— Слышь, бабуль, ты куда поперлась со своей тележкой? Здесь зона ресепшн, а не проходной двор. Ты вообще читала правила внутреннего распорядка?
Охранник Костя, парень лет тридцати с небольшим, вырос перед ней словно из-под земли. Форма на нем сидела ладно, бляха на ремне начищена до блеска, а вот глаза были пустые, рыбьи. Такие глаза Елена Сергеевна за свою жизнь повидала у многих. У тех, кому доставляет удовольствие власть над теми, кто не может ответить.
Она остановилась, поправила платок на голове. Платок был старый, ситцевый, с выцветшими голубыми цветочками. Она специально купила его в магазине «Товары по сниженным ценам» за триста рублей. И халат рабочий, синий, на размер больше, висел на ней мешком.
— Так я ж уборщица новая, — сказала она тихо, чуть нараспев, как и положено бабе Ане. — Мне к завхозу, Марь Иванне. Она велела с утра в холле подтереть. Говорит, грязно очень.
Костя хмыкнул, смерил ее взглядом с головы до ног. От его взгляда хотелось поежиться, но Елена Сергеевна сдержалась. Она уже месяц работала в этом образе и научилась не реагировать на такие взгляды.
— Документы на пропуск покажи.
Она достала из кармана халата заламинированную карточку. Фотография на ней была мутная, имя выведено синими буквами: «Уборщица, Тимофеева Анна Ивановна». Костя долго вертел карточку в руках, потом швырнул ей на тележку. Пластик стукнулся о ведро с водой, звук получился глухой, жалкий.
— Ладно, проходи. И смотри у меня, чтоб чисто было. А то знаю я вас, пенсионерок. Вас только найми, а вы только тряпкой возите для видимости.
Она ничего не ответила, взялась за ручку тележки и покатила ее дальше. Колесико поскрипывало, и этот звук резал ухо. Но сейчас он был даже кстати. Он напоминал ей о том, зачем она здесь.
Коридор встретил ее запахом дешевого кофе из автомата и еще чем-то химическим, сладковатым. Так пахли новые пластиковые панели, которыми недавно обшили стены. Она помнила, как они с мужем, Павлом Семеновичем, выбирали цвет этих стен пятнадцать лет назад. Тогда здесь пахло краской и деревом. И надеждой.
Теперь запах был другим.
Елена Сергеевна толкнула дверь в подсобку, маленькую комнатку без окон, где хранились ведра, швабры и чистящие средства. Там уже сидела Зинаида, еще одна уборщица, женщина лет шестидесяти пяти. Вид у нее был усталый, под глазами залегли темные круги.
— Чего Костя опять лютует? — спросила Зинаида, не здороваясь. Она сидела на перевернутом пластиковом ведре и держала в руках кружку с надколотым краем. От кружки поднимался пар. Чай был такой жидкий, что через него просвечивало дно.
— Да пропуск проверял. Привыкает к должности.
— Привыкает, — Зинаида горько усмехнулась. — Полгода уже привыкает. Раньше-то он в супермаркете «Глобус» тележки собирал на парковке, а теперь вон, в начальники вышел. Чувствует власть, понимаешь. А нам-то что, мы люди маленькие. Чай будешь, Ань?
— Буду.
Зинаида налила ей чаю в такую же щербатую кружку. Елена Сергеевна взяла ее обеими руками, согревая ладони. Руки у нее действительно стали грубее за этот месяц, кожа потрескалась от постоянного контакта с водой и моющими средствами. Крем для рук она теперь покупала самый простой, в белой пластиковой баночке с синей крышкой.
— Слышала новость? — Зинаида понизила голос, оглянулась на дверь. — Петровича увольнять собрались.
— Какого Петровича? — Елена Сергеевна спросила это спокойно, хотя внутри у нее все сжалось в тугой узел. Петровича она помнила хорошо. Алексей Петрович Громов, водитель. Он работал в «Роднике» двенадцать лет. Когда-то возил еще Павла Семеновича на переговоры. У него жена болела, какая-то сложная болезнь суставов, и дочка недавно родила двойню. Ему шестьдесят три года, и найти работу в таком возрасте почти невозможно.
— Нашего Петровича, Алексея. Он на «Газели» товар развозит, — Зинаида вздохнула. — Свиридов его уже месяц клевать пытается, все штрафы лепит. То опоздал на четыре минуты, то бензина перерасход, то коробку помял при разгрузке. А коробку ту, говорят, на складе помяли, когда грузили. Но кому докажешь? Свиридову бумажка важнее человека. Слушай, может у тебя знакомые юристы есть? Ты же вроде говорила, что дочь твоя где-то в администрации работает.
— Нет, Зина, то другое. Она в собесе, просто письма разбирает.
— Жалко, — Зинаида допила чай, перевернула кружку на тряпку. — Ладно, пошли. Мне в бухгалтерии полы мыть, а тебе в коридоре у директорского крыла. Смотри там, у Карины не задерживайся. Она сегодня не в духе.
— А что такое?
— Да кто ж ее знает. Может, с Вадимом Олеговичем поссорилась, может, туфли новые натерли. Она с утра уже двух менеджеров распекла за то, что не так бумаги подали. И кофе ей не тот сварили, видите ли, горчит. Личный бариста у нас теперь завелся, ты не знала? Глеб, парень из отдела продаж. Его теперь вместо работы заставляют кофе варить по утрам. Три сорта зерен, особый помол, температура воды восемьдесят пять градусов. Как в ресторане.
Елена Сергеевна молча кивнула. Внутри поднималась волна холодной, спокойной ярости. Она давно научилась с ней работать. Не выплескивать, а копить, превращать в решимость.
Она выкатила тележку в коридор и медленно пошла к директорскому крылу. Полы здесь были покрыты светлым керамогранитом, на котором было видно каждое пятнышко. Она принялась за работу, водя шваброй плавными, размеренными движениями, но глаза ее смотрели остро, внимательно.
Мимо прошел менеджер по закупкам, Олег Степанович. Он работал в компании с самого основания. Она помнила его молодым парнем, который краснел, когда к нему обращались на совещаниях. Теперь это был усталый мужчина за пятьдесят, с перхотью на плечах темного пиджака и вечно опущенными плечами. Пиджак был старый, она помнила его еще по тем временам, когда они закупали форму для сотрудников у хорошего портного. Теперь портного сменила дешевая оптовая фирма, и новые пиджаки сидели на людях как чужие.
Олег Степанович прошел мимо, не глядя на уборщицу, и скрылся в кабинете с табличкой «Отдел закупок».
Дверь кабинета директора была закрыта. Но из приемной, где сидела секретарша Карина, доносились голоса. Елена Сергеевна подкатила тележку поближе и принялась тереть пол у самой двери.
— Я тебе русским языком сказала: бежевый, а не молочный, — голос Карины звенел металлом. — Ты вообще понимаешь разницу между бежевым и молочным? Посмотри на эти салфетки. Это позор, а не салфетки. На совещании через час будут партнеры из «Горизонта», и что они увидят? Салфетки цвета больничных простыней?
