— Кто из вас Скорую вызывал? — спросила фельдшер, когда вышла из машины. И посмотрела почему-то сразу на женщину с мальчиком.
Рядом с ней стояли ещё двое мужчин и молодая девушка. И все с маленькими детьми.
Привели их на площадку, а тут такое…
— Я, — кивнула женщина. — Вон мужчина на скамейке сидит. Ходил тут вчера вечером, на бутылку выпрашивал. Я ему сразу сказала, чтобы шёл отсюда, а он, видимо, спиртное достал где-то, выпил лишнего и уснул. Видать, всю ночь и проспал. Только не просыпается чего-то.
Фельдшер внимательно выслушала собравшихся рядом с детской площадкой людей, а когда те стали спорить, обсуждая события вчерашнего вечера, быстро направилась к скамейке.
*****
— Слушай, Петрович, мне тут мысля в голову пришла. А может мы его, эт самое… Ну приготовим, короче? Пока костер горит.
— Чего? — поднял голову Николай Петрович и удивленно посмотрел на своего товарища по несчастью.
Вообще, товарищей по несчастью у него было двое: Генка, в прошлом Геннадий Трофимыч, который работал прорабом на стройке, и Володька — он же Владимир Сергеевич по паспорту. Вроде как бывший бизнесмен.
Раньше эти трое, наверное, никогда бы и не встретились, потому что слишком разные были у них ценности и взгляды на жизнь.
А теперь вот — товарищи они. По несчастью. Да-да, именно так — по несчастью.
Ибо называть счастьем жалкое существование на улице, которое длится уже не один год, язык не поворачивается.
Как эти трое «докатились» до такой жизни — это уже, как говорится, отдельная история.
Точнее — целых три совершенно разных истории. И сейчас это не так уж и важно. Прошлого ведь не исправишь. Что было — то было… Сейчас есть только настоящее.
— Я не понял, ты это о чем сейчас? — снова спросил Николай Петрович.
— Ну что ты не понял? — ещё шире улыбнулся Генка, а потом ещё и прищурился. — Приготовим, говорю, давай его. Хоть какая-то закуска будет. А то, эт самое… без закуски глотать этот боярышник — совсем никакого удовольствия. Да и урчит в животе со вчерашнего дня. Чего зря добру пропадать? Тем более что у тебя день рождения сегодня. Сам Бог, как говорится, велел.
— И то правда! — согласился с ним Володька, наливая по пять капель в пластиковые стаканчики. — Все равно ведь он не переживёт эту ночь. Я когда на рынке был, люди говорили, что сегодня очень холодно будет. До минус сорока. А так хоть какая-то польза от него будет. Ну чего ты молчишь, Петрович? Головой, что ли, хоть кивни. А то замер, как истукан, и не поймешь — живой или мертвый.
Головой кивать Николай Петрович не стал. Он лишь крепче прижал к себе рыжего котёнка.
— Нет, дорогие мои, готовить мы его не будем. Это живое существо, а не кусок мяса на рынке. Совесть имейте.
— Ну вот, опять он жизни учить нас взялся, — хохотнул Генка. — Ты точно учителем в школе не работал, Петрович? Очень ты мне моего историка напоминаешь. Тот такие красивые слова говорил — заслушаешься. Говорил, что будущее зависит от нас самих. Ага, зависит…
Генка быстро опрокинул стаканчик, тут же сморщился, потом вздрогнул и потянулся к мандарину, сиротливо лежавшему на куске фанеры, которая вместе с двумя кирпичами, поставленными вертикально, выступала в роли обеденного стола под открытым небом.
— О какой такой совести ты говоришь, Петрович? — продолжил свой монолог Генка. — Жрать охота, а ты мне про совесть что-то там втираешь. Давай сюда этого котёнка. Сейчас сообразим ужин на троих.
— Поддерживаю, — кивнул Володька. — Двумя руками и ногой, — он, кряхтя, поднял ногу, чуть не упав с табуретки, и громко заржал. — Надо и закусить, и день рождения твой отметить. А то эт самое, — Володька на пару секунд задумался, подбирая слова, — ну не по-человечески как-то получается.
