Третью кошку Ольга принесла в четверг, и Тамара поняла: это уже не нормально. Три кошки за месяц, а от дочери ни слуху, ни духу.
Тамара стояла у глазка и смотрела, как соседка возится с переноской на площадке. Рыжая морда высунулась из решётки, принюхалась к бетону, к перилам. Ольга присела на корточки, просунула палец сквозь прутья, и кошка ткнулась носом ей в подушечку.
– Тихо-тихо, Апельсинка, – сказала Ольга. Будто ребёнку.
Тамара отошла от двери и села на табуретку в прихожей. Руки сами потянулись к телефону на тумбочке, но экран был пустой, ни одного пропущенного. Она убрала телефон обратно и пошла ставить чайник, и пока вода грелась, стояла у окна и смотрела на двор, где мальчишки гоняли мяч между лужами.
Первую кошку Ольга притащила в начале октября, серую. Тамара столкнулась с ней на лестнице и спросила:
– Это чья?
Ольга прижала переноску к животу, будто кто-то мог отнять, и сказала:
– Моя теперь.
Тамара тогда ещё ничего не подумала: мало ли, захотелось компании после пятидесяти восьми лет, когда квартира пустеет и вечера становятся такими длинными, что начинаешь считать удары маятника.
Но через десять дней появилась вторая, чёрная, тощая, с проплешиной на боку. Ольга несла её не в переноске, а прямо на руках, завернув в старое полотенце, и кошка вцепилась когтями в ткань так, что нитки торчали белыми петлями. А теперь вот рыжая.
* * *
В субботу Тамара столкнулась с Ольгой у подъезда. Та тащила два пакета из зоомагазина и один из продуктового. Пакеты оттягивали руки, пальцы побелели на ручках.
– Давай помогу, – Тамара перехватила пакет с логотипом зоомагазина, и рука просела от тяжести.
– Спасибо, Том, – Ольга улыбнулась, перехватила продуктовый пакет поудобнее. Из него торчала упаковка детского йогурта с нарисованным зайцем.
Тамара покосилась на йогурт и ничего не сказала, но в голове крутилось: детский, с витаминами, от двух лет, для кого он?
Поднялись на третий этаж молча, только пакеты шуршали и дыхание сбивалось на втором пролёте, где лампочка горела вполнакала, оранжево и тускло, как в больничном коридоре. В подъезде пахло сыростью, побелкой и кошачьим кормом, и Тамара подумала, что третий запах появился совсем недавно.
На площадке Ольга поставила пакеты у двери, полезла за ключами. Из квартиры донеслось нетерпеливое мяуканье.
– Оль, – Тамара прислонилась к перилам, – ты как вообще?
– Нормально. – Ольга повернула ключ. – Хорошо даже.
– А Катя?
Ольга помолчала, подняла пакеты и шагнула через порог. Обернулась, придерживая дверь коленом.
– Катя тоже нормально.
И закрыла дверь мягко, без хлопка, будто в доме кто-то спал, и она боялась разбудить.
Тамара постояла на площадке, слушая, как за Ольгиной дверью шуршит пакет и кто-то мягко стучит лапами по линолеуму. Потом вернулась к себе.
Квартира встретила её привычной тишиной, той самой, к которой она давно привыкла, но так и не приспособилась.
Тамара достала из холодильника вчерашний суп, поставила разогревать. Пока грелся, снова взяла телефон и пролистала контакты до буквы «А». Андрей. Новосибирск. Последний звонок от него, четырнадцатое августа. Два месяца. Она хотела набрать, но палец завис над экраном, так и не нажал. Положила телефон экраном вниз и помешала суп, который уже начал булькать у стенок кастрюли.
* * *
Через три дня Тамара зашла к Ольге за солью. Не за солью, конечно. Соль у неё была.
Ольга впустила, не удивившись. В прихожей стояла пустая переноска, прислонённая к стене. Серая кошка сидела на обувной полке и смотрела на Тамару круглыми глазами. Чёрная лежала на коврике, свернувшись в тугой калачик. Рыжая пряталась где-то, но из комнаты доносилось размеренное мурлыканье.
Пахло стиральным порошком. Сильно, свежо. Так пахнет, когда стирают много и сразу.
– Чай будешь? – спросила Ольга, уже доставая вторую кружку.
На кухне было чисто, тесно и как-то по-другому, будто квартиру готовили не к жизни с кошками, а к чему-то ещё, чего Тамара пока не могла уловить. Три миски у холодильника стояли в ряд: красная, синяя, зелёная. В красной лежали остатки корма, синяя была вылизана до блеска, а в зелёной стояла вода, и серая кошка как раз подошла и начала пить, тихо причмокивая.
Тамара села за стол и заметила на подоконнике блокнот, толстый, с загнутыми уголками страниц. Он был открыт, исписан круглым почерком Ольги, и верхняя строчка бросилась в глаза, потому что была подчёркнута дважды: «Медовый торт». Ниже шёл список: яйца, мёд, сметана, масло сливочное.
Ольга поймала её взгляд. Не рассердилась.
– Рецепт ищу. У тебя, помню, был хороший, на три коржа. Поделишься?
– Конечно, – Тамара обхватила кружку ладонями, чай обжигал через фаянс. – А по какому поводу торт?
Ольга пожала плечами.
– Просто захотелось.
Ольга махнула рукой.
– Шторы вот подшиваю. В Катиной комнате старые совсем, выцвели.
Тамара отпила чай. Мята, горячая вода, чуть-чуть мёда. Рыжая кошка мурлыкала и тёрлась об Ольгину щиколотку. А Ольга достала телефон, глянула на экран и тихо засмеялась. Губы дёрнулись, уголки поднялись, и пальцы быстро побежали по клавиатуре.