— Карина Дмитриевна, но в магазине сказали, что это бежевый, — оправдывался кто-то из молодых сотрудниц. Голос был тихий, дрожащий. — Я могу съездить в другой магазин, но мне нужно на рабочем месте быть, у меня отчет по продажам не сдан.
— Твой отчет подождет. А партнеры не будут ждать. В общем так, либо через сорок минут у меня на столе лежат нормальные салфетки, либо можешь искать себе другое место работы. У нас в «Роднике» случайные люди не задерживаются.
Елена Сергеевна сжала ручку швабры так, что побелели костяшки пальцев. «Случайные люди». Она помнила, как они с Павлом говорили сотрудникам: «Вы наша семья, вы наш главный капитал». Теперь это звучало как насмешка.
Дверь приемной резко распахнулась, и оттуда выскочила девушка лет двадцати трех, с покрасневшими глазами. Она чуть не налетела на тележку Елены Сергеевны.
— Извините, — пробормотала она, шмыгая носом.
— Ничего, дочка, — ответила Елена Сергеевна. — Ты это, возьми себя в руки. Не стоит она твоих слез.
Девушка вскинула на нее удивленный взгляд, но ничего не сказала и быстро пошла по коридору. Следом из приемной выглянула Карина.
Это была молодая женщина лет двадцати пяти с тщательно уложенными светлыми волосами. Одета она была в обтягивающее серое платье, которое, по оценке Елены Сергеевны, стоило как месячная зарплата уборщицы. На лице Карины застыло выражение брезгливого превосходства.
— А, это ты, — бросила она, заметив уборщицу. — Долго ты еще здесь будешь возить воду? У меня важные люди через час приедут, чтобы я в приемной луж не наблюдала. И протри розетки, на них пыль. В прошлый раз я заметила, что ты не протерла розетки на уровне плинтуса.
— Протру, — тихо ответила Елена Сергеевна.
Карина уже отвернулась, но вдруг опять обернулась.
— И кофе Вадиму Олеговичу не наливай больше. В прошлый раз ты ему подала, когда Глеба не было. Он сказал, что это была бурда. У нас теперь специальный человек для этого есть. Твое дело мыть и не высовываться. Поняла?
— Поняла.
Карина скрылась за дверью, и коридор опустел. Елена Сергеевна прислонила швабру к стене и на секунду закрыла глаза.
Бурда.
Кофе был тот самый, «Утренний», в красной пачке. Она всегда покупала такой для офиса еще когда сама управляла компанией. Павел Семенович шутил, что настоящий деловой день начинается не с печати на приказе, а с глотка «Утреннего». И ничего, пили все, и поставщики пили, и довольны были. А теперь, видите ли, зерна специальные нужны, и температура особая, и человек отдельный.
Она открыла глаза и продолжила работу.
Ровно в полдень Елена Сергеевна спустилась в столовую. Так официально назывался уголок на первом этаже, где стояли четыре пластиковых стола, микроволновка и старенький кулер. Во времена Павла Семеновича здесь висели картины местных художников, стоял аквариум с рыбками и кофемашина. Картины сняли и унесли на склад, аквариум разбили при перестановке и не стали восстанавливать. Рыбок забрал кто-то из старых сотрудников.
В столовой уже сидели водители. Петрович, немолодой грузный мужчина с натруженными руками, пил кефир из пакета. Рядом с ним устроились двое молодых парней, Максим и Андрей.
— Садись, баб Ань, — пригласил Петрович, подвигая свободный стул. — Как трудовые будни?
— Да ничего, Петрович, потихоньку, — она села, достала из кармана сверток с бутербродами. Хлеб с сыром, без масла. — Ты сам как?
— А что я, — он отставил кефир, тяжело вздохнул. Плечи у него опустились еще ниже. — Третий выговор за месяц влепили. За опоздание. Я вчера утром жену к врачу отвозил, в поликлинику, а оттуда пробки. На четыре минуты позже на склад приехал. Менеджер склада доложил Свиридову, тот приказ о выговоре подписал. И штраф, половину премии.
— За четыре минуты? — переспросил Максим. — Ничего себе.
— Теперь сказали, будет комиссия по сокращению штата. И я там первый кандидат. Возраст, говорит, у вас Петрович, уже пенсионный. Отдохнуть пора. А как отдыхать, когда жене лекарства нужны каждый месяц? Пенсия в этом году маленькая, вы же знаете. У меня двадцать одна тысяча выходит, а только за лекарства отдаем пятнадцать. Плюс коммуналка, плюс внукам помочь. Дочка в декрете сидит, двойняшки. Муж ее, зять мой, на заводе получает тридцать две тысячи. Как прожить на наши доходы, непонятно. Я еще и кредит брал, когда жене операцию делали два года назад. Теперь выплачивать.
— А что за кредит? — спросила Елена Сергеевна.
— Да в банке «Волжский кредит», пятьсот тысяч на пять лет. Проценты, конечно, дикие. Но куда деваться было? Здоровье дороже.
Она слушала и молча кивала. Система штрафов была ее ноу-хау пятнадцатилетней давности, но тогда она применялась точечно, к злостным нарушителям, и после личного разговора. Свиридов же превратил ее в инструмент унижения и дополнительной экономии. Штраф за опоздание на минуту, штраф за невыключенный монитор компьютера на время обеда, штраф за разговор по личному телефону в рабочее время. Деньги, вычтенные из зарплат, шли в какую-то непонятную статью бюджета, которую он называл «развитие корпоративной культуры». В прошлом месяце на эти деньги купили кофемашину в директорскую приемную и кожаные папки для отчетов.
После обеда Елена Сергеевна вернулась в подсобку. В дверях ее встретила Зинаида. Вид у нее был странный, взволнованный.
— Ань, ты документы свои из шкафчика забери. Свиридов распорядился проверить трудовые книжки всех уборщиц и водителей. Говорит, ищут несоответствия по образованию. Мол, кто-то указал среднее специальное, а по факту только курсы.
— Это он так людей убирает, — спокойно сказала Елена Сергеевна.
— Да понятное дело. Я свою трудовую тридцать лет назад получала, там все записи от руки, уже бумага рассыпается. А у них теперь в отделе кадров принтер новый, и они требуют все записи заново переделать в электронном виде. Как будто я виновата, что раньше компьютеров не было.
В подсобку заглянула Нина Федоровна, бухгалтер. Это была миниатюрная женщина с седыми волосами, собранными в пучок. Ей было около шестидесяти. Она работала в «Роднике» четырнадцать лет и помнила еще те времена, когда зарплату выдавали в конвертах, а ведомость заполняли от руки. Сейчас Нина Федоровна выглядела плохо. Руки у нее дрожали, под глазами залегли тени.
— Девочки, — сказала она тихо, оглянувшись на дверь. Глаза ее блестели тревожно. — Я вам кое-что рассказать хочу. Только вы никому.
— Да говори, чего уж, — Зинаида подвинулась, давая ей место на ведре.
— Я вчера в отчетности такое нашла, — голос Нины Федоровны упал почти до шепота. — Вадим Олегович провел три крупные закупки через фирму «Созвездие». Это поставщик посуды. Раньше мы посуду у «Керамики-М» брали, там качество отличное, и цена договорная была. А «Созвездие» появилось три года назад, и цены у них выше на сорок процентов, а качество хуже. Я когда первый раз увидела накладные, я к Вадиму Олеговичу пошла. Говорю, зачем нам переплачивать, у нас же договор с «Керамикой». А он мне: «Нина Федоровна, это не вашего ума дело, занимайтесь проводками». Я стала проверять дальше. Знаете, кто учредитель «Созвездия»?
