча пальцем в сторону изуродованной комнаты. — Почему я захожу в дом и вижу, как вы тут бойню устроили?! Ты не могла просто набрать мой номер, пока она только первый кусок отдирала?!
— Я должна была звонить тебе, пока она с ножом на меня кидалась?! — Юля злобно усмехнулась, сжимая кулаки. — Ты притащил в наш дом эту проблему, ты дал ей неограниченный доступ, а теперь делаешь меня крайней?! Отличная позиция!
— Это я неделю горбатился на стремянке! Это мои деньги сейчас валяются на полу вперемешку со штукатуркой! — Антон пнул оставленный в прихожей кроссовок, который отлетел в стену, оставив на обоях грязный след. — Я вкалываю как проклятый, чтобы мы жили нормально, а в итоге прихожу в бетонную помойку, где две бабы не могут поделить территорию!
— Так иди и живи со своей мамочкой в ее бежевом раю! — проорала Юля прямо ему в лицо. — Забирай свои деньги, свои рулоны и проваливай вместе с ней!
Воздух в тесном коридоре раскалился до предела. Они стояли друг напротив друга посреди засыпанной цементной крошкой квартиры, тяжело дыша от взаимной ненависти. Уничтоженный ремонт стал лишь триггером, сорвавшим все предохранители. Скандал, начавшийся из-за куска флизелина, теперь пожирал их собственную семью, и никто из них не собирался отступать ни на миллиметр…
