Артём держал билет в кармане так, будто билет грел руку. Поезд на Тверь отправлялся через девятнадцать минут, и всё было бы как обычно, если бы не рыжая морда, тёмная от дождя, под третьей скамьёй у пятого пути.
Он замедлил шаг. Букет хризантем чуть качнулся в правой руке. Артём этого не заметил.
Утро вторника было серым и сырым. Над головой бубнило: «Поезд номер сто шестьдесят два, отправление в девять сорок две». Голос был усталый, как у учительницы перед последним уроком.
Артём посмотрел на свои ботинки. Левый был чуть забрызган. Потом снова на скамейку.
Собака лежала на боку. Серая под брюхом, рыжая по спине, длинные уши прилипли к голове. Между передними лапами стояла маленькая пластиковая миска, белая, с трещиной на боку. В миске собралась дождевая вода и одна пожелтевшая иголка от ёлки. У задней ножки скамьи был привязан поводок. Кожаный, потёртый, с латунной пряжкой, кусочек ремня уже потемнел там, где собака его тянула.
Артём стоял и смотрел.
Прошла женщина с чемоданом на колёсиках. Колёсики прогрохотали по плитке и стихли. За ней мальчик в красной куртке. Никто на скамейку не оборачивался. Как будто все знали, что под ней лежит собака, и заранее решили не знать.
«Семь тридцать восемь» — моргнули часы над выходом, и тут же сменили цифры.
Артём поправил букет. Он купил его утром, у метро, у тётки в зелёной куртке. Хризантемы были белые с жёлтой серединкой. Маме нравились именно белые. Сегодня ей семьдесят пять, круглая дата, мама велела «не дури, приезжай, я тебе борщ сварю». Он обещал. Билет взял ещё в субботу.
Артём сделал шаг к скамейке. Потом ещё шаг.
Собака подняла голову. Глаза были тёмные, мокрые, и в них не было ни просьбы, ни страха. Только то самое, чего Артём не хотел узнавать: терпение.
– Эй, – сказал он негромко.
Собака смотрела. Хвост чуть стукнул по асфальту, один раз. И снова стих.
Артём присел на корточки, положив букет рядом на скамейку. Хризантемы сразу стали выглядеть нелепо. Он протянул руку. Собака не отодвинулась, но и навстречу не подалась. Шерсть на загривке была мокрая до самой кожи. Под ошейником Артём увидел бумажку, мокрую, наполовину размытую. На ней шариковой ручкой написано всего три слова: «Простите. Не могу…». Дальше шла грязная размытая клякса.
Он перевернул бумажку. Сзади было пусто.
Артём провёл пальцами по ошейнику. Кожаный, дешёвый, на пряжке царапина. На жетоне выгравировано имя. Бирка была сточена, буквы стёрлись, но первая «Т» ещё читалась, и последняя «а» тоже. Между ними угадывалось «мк» . Тимка, наверное. Или Тамка. Скорее всё-таки Тимка.
– Тимка, – попробовал Артём.
Уши пса дрогнули. Один пошевелился, потом второй. И всё.
Над перроном снова забубнили:
– Скорый сообщением Москва – Тверь отправляется через десять минут. Пожалуйста, пройдите к вагонам.
Артём посмотрел на табло. Девять тридцать две. Левая рука держала поводок. Правая лежала на загривке собаки.
– Сейчас, – сказал он. Кому, было неясно. Псу. Себе. Матери, которая стояла сейчас, наверное, у плиты в Твери и ждала.
Он встал. Снова сел.
– Чего голову морочишь, мужик?
Артём обернулся. Сбоку стоял железнодорожник в синей форме, с фонариком на шнуре через плечо. Худой, лет шестидесяти, с серой щёткой усов.
– Третий день он тут, – сказал железнодорожник без интонации. – Привязали в субботу вечером. Хозяин уехал, видать, насовсем. Мы кормили чем могли. Тихий, не воет. Завтра, наверное, в приют сдадут. Из городского отлова приедут.
– В приют, – повторил Артём.
– А куда ему. Не здесь же оставлять.
Поезд за спиной засвистел длинно и пустынно.
– Слушай, – сказал Артём железнодорожнику. – А если я заберу?
Тот пожевал губу.
– Забирай. Жалко что ли.
Поводок не поддавался. Узел затянули туго, мокрая кожа была скользкой. Артём дёргал пальцами, ноготь на указательном чуть согнулся. Пёс встал. Худой, рыжий, ноги дрожали в коленях. Не больше беспородной болонки на длинных лапах.
Пальцы кое-как справились. Узел разошёлся с тихим хлопком.
– Пошли, – сказал Артём.
Пёс не шёл. Стоял, смотрел на скамейку. На пустую миску. На бумажку, которую Артём оставил лежать.
Артём наклонился, поднял миску, сунул в карман пальто. Потом взял букет. Хризантемы намокли по краям, белые лепестки потемнели по линии сгиба.
– Пошли. Пошли уже.
На выходе с вокзала Артём остановился. Дождь почти прошёл. Поезд номер сто шестьдесят два уходил без него. Артём понял это по тишине на перроне, по тому, как поезд только что свистнул и тронулся. Голос объявлял что-то про следующий рейс.
Он достал телефон.
Мама ответила со второго гудка.
– Тёма?
– Мам.
– Ты уже едешь?
Артём вдохнул. Букет в правой руке, поводок в левой, телефон зажат плечом. Пёс смотрел снизу.
– Мам, я… не еду сегодня.
В трубке стало тихо.
– Тёма.
– Я знаю, мам. Прости. Я… тут собака.
– Какая собака?
– На вокзале. Бросили её.