— Кто? — спросила Зинаида, подавшись вперед.
— Двоюродный брат Вадима Олеговича, Дмитрий Андреевич Свиридов. И еще, в прошлом квартале на счета «Созвездия» ушло почти девять миллионов рублей. А наша прибыль упала на двадцать процентов. Вадим Олегович на совещании сказал акционерам, что это из-за кризиса рынка и падения спроса. А спрос-то не падал. Я специально запросила у менеджеров отчеты по клиентам. Заказы идут те же, а то и больше. Просто деньги уходят на сторону.
Елена Сергеевна слушала и чувствовала, как внутри у нее холодеет. Она знала про эти цифры. Ее подруга, Лидия Романовна, юрист с тридцатилетним стажем, уже два месяца по кусочкам собирала информацию. Но слышать это от Нины Федоровны, которая сама все увидела и поняла, было особенно больно.
— А ты кому-нибудь это показывала? — спросила она.
— Показывала. Светлане, главному бухгалтеру. Знаете, что она мне ответила? «Не лезь, Нина, уволят. У меня ипотека, у меня дети. Мне правда нужна, но работа нужнее». И ушла. Просто ушла, оставила меня в кабинете одну.
— Понятно, — Елена Сергеевна прикрыла глаза. — Это понятно.
— Ань, ты, может, что-то посоветуешь? — Нина Федоровна смотрела на нее с надеждой. — Ты баба мудрая, жизнь прожила. Может, знаешь, куда обратиться можно, пока компанию в трубу не пустили? Я ж помню, как мы начинали. Павел Семенович, царствие ему небесное, и Елена Сергеевна, дай бог ей здоровья, они же с нуля все поднимали. Они к нам как к людям относились. У меня сын тогда в армию уходил, так Павел Семенович лично звонил в военкомат, просил, чтобы в хорошую часть распределили. А теперь что? Штрафы эти, унижения, Карина эта… Я не знаю, сколько еще продержусь.
— Держись, Нина Федоровна, — тихо сказала Елена Сергеевна. — Все образуется. Я тебе обещаю.
Бухгалтер посмотрела на нее с легким недоумением. Что может обещать уборщица? Но в голосе «бабы Ани» было что-то такое, что заставило Нину Федоровну на секунду замереть, всмотреться в ее лицо. А потом она тряхнула головой, списав это на усталость и странную игру света, и вышла из подсобки.
Вечером Елена Сергеевна вернулась домой.
Дом у нее был просторный, но не показной. Квартира в старом кирпичном доме на улице Садовой, с высокими потолками и широкими подоконниками. Она купила ее десять лет назад, когда дела компании пошли в гору, но не стала делать евроремонт. Оставила дубовый паркет, положила сверху старые ковры, повесила фотографии в деревянных рамках. На одной из них Павел Семенович стоял на фоне первой машины компании, старенькой «Газели» с надписью «Родник» на борту. Он улыбался широко, открыто, держа в руках ключи от машины. На другой была их дочь Катя, совсем еще девочка, с бантами и в школьной форме. Катя теперь жила в другом городе, работала врачом в областной больнице, приезжала редко.
Она разулась, прошла на кухню, включила чайник. На столе зазвонил мобильный телефон, старенький «Связной-М» с треснутым экраном. Она взяла трубку.
— Да, Лида.
— Ну как ты там, конспиратор? — голос Лидии Романовны звучал устало, но тепло. — Не раскрыли еще?
— Нет. Сегодня Карина учила меня, как правильно мыть розетки на уровне плинтуса.
— Это та, что с директором шашни крутит?
— Она самая. Глеба, менеджера по продажам, заставила личным баристой работать. Кофе варит по специальной технологии.
— Интересные у вас там кадровые решения. У меня новости. Я получила выписку из ЕГРЮЛ по «Созвездию». Ты была права, учредитель Дмитрий Свиридов. И еще я проверила движение по расчетным счетам «Родника» за последние два года. Суммы, которые уходят на счета «Созвездия», в четыре раза превышают рыночную стоимость поставок. Это даже не переплата, это прямой вывод средств.
— Аудиторская проверка была?
— Была, два месяца назад. Но аудиторскую фирму выбирал лично Свиридов. Он пригласил компанию «Гарант-Аудит», какого-то своего знакомого. Они, конечно, нашли, что все в порядке. Я подготовила независимое заключение. Если понадобится, через суд можно будет оспорить.
— Хорошо, Лида. Спасибо тебе.
— Лен, слушай, я тебя как подруга спрашиваю. Может, хватит уже? Ты три месяца в этом халате ходишь. Руки вон, наверное, все в трещинах. Здоровье у тебя не железное. Давай я приеду, мы вместе зайдем в офис, предъявим документы, и ты его выставишь за дверь.
— Нет, Лида. Я должна сама. И не сейчас. Мне нужно увидеть все до конца. Понимаешь, я должна понять, как это случилось. Я пять лет не появлялась в офисе. Я верила отчетам, которые мне присылали. А там люди живут на восемнадцать тысяч рублей, понимаешь? Петровича увольняют, потому что он на четыре минуты опоздал, когда жену к врачу возил. Нина Федоровна дрожит от страха, но все равно копается в отчетах, потому что честная. А Свиридов покупает кофемашины и салфетки бежевого оттенка.
— Ты так говоришь, будто сама виновата.
— А разве нет? Я отошла от дел и доверилась человеку, которого почти не знала. Он был эффективным менеджером на собеседовании, да. Но я не проверила его душу. А душу проверяют только в простых делах, в отношении начальника к подчиненным, в том, как он говорит с уборщицей или с водителем. Этого в резюме не пишут.
В трубке помолчали. Было слышно, как Лидия Романовна вздохнула.
— Когда ты хочешь провести собрание?
— В пятницу. У них как раз планерка по итогам месяца, будут все начальники отделов. И Свиридов, я слышала, собирается объявить о сокращении зарплат на пятнадцать процентов. Хочет эффектно выступить. Что ж, пусть выступит. А потом выступлю я.
Следующие дни тянулись как густой сироп, медленно и липко. Елена Сергеевна приходила на работу в семь утра, брала тележку и шла по коридорам. Она мыла полы, подоконники, розетки на уровне плинтуса, протирала двери, убирала мусор из корзин. Она видела то, чего не видели менеджеры в своих отчетах.
Она видела, как водители в курилке, прячась от камер, пересчитывают мелочь на проезд до дома.
Она видела, как Олег Степанович из отдела закупок в обеденный перерыв сидит над старой фотографией, на которой он, Павел Семенович и еще несколько сотрудников стоят на фоне первого склада. У него дрожат пальцы, когда он переворачивает снимок.