Тамара вышла, неся соль, которую просила. Пачка была тяжёлая, килограммовая.
Остановилась у своей двери и привалилась плечом к косяку. Катя уехала в Петербург четыре года назад, приезжала на Новый год и один раз на майские, а потом исчезла, растворилась в чужом городе, как это бывает с детьми, которые однажды уезжают и перестают оборачиваться.
Три кошки. Шторы. Торт. И эта улыбка, спокойная.
Надо звонить Кате. Кто-то должен сказать ей, что мать сходит с ума по-тихому, без скандалов, без слёз, просто кошка за кошкой, шторы, торт для пустого стола.
* * *
Номер она нашла в старой записной книжке с кожаной обложкой, стёртой до картона на углах. Книжка лежала в ящике серванта, под квитанциями за свет и стопкой открыток, которые Андрей присылал до того, как перестал присылать. Катин номер был записан синей ручкой, мелко, ещё с тех времён, когда Катя забегала к ней за сахаром и рассказывала про учёбу, быстро, сбивчиво, как рассказывают люди, которым есть кому рассказать.
Тамара набрала и ждала. Четыре гудка. Пять. На шестом трубку сняли.
– Алло?
Голос был Катин, но уставший. И на фоне что-то гудело, ровно, монотонно, как вентиляция в метро.
– Катя, это Тамара Петровна. Соседка мамина.
– Тамара Петровна? Да, помню. Здравствуйте. Что случилось?
– Катя, я вот что хочу сказать. Мама твоя… Ты бы позвонила ей. Она тут кошек таскает из приюта, одну за другой. Три штуки уже. Я понимаю, у тебя своя жизнь, но ведь мать-то одна сидит, и…
– Тамара Петровна.
Катя перебила тихо, но так, что Тамара замолчала.
– Я в поезде. Двенадцать часов уже еду. Завтра буду.
У Тамары перехватило дыхание, и она не нашла ни одного слова из тех, что готовила.
– Мама знает, – сказала Катя. – Мы с ней каждый день переписываемся. Уже месяц. А кошки, это я её попросила. Приют у нас закрывают, я там волонтёрила в своё время, и некуда их было. Мама сказала: привезу домой, пусть Сонька порадуется.
На том конце провода стучали колёса, ровно и часто, как пульс.
– Сонька это кто? – спросила Тамара, хотя она уже догадывалась.
– Дочка моя. Четыре года. Мы к маме переезжаем, насовсем, – Катя сказала это просто, без нажима, как говорят о вещах, которые решены давно и обсуждать их заново нет нужды.
Тамара опустилась на табуретку в прихожей. Ту самую.
– Катя, – Тамара сглотнула, и голос сел, стал хриплым, будто она целый день молчала, хотя молчала она гораздо дольше. – А мама не знает, что я тебе звоню.
Катя помолчала, и в паузе снова застучали колёса, и кто-то далеко прошёл по вагону, хлопнув дверью тамбура.
– Да она бы не обиделась. Она говорила, что вы переживаете. Спасибо вам за это.
Тамара нажала отбой.
Суп на плите давно остыл. Тамара сидела на табуретке и смотрела на свои руки, которые лежали на коленях, и думала, что всё это время она жалела не Ольгу. Она жалела себя. Просто не хотела в этом признаваться и поэтому носила свою жалость к соседке.
* * *
Катя приехала к полудню. Октябрь уже перевалил за середину, и во дворе пахло мокрой листвой, бензином от прогревающихся машин и первым холодом, который ещё не мороз, но уже обещание.
Тамара услышала грохот чемодана о порог, глухой, тяжёлый, так гремит багаж человека, который собрал всю жизнь в одну сумку. Выглянула в глазок. На площадке стояла худая женщина в расстёгнутой куртке, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами, собранными в хвост резинкой, которая уже наполовину сползла. А у её ноги топталась девочка лет четырёх в красном комбинезоне с жёлтыми варежками на резинке. Девочка задирала голову и рассматривала потолок подъезда, будто впервые видела лампочку, и от её дыхания шёл пар.
Ольга открыла дверь. Не сразу, секунды через три, и Тамара подумала: собиралась с духом. Но потом увидела, что руки у неё были в муке.
Катя шагнула вперёд. Ольга переложила торт в одну руку, а второй обняла дочь так, что Катин воротник смялся. Девочка протиснулась между ногами взрослых и вошла в квартиру первой.
Тамара услышала, как Соня сказала:
– Кися!
И топот маленьких ботинок по коридору. И мяуканье, сразу в три голоса, будто кошки ждали именно её. Рыжая, серая, чёрная. Все три.
Ольга и Катя стояли на пороге. Катя отстранилась, вытерла лицо рукавом куртки. Ольга поправила ей воротник. Не слово, не фраза. Просто поправила воротник, как поправляют ребёнку перед школой.
– Мам, мы дома, – сказала Катя.
Ольга кивнула. И закрыла дверь.
Тамара отлепилась от глазка. Прислонилась спиной к своей двери. В кармане халата лежал телефон, и экран его не светился. Ни сообщений, ни пропущенных. Андрей не писал с августа, а она так и не набрала первой.
Из-за стены Ольги донёсся детский смех. Потом стук чашки о блюдце. Потом тишина, но не пустая, а такая, в которой кто-то режет торт и раскладывает по тарелкам.
Тамара достала телефон из кармана. Посмотрела на экран. Пролистала до буквы «А». Андрей. Новосибирск.
Палец завис над кнопкой вызова.
Она нажала.