Николай Петрович нахмурился. Он хорошо знал своих товарищей.
Когда они трезвые, то нормальные люди. Но стоит им только выпить, контролировать себя не могут.
А сегодня они пили больше обычного. Потому что холодно. И, вероятно, будет ещё холоднее.
И если, находясь «под градусом», они вбили себе в голову, что надо приготовить «ужин» — переубедить их будет сложно. Да что там сложно — невозможно.
Если Николай Петрович сам не отдаст им этого котёнка, они силой его могут забрать. Они такие. Беспринципные.
— Ну так что, Петрович? — усмехнулся Генка. — Ты с нами или против нас?
— Я против того, чтобы издеваться над живым существом, — тихо сказал Николай Петрович, поднимаясь с холодного камня. — Вы отдыхайте тут, а я пойду прогуляюсь. Дела у меня есть.
— Ну и вали отсюда со своим котёнком, — с нескрываемым раздражением сказал Генка. — Не друг ты нам больше. Да, Володька?
— Угу, — кивнул тот. — Друзья так не поступают. — Тем более что котенок этот твой все равно ночь не переживёт. Мелкий он слишком.
— Наливай давай, — скомандовал Генка. — А то холодает…
И пока Володька разливал по стаканчикам «согревающую смесь», Николай Петрович молча направился в сторону частного сектора. А на руках у него был котенок.
Он его сегодня утром ещё подобрал. Тот бегал возле мусорки и жалобно мяукал.
А у Николая Петровича с собой как раз половина хот-дога была, который он не доел вчера.
Точнее — предусмотрительно оставил половину на утро, потому что знал, что по утрам больше всего есть хочется. Вот и пригодился ему этот стратегический запас.
Он скормил малышу сосиску, а сам съел булочку. И хотел было уже пойти дальше, а котенок этот за ним побежал.
— И зачем ты за мной бежишь? — спросил Николай Петрович, когда заметил, что малыш его преследует. — Поверь, я для тебя не самый лучший вариант. Я же бездомный. Такой же… — Николай Петрович вдруг осекся и посмотрел на котёнка. — Такой же, как и ты, получается.
После последних слов он постоял некоторое время, задумавшись. А потом нагнулся и взял котёнка в руки.
«Нет, нельзя его одного на улице оставлять, — подумал Николай Петрович, направляясь к очередной мусорке. — Пропадёт ведь. Тем более что погода портится. Холода, наверное, будут сильные».
А еще…
…ещё у Николая Петровича сегодня был день рождения, и он подумал, что было бы неплохо сделать в этот день что-то хорошее. Не для себя — для кого-нибудь.
И котенок этот как раз идеально подходил на эту роль. «Попробую пристроить его кому-то».
Сегодня с утра светило яркое солнце, но при этом шёл снег, очень мелкий, и на землю сыпалось множество белых точек.
Люди торопились, прятали в воротники красные от холода носы, но глядели весело.
Ещё бы — Новый год не за горами.
Николай Петрович был одет в самую толстую, какую смог раздобыть, зимнюю куртку, два шерстяных свитера на голое тело, штаны из теплой клетчатой ткани, строительные ботинки и пару толстых носков. Всё, конечно, очень старое, но вполне ничего.
Да и ничего другого у него в тот момент не было. Зато на голове у Николая Петровича красовалась вязаная шапка.
Она, в отличие от куртки, штанов, свитеров и ботинок, была новая — её ему одна старушка на днях на рынке подарила.
«Бери, — говорит, — тебе она нужнее сейчас. А я на продажу новую свяжу».
Николай Петрович поблагодарил женщину, и теперь ему было намного теплее. Когда уши в тепле, жизнь не кажется такой безнадёжной.
В целом, не считая нынешних холодов, затруднений с гигиеническими процедурами и прочих нерадостей, Николай Петрович вел довольно сносную жизнь. Конечно, это была совсем не та жизнь, которую он себе представлял.
Но так уж получилось, чего теперь…
Да он сам виноват в том, что случилось — не пил бы после развода с женой, ничего бы такого и не произошло.
Но что было, то было — не любил Николай Петрович о прошлом своём вспоминать. А жить как-то надо дальше. Вот он и жил. Старался, по крайней мере.