Она видела, как Карина в приемной красит ногти лаком, пока Глеб варит ей кофе. На столе у секретарши лежала папка с резюме на должность помощника бухгалтера, и Елена Сергеевна, проходя мимо с тряпкой, успела заметить пометку на полях рукой Свиридова: «Взять, оклад 22 000, испытательный срок 3 месяца, потом посмотрим». Рядом лежал счет за новую кофемашину на девяносто семь тысяч рублей.
Она видела, как сам Свиридов, высокий, уверенный в себе мужчина с залысинами и дорогими запонками, выходит из кабинета, чтобы поехать на переговоры. На нем был костюм, сшитый на заказ. Автомобиль «Лада-Гранта» представительского класса с водителем ждал у крыльца. Зарплата водителя, кстати, составляла девятнадцать тысяч рублей.
В среду случилось событие, которое окончательно расставило точки.
Ближе к обеду Елена Сергеевна мыла пол в коридоре у кабинета главного бухгалтера. Дверь была приоткрыта, и она слышала обрывки разговора. Говорили Светлана, главный бухгалтер, и Вадим Олегович.
— Вы меня слышите, Вадим Олегович? Я не могу подписать эту ведомость, — голос Светланы дрожал, но она пыталась говорить твердо. — Здесь премия Карине в размере ста десяти тысяч рублей. За что премия? У нее нет ни одного выполненного показателя эффективности. Зато у нее есть две жалобы от менеджеров на грубость и хамство. Я не могу это провести как производственную премию.
— Светлана Петровна, дорогая моя, — голос Свиридова звучал вкрадчиво, мягко. Так говорят с детьми или с теми, кого считают глупее себя. — Вы меня, наверное, не так поняли. Я не прошу вас оценивать производственные показатели Карины Дмитриевны. Я прошу вас провести эту сумму по ведомости. Остальное не ваша забота.
— Но это незаконно.
— Что вы говорите. А знаете, что еще незаконно? Разглашать коммерческую тайну. Нина Федоровна, ваша сотрудница, вчера копалась в закрытых реестрах поставщиков. Я это знаю. Мне доложили. И я мог бы написать докладную о нарушении внутреннего регламента с последующим увольнением. Но я этого не делаю. Потому что я ценю ваш отдел и вашу работу. А вы, выходит, не цените мою.
В кабинете повисла пауза. Потом Елена Сергеевна услышала, как заскрипело кресло.
— Я подготовлю ведомость, — сказала Светлана глухо. — Но я хочу, чтобы на документе стояла ваша виза, а не моя. Пусть премию согласовывает генеральный директор.
— Отлично. Моя виза будет. И моя подпись будет. И, Светлана Петровна, передайте Нине Федоровне, что ей лучше поискать другое место работы. Спокойное. Где не надо задавать лишние вопросы. Например, в собесе. Там бумажки перекладывать спокойнее.
Елена Сергеевна отступила от двери. Лицо ее было бледным, но руки не дрожали. Она аккуратно поставила швабру в ведро, отжала тряпку, поправила платок.
В подсобке ее ждала Зинаида.
— Ты чего такая белая? — спросила она. — Случилось чего?
— Случилось, Зина. Ты в пятницу на собрание-то иди.
— Да какое собрание, нас, уборщиц, туда не зовут. Только начальников отделов и старших менеджеров.
— На это позовут. Вот увидишь.
Наступила пятница.
С утра было пасмурно, моросил мелкий осенний дождь. Елена Сергеевна пришла на работу как обычно, в семь утра. Но сегодня под халатом у нее была надета не старая кофта, а белая блузка. И в сумке, которую она оставила в подсобке, лежала папка с документами. Телефон она перевела в беззвучный режим, но постоянно поглядывала на экран. Лидия Романовна должна была подъехать к десяти утра.
В десять часов в большом конференц-зале началось общее собрание.
Народу собралось много, человек сорок. Все начальники отделов, старшие менеджеры, бухгалтерия, заведующий складом, старший водитель. Уборщиц и рядовых сотрудников, конечно, не позвали. Но Елена Сергеевна пришла сама. Она встала в дальнем углу, у двери, сложив руки на животе. В своем синем халате и сером платке она была почти незаметна.
Свиридов вошел в зал стремительно, как хозяин. За ним, цокая каблуками, следовала Карина с папкой для бумаг. Она села с краю, положив ногу на ногу, и окинула зал взглядом, полным превосходства. На ней было новое платье, вишневое, и туфли в тон. На запястье блестел браслет, явно дорогой.
Вадим Олегович встал за трибуну, поправил микрофон. Он был в отличном расположении духа.
— Коллеги, добрый день. Спасибо, что собрались. У нас сегодня важная повестка. Подведение итогов квартала и план действий на следующий период. Но сначала, как обычно, о хорошем.
Он обвел зал энергичным взглядом.
— В этом квартале мы запустили новую линейку товаров для кухни. Я хочу поблагодарить отдел маркетинга за креативный подход и отдел продаж за отличную реализацию. Также хочу отметить работу нашего секретариата. Карина Дмитриевна провела большую работу по систематизации документооборота. За это ей объявлена персональная премия.
В зале послышался жидкий хлопок. Кто-то из начальников отделов переглянулся. Олег Степанович из отдела закупок смотрел в стол.
— Теперь, коллеги, перейдем к цифрам, — Свиридов перевернул страницу в своей папке. Лицо его стало серьезным, озабоченным. — Вы знаете, что рынок переживает нелегкие времена. Спрос падает, покупательная способность населения снижается. Конкуренты давят. Мы вынуждены принимать сложные решения.
Он сделал паузу. В зале стало тихо.
— По итогам квартала наша прибыль снизилась на восемнадцать процентов по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Это серьезный звоночек. Совет директоров, — при этих словах Елена Сергеевна чуть заметно усмехнулась, совет директоров состоял из самого Свиридова и двух его замов, — принял решение о временной оптимизации расходов.
— Что это значит? — спросил кто-то из зала.
— Это значит, что мы вынуждены временно, подчеркиваю, временно, сократить фонд заработной платы на пятнадцать процентов. Это коснется всех сотрудников, за исключением высшего руководящего звена. Мы, руководители, тоже затянем пояса, но основной удар, как ответственные люди, примем на себя.
В зале пронесся ропот.
— Как это пятнадцать процентов? — спросила Нина Федоровна дрожащим голосом. — У нас у некоторых зарплата и так ниже рынка.
— Нина Федоровна, я понимаю вашу обеспокоенность, — Свиридов посмотрел на нее холодно. — Но поймите и вы. Либо мы временно сокращаем зарплаты и сохраняем компанию, либо мы не сокращаем зарплаты и через полгода закрываемся. Других вариантов нет.
— А увольнения будут? — спросил кто-то с задних рядов.
— Да, будут. Мы провели анализ эффективности персонала. Некоторые позиции будут сокращены как избыточные. В частности, мы вынуждены расстаться с Алексеем Петровичем Громовым, водителем. Возраст, частые опоздания, снижение производительности труда. Мы ценим его многолетний вклад, но компания должна развиваться, а не стоять на месте.
Петрович сидел у стены. Лицо его стало серым. Он ничего не сказал, только сжал кулаки, лежащие на коленях.
— Как же так, Вадим Олегович? — это был голос Олега Степановича. — Петрович двенадцать лет на одном месте. Он знает всех клиентов, все маршруты. И опоздания у него были по уважительным причинам, у него жена болеет.
