Людмила выключила свет в подсобке, проверила замок на холодильнике и потянула на себя тяжёлую дверь. Петли скрипнули. Октябрьский воздух ударил в лицо, мокрый, с привкусом палой листвы и выхлопных газов от трассы. Пальцы сразу заныли, и она сунула руки в карманы синего рабочего халата.
На бетонной ступеньке крыльца сидел кот.
Рыжий, крупный, с надорванным левым ухом и тусклой шерстью. Не тощий до рёбер, но и не домашний. Сидел ровно, как фигурка на комоде, и смотрел на неё круглыми жёлтыми глазами. Не мяукал. Просто сидел.
– Ну, здравствуй, бродяга.
Людмила вернулась в магазин, отрезала кусок варёной колбасы из тех обрезков, что копились за день в лотке у нарезки, положила в пластиковую миску. Белую, с отколотым краем. Миска эта жила на подоконнике в подсобке уже года два, с тех пор как прежний продавец Галка кормила из неё дворовых псов.
Людмила поставила миску на ступеньку перед котом.
Кот посмотрел на колбасу. Понюхал. Отвернулся.
– Ишь ты, привередливый какой. Ну, не хочешь, не надо.
Она заперла дверь, повесила ключ на шнурок на шее и пошла к остановке. У поворота оглянулась. Кот сидел на том же месте. Миска стояла рядом, нетронутая.
На второй вечер он пришёл снова. Людмила закрывала кассу, пересчитывала выручку, щёлкала купюрами по столу. Глянула на часы над прилавком: двадцать ноль-ноль. И шорох за дверью.
Она приоткрыла. Рыжий. На том же месте. Как вчера.
– Опять ты. Колбасу не ешь, молоко не пьёшь. Чего приходишь-то?
Кот моргнул. Медленно, одним глазом, потом вторым. И снова уставился на дорогу. Не на неё. На дорогу. Мимо неё, мимо крыльца, куда-то в темноту за фонарём.
Людмила принесла миску. Положила кусочки курицы, оставшиеся от её собственного обеда. Поставила.
Кот понюхал. Отвернулся.
Она присела на корточки. Протянула руку, погладила рыжую спину. Шерсть сухая, жёсткая, но чистая. Вылизанная. Не помоечный кот. Помоечные грязные, в колтунах, от них пахнет кислятиной. А от этого пахло пылью и чем-то тёплым, живым.
– Ну, ты это… ты хоть где-то ешь?
Кот привстал. Потянулся. Спрыгнул со ступеньки и пошёл по тротуару. Не побежал. Пошёл, спокойно, по-деловому. В сторону пустыря, к старым домам за гаражами. У края света от фонаря обернулся. Посмотрел на Людмилу. И пошёл дальше. Темнота проглотила его рыжий хвост.
Людмила постояла. Плечи свело от холода. Подняла миску. Полная. Курица остыла.
* * *
На третий вечер она решила не выносить еду. Проверить: придёт без угощения или нет?
Двадцать ноль-ноль. Опять шорох за дверью. Тот самый.
Людмила открыла дверь. Кот сидел. Тот же взгляд мимо неё, в сторону дороги. Ухо надорванное, рыжая маска на морде, жёлтые глаза.
Не за едой. Точно не за едой.
А за чем тогда?
Она закрыла дверь. Постояла по эту сторону, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном кот поднялся, спрыгнул со ступеньки и пошёл. Как вчера. В сторону пустыря.
Людмила сдёрнула с крючка фонарик, маленький, жёлтый, который держала под прилавком на случай отключения света. Натянула куртку поверх халата. Вышла.
Кот шёл метрах в двадцати впереди. Не оглядывался. Тротуар кончился, начался пустырь: битое стекло, арматура, мёртвые лопухи в человеческий рост. Фонарик выхватывал кусками мокрую землю, ржавую проволоку, собачьи следы в грязи. Где-то вдалеке лаяла дворняга, лениво, без злобы.
Людмила шла, стараясь не шуметь. Сердце колотилось в горле. Ладони вспотели, фонарик скользил в пальцах. Зачем она идёт за котом через пустырь в девять вечера? Дурость. Чистая дурость. Но ноги шли.
За пустырём стоял старый дом. Двухэтажный, кирпичный, с провалившейся крышей на левой стороне и заколоченными окнами. Людмила знала его: раньше тут жили железнодорожники, семьи по двое на этаж, палисадник с георгинами, верёвки с бельём во дворе. А потом дом расселили, и он стоял лет пять пустой, обрастая бурьяном и мусором. Местные обходили его стороной. Говорили, там бродяги ночуют. Говорили, крысы. А Людмила просто старалась не смотреть в ту сторону, и всё.