Товарищи его по несчастью — Генка и Володька — относились к своему нынешнему положению несколько иначе.
Они ненавидели как саму жизнь, которая с ними так несправедливо обошлась, так и людей, которые проходили мимо. Потому и пили часто — им так легче было смириться с суровой реальностью. Николай Петрович не пил. За все годы, что он живёт на улице, ни разу капли в рот не взял. Ни в обычные дни, ни в праздники.
Хотя какие там у бездомных праздники? Так — одно название только. Но главное не это.
Главное, что не пил. Потому что не хотел повторять ошибок прошлого. Вместо этого Николай Петрович старался радоваться каждому новому дню. И каждому прожитому тоже. И знаете… Как-то легче жилось ему с таким настроем.
Товарищей своих Николай Петрович тоже пытался научить радоваться. Но не получалось — они из другого теста слеплены. А может, просто так сильно обиделись на всех и вся, что не могли найти ни одного повода для радости.
А когда человек, в какой бы жизненной ситуации он не находился, ничему не радуется, он становится черствым, как тот сухарик. Только обычный сухарик можно хотя бы раз мочить, чтобы он мягче стал.
А черствое сердце уже ничем не размочишь. Любовью разве что только. Да только где эту любовь найти, когда для всех ты изгой?
Потому Генка и предложил котёнка «Эт самое… Пока костер горит». Ничего святого у них нет.
А Николай Петрович даже представить себе не мог такого. Как можно… Живое существо ведь.
— Ничего-ничего, — говорил он котёнку. — Я обязательно тебя пристрою кому-нибудь. Все у тебя будет хорошо.
Котёнок прижимался к Николаю Петрович, смотрел на него доверчивым взглядом, и тихо урчал. Тепло ему было на руках у этого человека. Будто огонь у него внутри горит.
На город уже опустились сумерки. А на улице стало заметно холоднее. И снег стал крупнее.
Николай Петрович и не заметил, как мелкие точки превратились в «овсяные хлопья». Ветра при этом не было. С одной стороны вроде хорошо, а с другой — не очень.
Потому что когда ветер, можно повернуться к нему спиной, и уже не так холодно. А сейчас мороз окружал со всех сторон, и спрятаться от него было негде.
Николай Петрович дошёл, наконец, до частного сектора. Дома здесь были добротными. Высокие, красивые.
Смотришь на них — и сразу понимаешь, что люди тут живут счастливые.
Потому что все у них есть. И дом, и машина, и новогодняя елка, силуэт которой легко угадывается за шторами.
А человек, когда счастлив, то ему, по мнению Николая Петровича, проще делать добрые дела — милостыню там подать на улице или вот котёнка приютить.
Счастливому человеку это совсем не сложно.
Он почти целый день простоял у магазина, но пристроить малыша не получилось. Потом пошёл на рынок, где Генка с Володькой обычно промышляли, и тоже не получилось. У людей были совсем другие хлопоты. Совсем другие…
Вот он и решил вечером наведаться в частный сектор, к этим красивым домам, в которых живут счастливые люди.
Ему почему-то казалось, что здесь у него больше шансов пристроить этого котёнка.
Эта, пусть и призрачная, надежда придавала ему сил. Потому что собственных сил у него почти не осталось.
— Я должен обязательно найти тебе дом, — бубнил себе под нос Николай Петрович. — А то правы мои товарищи, не переживёшь ты эту ночь. Очень холодно сегодня будет. Как никогда прям… Бр-р…
Он подошёл к первому дому и стал звать хозяев. Долго звал. Минут пять, наверное. А может, и дольше.
— Тебе чего? — выйдя на крыльцо, крикнул мужчина.
— Здравствуйте. Извините, пожалуйста, за столь поздний визит. У меня к вам будет одна просьба. Вы не могли бы…
Договорить Николай Петрович не успел, потому что мужчина крикнул ему, что денег у него нет, и ушел в дом.
В следующих двух домах к нему вообще никто не вышел, хотя свет в окнах горел.