— Олег Степанович, бизнес не богадельня, — отрезал Свиридов. — Если я буду жалеть каждого, у нас тут будет дом престарелых, а не оптовая компания. Решение принято. Переходим к следующему пункту.
Он перевернул еще одну страницу, но в этот момент дверь конференц-зала открылась, и в проеме показалась фигура в синем халате.
— Извините, Вадим Олегович, — сказала уборщица негромко, но ее голос странным образом разнесся по всему залу. — Можно мне сказать несколько слов?
Свиридов поднял глаза. На его лице отразилось раздражение, смешанное с брезгливым недоумением.
— Женщина, вы кто? А, уборщица. Послушайте, здесь совещание руководящего состава. Пожалуйста, выйдите и займитесь своими прямыми обязанностями. В коридоре грязно.
— Я знаю, где грязно, — сказала она, проходя вперед. — Я здесь как раз для того, чтобы навести порядок.
Она прошла к центру зала. Все взгляды устремились на нее. Карина привстала со своего стула.
— Баба Аня, ты с ума сошла? Немедленно покинь помещение. Охрана!
— Подождите, Карина Дмитриевна, — сказала она, и в ее голосе не осталось ни одной «бабы-аниной» интонации. — С охраной мы разберемся позже.
Она остановилась напротив Свиридова. Тот смотрел на нее сверху вниз с выражением глубокого недоумения и нарастающего раздражения. Он еще не понимал, что происходит, но уже чувствовал какую-то угрозу.
— Вадим Олегович, вы сказали, что совет директоров принял решение о сокращении зарплат. Я хочу уточнить, какой именно совет директоров? Кто в него входит?
— Это закрытая информация, — отрезал он.
— А я вам скажу. В него входите вы и двое ваших заместителей, господа Корнеев и Бурлаков. Больше никто. Это не совет директоров, это кружок по интересам.
Свиридов побагровел.
— Да кто вы такая, чтобы…
— Я владелец этой компании, — сказала она спокойно, но отчетливо. — Я Елена Сергеевна Соболева. Основатель и единственный собственник оптовой компании «Родник».
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как дождь стучит в окна.
Нина Федоровна ахнула и прижала ладонь к губам. Олег Степанович встал со своего места, вглядываясь в лицо уборщицы. Петрович замер, не веря своим ушам.
Свиридов побледнел. Потом усмехнулся.
— Это какая-то шутка? Елена Сергеевна Соболева живет в своем доме, я с ней разговаривал лично в прошлом месяце по телефону. Мы обсуждали…
— Вы обсуждали годовую отчетность с моей доверенной представительницей, Лидией Романовной Кравцовой. Она юрист с тридцатилетним стажем. По моей просьбе она вела переговоры от моего имени последние три месяца. А я, Вадим Олегович, в это время мыла полы в вашей приемной. И узнала много интересного.
Она сняла платок. Потом расстегнула пуговицы синего рабочего халата, сбросила его с плеч. Под халатом оказалась белая блузка и строгая темная юбка. Она достала из сумки, висевшей на плече, папку и положила ее на стол перед Свиридовым.
— Здесь документы на право собственности. Мое свидетельство о регистрации компании, устав, решение о вашем назначении на должность генерального директора пятилетней давности. Здесь же независимый аудиторский отчет, подготовленный по моему запросу. В отчете указано, что за последние два года через фирму «Созвездие», принадлежащую вашему двоюродному брату Дмитрию Свиридову, из компании выведено около двадцати четырех миллионов рублей. Цены на поставляемую продукцию завышены в среднем на сорок четыре процента при качестве ниже базового. Это уголовная статья, Вадим Олегович.
Свиридов отшатнулся от стола. Лицо его из красного стало белым.
— Это ложь. Это клевета. Вы не можете…
— Могу. Здесь копии платежных поручений, выписки по счетам, акты сверок, переписка с поставщиком. Кроме того, здесь показания сотрудников о системе необоснованных штрафов, которые, кстати, я как владелец не утверждала. И копия приказа о премии Карине Дмитриевне в размере ста десяти тысяч рублей, которую Светлана Петровна подписала вчера под давлением.
Светлана закрыла лицо руками. Плечи ее вздрагивали.
Карина вскочила со стула.
— Это не то, что вы думаете! Я…
— С вами, Карина Дмитриевна, мы тоже разберемся, — Елена Сергеевна посмотрела на нее спокойно и прямо. — Позже. А сейчас я хочу объявить свои решения как владелец компании.
Она повернулась к залу.
— Первое. Вадим Олегович Свиридов отстраняется от должности генерального директора с сегодняшнего дня. Приказ будет подписан в течение часа. Все его финансовые решения, принятые за последние три месяца, замораживаются до проведения полного аудита.
— Второе. Приказ о сокращении заработной платы на пятнадцать процентов отменяется. Вместо этого я восстанавливаю систему премий, которая действовала при Павле Семеновиче. За выслугу лет, за переработки, за сложные маршруты.
— Третье. Алексей Петрович Громов остается в штате. Более того, я назначаю его старшим водителем с соответствующим повышением оклада. Петрович, ты меня прости, что не узнала. Не признал ты меня в этом наряде.
Петрович сидел с открытым ртом. По его щекам текли слезы.
— Четвертое. В бухгалтерии будут проведены перестановки. Но Нина Федоровна остается на своем месте и получает надбавку за честность и принципиальность. Она единственная, кто не побоялся копаться в документах и искать правду, когда остальные прятали голову в песок. А Светлана Петровна… с ней мы поговорим отдельно. Я понимаю, что у вас ипотека и дети. Понимаю, что вам было трудно. Но вы подписали документ, который был заведомо незаконным. Это серьезный проступок.
Свиридов стоял, вцепившись в край трибуны. Его красивое лицо исказилось.
— Вы не имеете права. У меня контракт. Вы заплатите мне неустойку. Я подам в суд.
— Подавайте, — сказала Елена Сергеевна. — А я подам встречный иск о возмещении ущерба, нанесенного компании. Двадцать четыре миллиона рублей, Вадим Олегович. Плюс судебные издержки. Плюс моральный ущерб сотрудникам. Вы уверены, что хотите в суд?
В этот момент дверь в зал открылась, и вошла Лидия Романовна. На ней был строгий темно-синий костюм, в руках папка с документами.
— Добрый день, господа. Я Лидия Романовна Кравцова, адвокат. У меня на руках доверенность от владельца компании и все необходимые документы для немедленного вступления Елены Сергеевны в должность. Вадим Олегович, охрана ожидает вас на выходе, чтобы проводить в ваш кабинет за личными вещами. Доступ к серверам и банковским счетам вам заблокирован. Пожалуйста, не создавайте лишних сложностей.
Свиридов оглянулся, словно ища поддержки. Но зал молчал. Сотрудники смотрели на него кто с удивлением, кто с плохо скрываемым удовлетворением, кто с брезгливостью. Он понял, что проиграл. Он выпрямился, одернул пиджак, попытался сохранить лицо.
— Что ж, — сказал он сквозь зубы. — В таком случае я ухожу. Но вы еще пожалеете. Без меня эта контора развалится через год. Я построил здесь систему.