Кот юркнул в щель между досками, которыми забили вход. Людмила посветила фонариком. Доска внизу сдвинута, щель как раз для кошки. Или для человека, если лечь на бок.
Она потянула доску. Гвоздь заскрипел, дерево влажное, мягкое от гнили. Доска отошла. Внутри темнота и запах. Сырость, плесень, что-то кислое. И ещё один запах, слабый, сладковатый.
* * *
Луч фонарика упёрся в стену. Обои отслоились, висели языками. Бетонный пол, осколки штукатурки, пустые жестяные банки из-под тушёнки. На полу у стены лежал матрас. Серый, продавленный, с рваным краем.
А на матрасе лежал человек.
Людмила вздрогнула так, что чуть не выронила фонарик. Луч метнулся по стене, вернулся.
Старик. Худой, ссохшийся, в тёмном свитере с дырой на локте, из которой торчали белые нитки. Борода нестриженая, седая, клочками. Лицо жёлтое, ввалившееся. Руки поверх одеяла, тонкие, с синими жилами, дрожат мелкой дрожью.
Рыжий кот сидел у него на груди. Мурлыкал. Тихо, ровно, как моторчик, который вот-вот сядет.
Старик открыл глаза. Мутные, слезящиеся. Посмотрел на свет фонарика и отвернулся, закрылся рукой.
– Кто здесь?
Голос тихий, хриплый. Треснутый, как та доска на входе.
– Я… я из магазина. Продавщица. Людмила. Ваш кот… он каждый вечер к магазину приходит.
Старик опустил руку. Посмотрел на неё. Потом на кота. И губы его, сухие, в трещинах, дрогнули.
– Рыжик. Рыжик мой. Привёл всё-таки.
Людмила стояла в дверном проёме и не могла сдвинуться. В горле встал ком, жёсткий, как кость. Она перевела фонарик ниже. У матраса стояла пластиковая бутылка с водой. Пустая. Рядом целлофановый пакет, а в нём, аккуратно завёрнутый в тряпку, паспорт. Красная обложка, потёртая по углам.
Не бомж. Не бродяга. Человек с паспортом, с именем и с котом на груди.
* * *
Людмила вошла. Присела у матраса на корточки. Руки тряслись, но она заставила себя сесть и не вскакивать.
– Как вас зовут?
– Василий Кузьмич. Косарев.
– Василий Кузьмич, вы давно тут?
Старик закашлялся. Долго, надсадно, с хрипом в лёгких. Кот на его груди встал, переступил лапами, но не ушёл. Лёг обратно. Рыжая голова на рыжей бороде.
– Три недели. Или больше. Я со счёта сбился.
Людмила прикусила губу.
– А как же… Где вы жили до этого?
Василий Кузьмич отвёл глаза. Долго молчал. Капля с потолка шлёпнулась о бетон. И ещё одна. И ещё.
– Квартира у меня была. Однокомнатная, на Лесной, дом четырнадцать. Тридцать два года прожил. Обои сам клеил, трубы менял, плитку в ванной положил. Тамара, жена, померла четыре года назад. Детей нет. Только племянник, Олег, брата сын. Он помогал поначалу: то продуктов привезёт, то денег подбросит, то лампочку вкрутит. Я думал, вот, хоть один человек помнит, что я живой. А потом начал разговоры: дядь Вась, давай я за тобой присмотрю, давай дарственную на квартиру, а я тебя до конца обеспечу. Нотариус, подпись, печать. Я и подписал. Дурак старый. Поверил родной крови.
Он замолчал. Рука поднялась, легла на рыжую спину кота. Пальцы дрожали, но гладили привычно, по памяти.
– Месяц прошёл после дарственной. Олег пришёл с женой. Говорит: мы тут ремонт будем делать, тебе пока пожить надо где-то. Я спрашиваю, где? А он: ну, к друзьям. К знакомым. У тебя же есть кто-нибудь? А у меня никого. Тамара умерла, друзья кто помер, кто уехал. Одни стены и Рыжик.
Кот, услышав имя, поднял голову.
– Я сказал: Олег, я с котом. А он мне: кота вообще убери, у Катьки аллергия. Или кота выкидывай, или оба на улицу. Я говорю: ты же обещал… А он знаешь что ответил?