В четвёртом доме к нему вышла женщина. Она подошла к калитке, презрительно осмотрела его с ног до головы, и сказала:
— Вы, бездомные, совсем страх потеряли? По домам уже стали ходить, как Иеговы эти? А на работу ты не пробовал устроиться? Бухать меньше не пробовал, нет? В зеркало когда на себя последний раз смотрел? Только и можете, что ходить и по играться. Тьфу!
— Да мне ничего не надо, — улыбнулся Николай Петрович. — Мне бы только…
— А раз ничего не надо, то чего пришёл? Иди давай отсюда, а не то полицию сейчас вызову, и увезут тебя далеко и надолго.
Николай Петрович хотел сказать, что он всего лишь хочет пристроить котёнка, но не успел. Потому что женщина резко развернулась и ушла в дом.
Так и ходил Николай Петрович от одного красивого дома к другому, но безрезультатно. Его либо не хотели слушать и постоянно перебивали, либо же просто крутили пальцем у виска, когда он успевал всё-таки озвучить причину своего столь позднего визита.
— Ты с головой вообще дружишь или как? — сердито сверкнула глазами одна молодая девушка. — Нашёл где-то котёнка на мусорке, и теперь пытаешься его нормальным людям за деньги продать?
— Не продать, — тихо сказал Николай Петрович. — Просто отдать. Даром.
— Да он мне и даром не нужен. Иди давай отсюда, пока я Виталика не позвала. Он тебе быстро по шее надает. Ну, чего стоишь? Ты русский язык не понимаешь?
Николай Петрович тяжело вздохнул и ушел. Когда уже стало совсем темно, он понял, что его благие намерения потерпели полный крах.
Так и не удалось ему пристроить котёнка. А мороз на улице тем временем крепчал. И снег падал и падал без конца.
Эх, вернуться бы сейчас на свое пристанище. Там костер горит — согреться можно. Но…
…вернуться туда Николай Петрович не мог. То есть, если бы один был — без проблем.
А с котёнком возвращаться опасно.
Товарищи его уже напились поди до чёртиков, и от них чего угодно ожидать можно.
— Ладно, пойдём на детскую площадку, что ли, — сказал Николай Петрович, посмотрев на котёнка, который время от времени сильно вздрагивал от холода. — Там хоть скамейка есть. Посидим, подумаем, что делать дальше.
Через десять минут Николай Петрович был на площадке.
Свободной рукой он убрал со скамейки снег, который лежал ровным слоем толщиной 10-15 сантиметров, и сел. А котёнка спрятал под куртку, чтобы ему теплее было. А чтобы самому не думать о холоде, Николай Петрович стал говорить.
— Вот ведь как получается в этой жизни. Вроде и есть у человека все, ни в чем он не нуждается, а помочь ничем не может. Или не хочет просто? А почему не хочет? Потому что сложно или что? А что сложного-то? Я ведь не прошу мне документы новые сделать или дом за городом купить. Просто забрать котёнка. Чтобы не замерз. Вот был бы у меня свой дом, я бы забрал. Но у меня сейчас ничего нет. И не будет уже никогда.
Николай Петрович замолчал и тяжело вздохнул.
— У меня, кстати, сегодня день рождения. Да-да, самый настоящий. Ну ты слышал наверное, когда Генка с Володькой говорили. Шестьдесят лет мне уже. И знаешь я ведь действительно учителем много лет работал в школе. Только не историю преподавал, как Генка говорил, а музыку. Я им просто не рассказывал об этом — стыдно было. Стыдно, что учитель, человек, который должен подавать пример детям, на улице оказался. Причём по собственной глупости оказался. Любил я Леночку очень. Да и сейчас люблю. Поэтому, когда она от меня ушла, потому что денег я зарабатывал очень мало, не смог сдержаться. Начал пить. А люди, которые много и беспробудно пьют, пытаясь заглушить боль в сердце, быстро теряют себя, свое лицо и… сердце тоже. Я это потом понял, когда остановился. Чудом остановился. Многие не могут.
Николай Петрович долго рассказывал про себя, Леночку, свою работу в школе. Потом много философствовал.
Нравилось ему рассуждать нестандартно.