— Вы построили здесь не систему, Вадим Олегович, — ответила Елена Сергеевна. — Вы построили здесь свой маленький дворец на чужих костях. Систему построили мы с Павлом Семеновичем пятнадцать лет назад. На уважении и доверии. А ваши надстройки мы сейчас снесем.
Свиридов вышел из зала, чуть не задев плечом Лидию Романовну. Карина, красная как вареный рак, выскочила следом за ним, прижимая к груди папку.
В зале повисла пауза. А потом кто-то захлопал. Робко, неуверенно. За ним еще один. И еще. Через несколько секунд аплодировал весь зал.
Елена Сергеевна подняла руку, и аплодисменты стихли.
— Спасибо вам. Но давайте не будем аплодировать. Давайте работать. Я прошу прощения у всех вас. За то, что недосмотрела. За то, что поверила не тому человеку. За то, что вы терпели унижения, а я пила чай в своем доме и думала, что все в порядке. Такого больше не повторится. Я возвращаюсь. И первое, что я хочу сделать, это восстановить справедливость в зарплатах и в отношениях. Чтобы каждый, от водителя до бухгалтера, чувствовал себя человеком. Потому что компания это в первую очередь люди. А не отчеты и не кофемашины за девяносто семь тысяч.
Олег Степанович подошел к ней. Глаза его блестели.
— Елена Сергеевна, вы вернулись. Честное слово, я не знал. Я вас и не признал совсем. Вы так изменились.
— Постарела, Олег.
— Нет. Просто вы другая. Но глаза те же.
— Глаза те же, — согласилась она. — Просто теперь я знаю, где правда живет. Она не в кабинетах, Олег. Она вот здесь, в коридорах. Где люди чай в надколотых кружках пьют и боятся на минуту опоздать.
Она подошла к Петровичу. Тот все еще сидел, не в силах подняться.
— Алексей Петрович, прости меня, пожалуйста. За штрафы, за выговор, за страх этот. Я все отменю. И с лекарствами для жены помогу, у меня знакомый врач в областной больнице, дочка моя. Я попрошу ее проконсультировать.
— Да что вы, Елена Сергеевна, — Петрович махнул рукой, голос его прерывался. — Вы же не знали. Вы же сами с тряпкой тут ходили, полы мыли. Я вас видел, баб Аня… то есть, вы то есть. Я и подумать не мог…
— Вот и хорошо, что не мог. Значит, я хорошо справилась со своей ролью.
Через час в компании все шло своим чередом, но по-другому. Приказ о сокращении зарплат был отменен, приказ о премировании Карины аннулирован, бухгалтерия пересчитывала зарплатные ведомости. Лидия Романовна сидела в кабинете директора и готовила документы для суда. Охрана сдала пропуска Свиридова и Карины.
Елена Сергеевна сидела в том же конференц-зале, у открытого окна. Она смотрела на дождь, который все еще моросил за окном, и думала о том, как странно устроена жизнь. Пятнадцать лет назад они с Павлом стояли в пустом помещении, пахнущем краской, и мечтали о том, какой будет их компания. Они хотели, чтобы здесь было тепло и по-человечески. Чтобы люди шли на работу с радостью. Чтобы было уважение и честность.
Потом она отошла от дел и потеряла все это. И нашла снова, только когда надела синий халат и взяла в руки швабру. Простые женские заботы, унижения, штрафы, страх потерять работу вот где нашлась настоящая правда. Не в отчетах, не в презентациях, не в красивых цифрах, которые рисовал Свиридов. А в том, как дрожали руки у Нины Федоровны и как плакал Петрович, когда узнал, что его не уволят.
В дверь постучали. Вошла Зинаида. Она все еще была в рабочем халате, но на лице ее сияла улыбка.
— Елена Сергеевна… я вот чего зашла. Чайку вам принесла. С печеньем. Печенье, правда, простое, «Домашний уют», какое в подсобке было. Но чай хороший. Не из автомата, я заварила в заварнике.
Она поставила на стол поднос с двумя кружками. Те самые, с надколотыми краями.
— Спасибо, Зина. Присядь.
Зинаида села на край стула, словно боясь запачкать дорогую мебель своим халатом.
— Я вот все думаю, — начала она, помешивая чай. — Вы три месяца с нами проработали, и я ничего не заметила. А сейчас смотрю на вас и не понимаю, как можно было не понять. У вас и взгляд другой, и слова. А мы-то думали, просто баба Аня, пенсионерка, работать пришла, потому что пенсия маленькая.
— Я и есть баба Аня, — сказала Елена Сергеевна. — И пенсионерка. Просто так вышло, что я еще и компанией владею. Но это не отменяет того, что я с вами чай пила и полы мыла. Это была настоящая жизнь, Зина. Настоящая. А то, что в кабинетах делалось, это была какая-то игра.
— А что теперь будет? — спросила Зинаида.
— Теперь будет по-другому. Зарплату вам повысим. Унизительные штрафы отменим. И вообще, я хочу, чтобы в компании снова стало по-людски. Чтобы уборщица могла чай пить в подсобке, не оглядываясь, не засечет ли ее охрана. Чтобы водитель мог отвезти жену в поликлинику, не боясь выговора. Это же простые вещи, Зина. Простые человеческие вещи. Как мы про них забыли-то?
— Забыли, — вздохнула Зинаида. — За деньгами забыли, за отчетами, за этими новыми правилами. У нас тут знаете что говорили? Что Свиридов специально штрафы ввел, чтобы людей в страхе держать. Когда человек боится, он молчит. А когда молчит, удобно.
— Удобно, — повторила Елена Сергеевна. — Удобно. Вот оно какое слово. Я пять лет была «удобной» владелицей. Сидела дома, подписывала бумаги, не вникала. А компания тем временем превращалась в место, где люди боялись на минуту опоздать. Где женщина с тридцатилетним стажем дрожит над документами и боится слово сказать.
Она отпила чай. Чай был крепкий, горячий, с легкой горчинкой. Именно такой, какой она любила.
— Знаешь, Зина, я ведь не хочу теперь уходить. Я думала, разоблачу Свиридова, наведу порядок и снова отойду. А теперь понимаю, не смогу. Мне нужно быть здесь. Не в кабинете сидеть, а вот так, ходить по коридорам, говорить с людьми, знать, кто чем живет. Потому что компания это не стены и не товар. Это вы все. И если я не буду вас знать, я опять потеряю.
— А как же вы ходить будете? — спросила Зинаида. — В халате?
— Почему бы и нет. Приходить по утрам, надевать халат и идти по коридорам. Пусть все знают, что хозяйка теперь не в кабинете сидит, а здесь, с вами. Я не собираюсь превращаться в Свиридова. Я хочу остаться человеком.
Зинаида улыбнулась.
— Тогда я вам вот что скажу, Елена Сергеевна. Вы не обижайтесь, но уборщица из вас так себе. Полы вы моете старательно, но медленно. И углы вечно пропускаете.
Елена Сергеевна засмеялась. Засмеялась в голос, впервые за долгое время.
— Спасибо за честность, Зина. Я учту. Буду тренироваться.