Василий Кузьмич посмотрел на Людмилу. Глаза красные, но сухие. Три недели в сыром доме высушили слёзы, как выпарили.
– Он ответил: я тебе ничего не должен, дядя Вася. Бумаги подписаны. И пнул Рыжика ногой. Прямо при мне.
Людмила перевела взгляд на кота.
Отвернулась. Глаза щипало так, что всё расплылось. Стена, матрас, старик, кот. Размытое пятно из сырости и предательства.
– И вы ушли?
– А куда деваться? Пришли мы с Рыжиком сюда. Дом пустой, крыша есть, хоть и дырявая. Я думал, перезимую как-нибудь. Денег немного было, я тушёнку покупал. А недавно ноги отказали. Давление. Встать не могу, в магазин не дойду. Хорошо, немного воды и тушонки осталось. И ведь никто не знает, что я тут. Никому дела нет.
Людмила стиснула фонарик. Пластик скрипнул.
– А Рыжик знает. Рыжик каждый день уходил. Придёт ко мне, полежит, погреет. А вечером куда-то бежит. Я думал, еду ищет. А он, выходит, людей искал. И позвал ведь.
Старик поднял дрожащую руку и положил на рыжую голову. Кот прижался щекой к его ладони. И замурлыкал громче. На весь пустой, гулкий, сырой дом.
Людмила встала. Вытерла щёки тыльной стороной ладони. Пальцы мокрые, холодные.
– Василий Кузьмич. Я сейчас вернусь. Никуда не уходите, слышите? Я вернусь.
Старик слабо улыбнулся. Зубов не хватало. Но улыбка была настоящая. Первая за три недели.
* * *
Людмила бежала через пустырь, спотыкаясь о лопухи и арматуру. Фонарик прыгал в руке, луч метался по земле. В магазине она набрала пакет: хлеб, два пакета молока, сыр, печенье, банка тушёнки, бутылка воды. Из-под прилавка вытащила аптечку, кинула в пакет бинт, перекись, таблетки от давления, которые сама пила каждое утро.
С порога позвонила в скорую. Пальцы на телефоне не попадали по экрану, как тогда, когда муж ушёл и она набирала номер подруги, а пальцы не слушались. Но сейчас она набрала.
Потом позвонила в соцслужбу. Автоответчик. Не рабочее время. Она сбросила и набрала участкового. Тот долго не брал трубку. Взял. Людмила говорила коротко, без лишних слов: адрес, имя, паспорт, племянник, дарственная, три недели.
Участковый помолчал. Потом сказал:
– Завтра утром буду.
– Сегодня, – сказала Людмила. И повесила трубку.
Она вернулась к дому с двумя пакетами. Протиснулась в щель. Фонарик в зубах, пакеты в руках.
Василий Кузьмич лежал в той же позе. Рыжик сидел рядом на матрасе, умывался лапой. Увидел Людмилу и муркнул. Коротко. Требовательно. Как будто сказал:
– Ну, наконец-то.
Людмила открыла бутылку воды, поднесла к сухим губам старика. Он пил медленно, жадно, вода текла по бороде на свитер.
И тут она вспомнила.
Вышла на крыльцо магазина, забрала белую пластиковую миску с отколотым краем. Ту самую, из которой кот три вечера подряд не ел. Вернулась в дом. Открыла тушёнку, вывалила в миску, поставила на пол рядом с матрасом.
Рыжик спрыгнул с колен старика. Подошёл к миске. Понюхал. И начал есть.
Жадно, быстро, давясь, роняя куски на бетон. Людмила смотрела, как он ест. Три дня кот не ел чужого. Три дня ходил к магазину голодный, но не ел из миски, потому что пришёл не за этим.
А теперь, когда хозяин был не один, когда рядом стояла вода и пахло хлебом, кот разрешил себе есть.
Василий Кузьмич смотрел на Рыжика с матраса. Рука свесилась с края, пальцы подрагивали.
–Ест, Людмила. Он всё носил мне. Мышь поймает, и несёт. А сам не ест. Я ему говорю: Рыжик, ешь сам, мне не надо. А он мне мышь рядом положит и сидит. Ждёт, пока возьму.
Людмила села на пол рядом. Бетон холодный, сырой. Халат промокает. Наплевать.
За стеной вдалеке послышался звук сирены. Скорая. Людмила поднялась, отряхнула колени. Рыжик доел, облизал миску, подошёл к старику, лёг рядом. И замурлыкал.