Человеческую жизнь, например, он рассматривал как небольшую мелодию — в его собственной жизни было незатейливое вступление, затем основная, немного затянутая и, откровенно говоря, трагикомическая часть, потом несколько лет тихих размышлений — спокойные, как оказалось, годы, и вот теперь…
Николай Петрович замолчал и посмотрел на котёнка.
Тот внимательно его слушал, прижавшись к его груди. А сам Николай Петрович уже не чувствовал почти ни рук, ни ног — очень было холодно. Поэтому встать со скамейки и куда-то пойти он уже не мог.
— Теперь, пожалуй, пришло время для завершающего финала, этакого Па-Па-Па-Па, — криво усмехнулся Николай Петрович. — Всё, как говорится, приходит и уходит. Ничего не вечно, кроме разве что времени и музыки. А хочешь я тебе спою?
И, не дожидаясь ответа, Николай Петрович стал петь.
Он пел тихо, порой не попадая в ноты, но от души. Пел самые разные песни, которые еще помнил по памяти. И от этих песен на улице будто даже стало светлее.
Правда, никто этого не видел.
Люди сидели дома — кто перед телевизором, кто, уткнувшись в телефон и выбирая себе новое пальто на зиму, кто просто на кухне, кромсая овощи на оливье, чтобы не страдать завтра весь день над разделочной доской. В общем, люди были заняты своими делами.
Даже Генка с Володькой не сидели без дела: первый наливал в стаканчики по пять капель, второй — подкидывал куски фанеры и ветки в костер, чтобы тот не погас.
Снег ровным слоем ложился на его плечи, голову и колени. Сорокаградусный мороз нещадно кусал его за лицо и пальцы — единственное, что оставалось незащищенным.
А Николай Петрович всё пел и пел, отдавая все свое тепло маленькому котёнку, который всё так же прижимался к его груди, и крепко спал. Для Николая Петровича это был…
…такой себе последний штрих, несколько чудесных завершающих нот в самом конце бессмысленной жизни и как бы ей вопреки. Точнее, вопреки её кажущейся бессмысленности. А потом он перестал петь и стало тихо.
*****
— Мам, смотри! Этот дядя в снеговика превратился, да? — спросил мальчик лет девяти, потянув мать за рукав и показывая в сторону детской площадки. — Можно я с ним поиграю?
— Нет, сынок, этот дядя бездомный, напился вчера на радостях, и забыл дорогу домой.
— А разве у бездомных может быть дом? — удивленно спросил мальчик. — Они же на улице живут.
— Не придирайся к словам. Ты постой тут, а я сейчас дядю разбужу и скажу ему, чтобы шёл отсюда, пока я полицию не вызвала. А то совсем уже страх потеряли эти бездомные, детям даже поиграть негде.
Женщина подошла к мужчине, несколько раз брезгливо ткнула его в плечо палкой, которую подобрала по дороге, затем обошла его, постояла немного рядом и, наконец, посмотрела ему прямо в лицо.
«Господи… — ахнула она, прикрыв рот рукой. — Только этого ещё не хватало».
Она тут же побледнела, потом достала из кармана телефон и дрожащими пальцами стала набирать номер Скорой.
Скорая приехала через сорок минут. Дороги ещё не успели очистить от снега, поэтому машина не ехала, а буквально ползла.
— Кто из вас Скорую вызывал? — спросила фельдшер, когда вышла из машины. И посмотрела почему-то сразу на женщину с мальчиком.
Рядом с ней стояли еще двое мужчин и молодая девушка. И все с маленькими детьми. Привели их на площадку, а тут такое…
— Я, — кивнула женщина. — Вон мужчина на скамейке сидит. Ходил тут вчера вечером, на бутылку выпрашивал. Я ему сразу сказала, чтобы шел отсюда, а он, видимо, достал-таки где-то спиртное, выпил лишнего и уснул. Только вот не просыпается почему-то.
— А мне он котенка предлагал купить! — встряла в разговор девушка.
— Алён, ты же сказала, что даром отдавал, — обратился к ней грузный мужчина.