— Да ладно уж, мы вам поможем. У нас тут коллектив теперь новый будет. Без штрафов. Без Свиридова. Без страха. Я вот чего хотела спросить-то. Вы Петровича простили, меня вон чаем поите, Нине Федоровне надбавку дали. А с остальными что? Светлана-то наша, главный бухгалтер, она ведь тоже боялась. Не со зла она, а со страху. У нее ипотека, двое детей, муж в прошлом году сократился. Она как за соломинку держалась за эту работу. А Свиридов ее этой соломинкой и душил.
— Я знаю, Зина. Я с ней поговорю. Не уволю. Но и на прежней должности не оставлю. Переведу в рядовые бухгалтеры, пусть работает, восстанавливает репутацию. А на ее место поставлю Нину Федоровну. Она заслужила.
— Справедливо, — кивнула Зинаида. — Ой, а что с Кариной-то будет? Видела я, как она вылетала из офиса. Прямо в чем была, даже духи забыла на столе.
— С Кариной сложнее. Она не просто запуганный сотрудник. Она сознательно пользовалась положением. Но это уже не моя забота. Ее судьбу пусть решает рынок труда. Я напишу ей нейтральную характеристику, без черных меток. А дальше пусть сама. Может, поймет что-то, может, нет. Это ее путь.
— А Свиридов? Вы в суд на него подадите?
— Подадим. Двадцать четыре миллиона должны вернуться в компанию. Лидия Романовна говорит, дело перспективное. Документов достаточно, свидетельские показания есть. Но знаешь, Зина, я не злорадствую. Мне его жалко по-человечески. Он ведь неглупый мужик, мог бы работать и зарабатывать честно. Но выбрал легкий путь. Чужие деньги, чужая власть, ощущение, что все дозволено. Это его и сгубило.
— Жалко, — согласилась Зинаида. — Но не сильно. Он наших слез не жалел.
Они допили чай. Зинаида собрала кружки на поднос, поднялась.
— Пойду я, Елена Сергеевна. Коридоры мыть. Теперь с новыми силами.
— Иди, Зина. И знаешь, зайди к Петровичу, скажи, чтобы завтра с утра к складу подавал машину. У него маршрут новый будет, с нормальной загрузкой.
— Скажу. Он обрадуется. Он внизу сейчас, в столовой сидит, отойти не может. Говорит, сердце прихватило от радости. Но ничего, оклемается. Чай пьет с ребятами, обсуждают, как теперь жить будем.
Зинаида вышла, прикрыв за собой дверь. Елена Сергеевна осталась одна.
Она встала, подошла к окну. Дождь за окном прекратился, и сквозь облака пробивался робкий осенний луч. На стекле остались капли, они блестели на свету, как маленькие стеклянные шарики.
Внизу, на парковке, стояла «Газель» с надписью «Родник» на борту. Та самая, третья по счету, купленная еще при Павле Семеновиче. Краска на ней облупилась, борт поцарапан, но она все еще была на ходу. Ее собирались списать, но Петрович отстоял, говорил, что машина еще послужит.
Она смотрела на эту «Газель» и думала о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Пятнадцать лет назад они с мужем стояли в пустом гараже, держа в руках ключи от первой машины. Тогда у них не было ничего, кроме желания работать и веры в людей. Потом появились деньги, офис, должности, регламенты. И вера куда-то ушла, растворилась в отчетах и совещаниях. И вот теперь, когда она прошла через унижение и страх, через штрафы и окрики, через это трехмесячное хождение с тележкой по коридорам, вера вернулась. Только теперь она была другой. Более крепкой, что ли. Закаленной.
Она знала, что завтра начнется другая работа. Трудная. Нужно будет восстанавливать отношения с поставщиками, разорванные Свиридовым, пересматривать договоры, менять систему управления. Нужно будет возвращать доверие людей, которое подтачивалось годами. Нужно будет строить заново то, что было разрушено.
Но она была готова. Потому что теперь она знала главное: где найти правду на работе. Она не в отчетах. Она в подсобке, где уборщицы пьют чай из надколотых кружек. Она в столовой, где водители считают мелочь. Она в глазах бухгалтера, который боится, но все равно ищет истину.
В дверь снова постучали. Вошел Петрович.
— Елена Сергеевна, разрешите?
— Заходи, Петрович. Садись. Чаю хочешь?
— Да я там уже выпил с ребятами. Я просто поговорить. Вы уж простите, если что не так скажу. Я ведь и правда вас не узнал. Старый стал, слепой.
— Да брось ты. Я сама себя в зеркале не всегда узнавала по утрам. Халат этот, платок… Я и чувствовала себя по-другому.
— Вот и я о том. Знаете, когда вы сегодня сказали, что я остаюсь, у меня будто камень с души упал. Я уж думал, все, конец. На пенсию, в нищету, жена без лекарств. А теперь… теперь жить можно. Работать можно.
— Работай, Петрович. Ты хороший водитель. И человек хороший. А это в нашей компании теперь главное.
Он посидел еще немного, поговорил о маршрутах, о новых машинах, которые неплохо бы закупить, о том, что на складе надо навести порядок. Потом ушел, оставив после себя запах бензина и старой кожаной куртки.
А Елена Сергеевна все сидела у окна и думала о том, что история из жизни простой женщины иногда может изменить многое. Не только судьбу компании. Но и судьбы людей, которые в ней работают.
Вечером, когда офис опустел, она надела плащ и вышла на улицу. Охранник Костя стоял у дверей. Увидев ее, он вытянулся по струнке.
— Елена Сергеевна, я… я хотел извиниться. За то, что на пропускной вас задержал тогда. И вообще.
— За что извиняешься, Костя? Ты выполнял инструкцию.
— Да какая там инструкция. Я просто… Ну, вы понимаете. Когда человек в форме, ему кажется, что он имеет право. А на самом деле никакого права нет. Просто форма.
— Форма не дает права унижать людей, — сказала она. — Но ты это понял. Уже хорошо. Работай дальше, но помни: по ту сторону турникета такие же люди, как и ты. Со своими заботами, болями, проблемами. И если ты будешь это помнить, из тебя выйдет хороший охранник. А может, и не только охранник.
Она вышла на улицу. Воздух был влажным и свежим, пахло осенней листвой и асфальтом. Она села в свой старенький автомобиль, завела мотор. Ехать домой не хотелось. Дома было пусто, только фотографии на стенах и воспоминания.
Она поехала не домой, а в маленькое кафе на набережной, где они часто бывали с Павлом. Кафе называлось «У реки», там подавали вкусные сырники и кофе, простой, без затей. Она села за столик у окна, заказала чай и сырники, и долго смотрела на реку, на воду, на редкие огни проходящих барж.
Она думала о том, что завтра начнется новый день, и новые заботы, и новые радости. О том, что компания будет жить. О том, что Петрович завтра с утра выйдет на маршрут, а Нина Федоровна сядет за отчеты в новом кабинете, и Зинаида будет мыть полы, но уже не оглядываясь на охрану, и Олег Степанович наденет, может быть, новый пиджак. О том, что нужно позвонить дочери, сказать, что все наладилось. О том, что нужно найти нового генерального директора, честного и порядочного человека, который продолжит ее дело.