Снова тихо.
– Тёма, ты что, серьёзно?
Артём не ответил. Он посмотрел на пса. Пёс сидел, прижавшись бедром к его ноге, и в эту секунду тихо стукнул хвостом по асфальту. Один раз.
– Ну ладно, – сказала мама после паузы. Голос её стал другой, как будто кто-то промокнул его полотенцем. – Ладно. Приезжай завтра. Привези её.
Артём моргнул.
– Спасибо, мам.
– Дурак ты, Тёма.
– Ага.
Такси ехало по сырому Ярославскому шоссе, дворники качались туда и обратно. Пёс лежал на заднем сиденье, голова на коленях у Артёма. Шофёр в зеркале глянул один раз, ничего не сказал. Спросил только адрес.
Дома Артём положил пса на старый плед в коридоре. Плед был серый, в клетку, мама подарила лет десять назад.
– Тёма, у тебя в квартире всё голое, на чём-то же надо лежать.
Тогда он смеялся. Теперь плед пах сыростью и стал чужим, как будто всегда тут лежал.
Пёс положил голову на лапы.
Артём пошёл на кухню. Открыл шкаф. Корма у него, конечно, не было. Хлеб. Колбаса в нарезке. Холодильник был почти пустой, как и бывает у мужчин, которые ужинают на работе. Он отломил кусок батона, налил в миску воду из-под крана, поставил в коридор.
Пёс не двинулся.
Артём сел на пол рядом.
– Тимка, – сказал он. – Ну, Тимка.
Пёс не поднял головы. Только глаза вверх. И снова смотрит так же, как смотрел под скамьёй: терпеливо. Без надежды и без обиды.
Артём поднялся, дошёл до прихожей, повесил поводок на крючок у входной двери. Крючок был тот, на котором обычно висели ключи.
В дверь позвонили.
На пороге стоял Лев Викторович, сосед сверху. С пакетом из «Магнита» , в тапках на босу ногу.
– Артём, у тебя там собака что ли?
– Собака .
– Завёл, что ли?
Артём не ответил. Сосед заглянул через его плечо в коридор. Пёс лежал на пледе и не пошевелился.
– Дворовая? Я таких знаю. Они полгода привыкать будут. И потом ещё блохи у тебя по всей квартире, – сказал Лев Викторович.
– Может быть.
– Зачем тебе это надо, мужик? Ты один живёшь. Тебе ехать куда-то если, кому отдавать? В приюте бы лучше.
Артём посмотрел мимо соседа. В лестничной клетке горела одна лампочка из двух, тусклая, жёлтая. Пахло пылью и старой краской.
– Не знаю зачем, – сказал он. – Так получилось.
– Так получилось, – повторил Лев Викторович. И почему-то засмеялся, коротко. – Ну смотри.
Дверь закрылась. Артём вернулся в коридор. Пёс не ел. Лежал, дышал часто, бок поднимался и опадал. Хризантемы Артём забыл на кухне. Поставил в банку, без воды. Они начали гнуться головами вниз.
Артём вспомнил вдруг собаку из своего детства. Палевую, лохматую, по имени Найда. Найда жила у бабушки в деревне под Кашином, спала на крыльце. Когда бабушка умерла, Найду забрала соседка. Артёму тогда было одиннадцать, и он плакал всю обратную дорогу в электричке, и мама говорила ему:
– Тёма, не реви, потерпи.
А он не мог потерпеть, потому что собака смотрела ему вслед с крыльца, и в её глазах было то же самое терпение, которое он сегодня увидел под скамьёй у пятого пути.
Найда прожила у соседки ещё два года и умерла во сне.
Артём об этом не думал лет двадцать. И вот вспомнил, лёжа на холодной плитке в собственной квартире рядом с чужим псом, который, может, тоже не доживёт до весны.
– Будем, – сказал он Тимке тихо. – Мы будем жить.
Пёс шевельнул ухом и снова стих.
– Ну, – сказал Артём в темноту. – Будем как-нибудь.
Утром пёс поел.
Артём проснулся в кресле, сполз с пола, уснул сидя. Шея ныла. На кухне у миски стоял пёс и ел сухарь, который Артём накрошил с вечера. Громко, без аппетита, но ел. Хвост был опущен. Артём сел на стул и долго смотрел.
Потом поднялся, налил воды в чайник. Пощёлкал кнопкой. Чайник зашумел. За окном начинался день, небо посветлело, серое стало белым. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Телефон зазвонил.
– Тёма, ты как там?
Голос мамы был без обиды.
– Нормально, – сказал Артём. – Ест.
– Кто ест?–
– Тимка.
– Тимка?
– Так его, наверное, зовут. Бирка стёртая. Я угадал.
Мама помолчала.
– Тёма.
– Что, мам.
– Ты приезжай. С Тимкой. Я ему мяса куплю.
– Приеду.
Гудки.
Артём положил телефон на стол. Хризантемы стояли в банке у окна, четыре из семи выпрямились за ночь. Остальные склонились головами вниз и больше не вставали.
Он посмотрел в коридор. Пёс уже не ел, сидел и смотрел на него. Хвост стукнул по плитке. Один раз. Потом ещё один.
На крючке у двери висел поводок. Мокрая пряжка высохла за ночь и стала тёплой на ощупь.
Артём знал, что сейчас возьмёт поводок и пойдёт с Тимкой на улицу. А потом он сделает собачий паспорт, прививку, и они вдвоём поедут к маме. И всё это уже было решено в его жизни.
Он налил в кружку чай. Сел на пол рядом с Тимкой.
Тот положил голову ему на ноги и спокойно вздохнул.