— Виталик, какая разница, что я сказала? Даром или за деньги. Он мне сразу не понравился. И мне кажется, что котенок — это был только предлог. Вот если бы я одна жила, он бы наверняка в дом проник и…
— А мне кажется, что он того… Ну умер, — снова начала говорить женщина. — Я пыталась его разбудить, но он не реагирует. А лицо… Лицо у него инеем покрыто. И ещё…
Что там было ещё, фельдшер уже не слышала. В тот момент, взяв свой чемоданчик, она шлак к мужчине на лавочке.
Сначала она попыталась его растормошить, потом обошла и посмотрела на его лицо. По телу сразу побежали мурашки.
Она, как медицинский работник, прекрасно знает, каково это замерзать живьем. Ничего приятного.
А человек, на лицо которого она смотрела, улыбался. И знаете, что самое страшное?
Даже сейчас, когда он был уже мертв (в этом фельдшер уже нисколько не сомневалась), его улыбка казалась живой.
— Ну что там, Оль? — крикнул водитель Скорой. — Наш пациент ли не наш? Носилки нести?
— Нет, не наш, — ответила фельдшер. — Я сейчас сообщу диспетчеру, пусть полицию вызывают. Ну и там дальше по списку.
И только она собралась уходить, как вдруг увидела, что под курткой у этого мужчины что-то шевелится.
Оля сначала не поверила своим глазам. Потом присмотрелась повнимательнее, и поняла, что ей не кажется.
Она осторожно подошла к мужчине, расстегнула одну пуговицу, потом вторую, третью и… увидела маленького рыжего котенка.
— Господи… Ты-то как тут оказался.
Ольга быстро взяла котенка на руки и стала его гладить. Потом посмотрела на мужчину, еще раз — на котенка, и…
…на глаза стали наворачиваться слезы. Она была далеко не глупой, хоть и блондинка.
Лицо у мужчины, несмотря на слой инея, было добрым, котенок под курткой, который несмотря на сорокаградусный мороз, смог пережить эту ночь, «показания» свидетелей опять-таки…
Она поняла, что, наверное, он пытался этого котенка пристроить, потому и ходил по домам. Но никто не захотел с ним связываться. Нет, Ольга никого не осуждала, просто констатировала факт.
— Этого котенка он предлагал вам? — спросила она, когда подошла к собравшимся рядом с площадкой жителям.
— Этого, — кивнула молодая девушка. — А он что, под курткой у него был?
— Под курткой… — тихо сказала Ольга. — Потому и не замерз ночью. А мог бы, если бы на улице остался. Может, заберете его домой?
— Я? Вы что? Зачем он мне нужен? Нам с Виталиком без животных неплохо живется. Правда, милый?
— Угу, — согласился он.
Затем Ольга предложила забрать котенка другим людям, но они все шарахались от него, как от прокаженного.
— Он же провонялся, наверное, запахом этого покойника. Вы вообще понимаете, что предлагаете нам? — возмутилась женщина с мальчиком. — Пожаловаться на вас, что ли, вашему руководству?
—Делайте, что хотите. Всё с вами понятно, — сказала Ольга.
Потом она развернулась, и быстрым шагом направилась к машине Скорой помощи, рядом с которой её уже ждал водитель.
Котенка она в итоге забрала себе, и назвала его Барсиком.
А этого мужчину (она так и не узнала, как его зовут) Ольга похоронила сама. Коллеги на работе спрашивали, зачем ей это вообще было нужно, а она не знала, что им ответить.
Просто ей казалось… Нет, она была искренне уверена в том, что человек (неважно: бездомный или «домашний»), от которого отвернулись все, но который несмотря ни на что до последнего пытался спасти (и спас в итоге) живую душу, — то есть поступил по-человечески, заслуживает к себе такого же человеческого отношения. Поэтому она и взяла на себя обязанность по погребению.
И знаете…
…несмотря на то, что финал этой истории получился таким грустным, в ней всё-таки есть повод для радости.
Да, Николай Петрович умер. Причем умер в свой день рождения. Кто-то скажет, что это ужасно. Так не должно быть. Возможно. Но всё же это больше был именно день рождения, а не смерти. Это был день, когда… родился Человек.
Именно так — с Большой буквы. И мне тут больше нечего добавить. Да, наверное, это и не нужно.