И о том, что теперь она точно знает: главное в бизнесе не цифры, а люди. Не отчеты, а человеческое отношение. Не наказания, а поддержка. И что истина, как ни прячь ее за дорогими кофемашинами и салфетками бежевого оттенка, все равно выходит наружу. Надо только уметь смотреть и слушать.
На следующий день она пришла в офис рано утром. В вестибюле ее встретила Зинаида. Вид у нее был заговорщицкий.
— Елена Сергеевна, у меня к вам предложение.
— Какое?
— Вы вчера говорили, что хотите по утрам с нами чай пить, быть ближе к народу. Так вот, может, не будем нарушать традицию? У нас там в подсобке чайник новый, я вчера купила. И печенье «Домашний уют», свежее. И кружки целые, без сколов.
— А надколотые куда дела?
— Да выбросила. Хватит уже из битой посуды пить.
— Нет, Зина, не выбросила. Я знаю, ты их спрятала.
Зинаида смутилась.
— Спрятала. Привыкла я к ним. Не смогла выбросить.
— Вот и не выбрасывай. Пусть стоят. Как напоминание. О том, как мы жили и как жить не должны.
Они прошли в подсобку. Там уже все было по-новому: чистые полки, новый чайник, белые кружки с цветочками. И две старые, с надколотыми краями, стояли в сторонке, как музейные экспонаты.
Елена Сергеевна села на перевернутое ведро, Зинаида налила чай в новую кружку, подала ей.
— Рассказывай, — сказала Елена Сергеевна. — Как коллектив? Отошли от вчерашнего?
— Отошли понемногу. Петрович с утра уже два рейса сделал, довольный как слон. Нина Федоровна кабинет Светланы заняла, но Светлану не выгнала, посадила рядом. Говорит, вместе работать будем. Она хорошая, Нина-то. Зла не держит.
— Это правильно.
— А еще слух ходит, что вы теперь каждый день с нами чай пить будете. Это правда? Или так, для красного словца сказали?
— Правда, Зина. Каждое утро. В восемь часов. Здесь, в подсобке. С тобой и с тем, кто захочет. Пусть приходят. Петрович, Нина Федоровна, кто угодно. Без докладов, без приглашений. Просто чай и разговор.
— Вот это дело, — Зинаида улыбнулась. — Вот это по-нашему. А то раньше как было? Чтобы с директором чай попить, надо было месяц записываться и костюм надевать. А вы в халате, и мы в халатах. И всем удобно.
— Всем удобно, — согласилась Елена Сергеевна. — И знаешь, мне тоже. Мне в этом халате спокойнее, чем в том костюме, что я вчера надела. Может, я его так и оставлю, халат-то? Буду ходить по утрам, проверять, как полы вымыты, да чай с вами пить. А в костюм переодеваться только когда проверяющие приедут или на переговоры.
— Идет, — кивнула Зинаида. — А костюм мы вам в шкафчик повесим. Рядом с моим. У меня там тоже юбка парадная висит. Ни разу не надевала, а висит. На всякий случай.
Они замолчали, попивая чай. В подсобке было тихо, только слышно было, как гудит вентиляция где-то под потолком, да изредка доносились шаги из коридора. Начинался рабочий день.
— Вот вы вчера говорили, — нарушила молчание Зинаида, — что главное это люди. А я все думаю, почему же так трудно это помнить? Вроде все просто, а все равно забывается. Как только у человека появляется власть или деньги, он сразу про людей забывает. Почему так, а?
— Не знаю, Зина, — сказала Елена Сергеевна. — Наверное, потому что власть и деньги это испытание. И не все его проходят. Кто-то спотыкается, как Свиридов. Думает, что он особенный, что ему все можно. А на самом деле все люди одинаковые. И отношение начальника к подчиненным это лакмусовая бумажка. По ней сразу видно, какой перед тобой человек.
— Лакмусовая? Это что такое?
— Ну, такая бумажка специальная. В химии. Опускаешь в раствор, и она показывает, кислота там или щелочь. Помню, у нас в школе опыты делали.
— А, поняла. Так вот Свиридов у нас был кислота та еще.
— Кислота, — улыбнулась Елена Сергеевна. — Самая едкая.
Они допили чай. Зинаида поднялась, взяла швабру.
— Пойду, коридоры домою. Вчера после собрания все взбудораженные ходили, наследили. А вы здесь еще посидите, отдохните. У вас вчера трудный день был.
— У всех был трудный день. Но сегодня новый. И он будет лучше.
Зинаида вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Елена Сергеевна осталась одна в подсобке. Она обвела взглядом полки с чистящими средствами, ведра, швабры, две старенькие кружки на полке. На душе было спокойно.
Она достала телефон, набрала номер дочери.
— Катя, привет. Это мама. У меня все хорошо. Точнее, замечательно. Расскажу при встрече. Ты когда в Новореченск собираешься? Приезжай. Я по тебе соскучилась. И у меня для тебя новостей целый чемодан. Нет, не в прямом смысле. Хотя в чемодане тоже есть. Помнишь старый синий халат? Так вот, он мне очень пригодился. Не спрашивай пока. Приедешь, все расскажу. Все, целую.
Она убрала телефон и встала. Пора было начинать новый день. И новые перемены.
У дверей подсобки она остановилась, еще раз оглянулась. И вдруг увидела на одной из полок, за рядами чистящих средств, старую, пожелтевшую от времени фотографию. Она подошла, взяла ее в руки.
На фотографии были они с Павлом, молодые, улыбающиеся, на фоне первого офиса «Родника». Павел держал в руках символический ключ, а она резала красную ленточку. Простая была церемония, без помпы, без приглашенных звезд. Только сотрудники, друзья и вера в хорошее будущее.
Она прижала фотографию к груди. Потом аккуратно поставила ее обратно на полку, так, чтобы было видно. И вышла в коридор.
Там уже кипела жизнь. Ходили люди, звонили телефоны, где-то вдалеке гудел ксерокс. Пахло кофе и бумагой. Обычный офисный день. Но теперь он был другим. Потому что в воздухе разлилось что-то новое. Может быть, надежда. Может быть, уважение. Может быть, просто покой.
Она пошла по коридору, заглядывая в кабинеты, здороваясь с сотрудниками. Кто-то улыбался, кто-то смущался, кто-то еще не привык к тому, что хозяйка ходит по офису в простой кофте и с чашкой чая. Но это было неважно. Важно было то, что компания оживала. Что люди распрямляли плечи. Что правда, пусть и горькая, вышла наружу и теперь станет основой для чего-то нового.
В коридоре ее догнала запыхавшаяся Зинаида.
— Елена Сергеевна, там к вам из банка пришли, говорят, какой-то договор надо подписать. И Олег Степанович хотел обсудить новых поставщиков. И еще Петрович просил передать, что маршруты все выполнил и ждет дальнейших указаний.
— Хорошо, Зина. Сейчас иду. Только чай допью.
— Да я вам сюда принесла, — Зинаида протянула ей кружку. — А то остынет.
Елена Сергеевна взяла кружку, сделала глоток. Чай был горячий, крепкий, с той самой горчинкой, которую она любила.
— Вкусный чай, Зина.
— Стараюсь. У нас теперь все будет вкусное. И чай, и работа. Вот увидите.
