Четверг у Веры всегда пах корицей. По четвергам она пекла яблочный пирог, потому что когда-то давно, года два назад, пообещала Кате. А обещания маленьким детям надо выполнять. Даже если устала. Даже если за день было три отчёта, две переработки и одна ссора с клиенткой, требовавшей вернуть деньги за маникюр, сделанный её подругой. Подругой, которая теперь тоже не подруга.
Вера работала администратором в небольшом салоне у метро. Не то чтобы она мечтала об этом в школе. Просто так сложилось. После развода надо было быстро найти место рядом с домом, с нормальным графиком, чтобы вовремя забирать Катю из сада, а потом из школы. Салон подошёл. Начальница, Лариса, со временем стала подругой настоящей.
Катя сидела на табурете у стола и болтала ногами в розовых носках.
– Мам, а можно я сама яблоки порежу?
– Маленькими кусочками. И осторожно.
– Я уже большая.
– Ты большая, – Вера наклонилась и поцеловала её в макушку, пахнущую детским шампунем. – Но я всё равно рядом.
Квартира была маленькая. Две комнаты, кухня-пенал, балкон, заставленный банками с прошлогодним компотом из абрикосов. После развода Вера три года копила на первый взнос. Ещё два выплачивала ипотеку и училась не считать каждую тысячу как последнюю. Получалось плохо, но получалось.
Звонок в дверь прозвучал в половине восьмого.
Обычно в это время никто не звонил. Подруги предупреждали заранее. Курьеры работали до семи. Соседка сверху, Зинаида Петровна, всегда стучала, а не нажимала кнопку, из принципа: считала звонок слишком резким.
Вера вытерла руки о полотенце и пошла открывать, уверенная, что это кто-то из соседей перепутал этаж.
На лестничной клетке стояла свекровь. Бывшая свекровь. Женщина, которая пять лет вела себя так, будто Веры и её дочери не существует.
Тамара Игнатьевна держала в руках большую клетчатую сумку и маленький пакет. В пакете, судя по форме, была коробка конфет. Дешёвых, в жестяной упаковке с картинкой зимнего леса. Вера почему-то сразу это заметила и почему-то сразу подумала: «Значит, с деньгами плохо».
– Здравствуй, Вера, – сказала свекровь. И ничего больше.
Вера стояла в проёме и молчала. В голове шумело, как от простуды.
– Тамара Игнатьевна. Что вы тут делаете?
Пожилая женщина поставила сумку на пол и поправила платок.
– Можно войти?
Нужно было ответить «нет». Нужно было закрыть дверь и прислониться к ней спиной, чтобы эта женщина не подумала вернуться. Вера знала это наверняка. Но из-за её плеча уже выглядывала Катя с половинкой яблока в руке.
– Мам, кто там?
Тамара Игнатьевна посмотрела на девочку. Долго, не отрываясь. И Вере показалось, что на секунду её острое, сухое лицо чуть поплыло, будто с глиняной маски сошла первая капля воды.
– Заходите, – глухо сказала Вера. – Только ненадолго.
На кухне свекровь огляделась. Медленно, как будто запоминала. Холодильник с магнитами из разных городов. Рисунок Кати на дверце: три фигуры – мама, девочка и рыжий кот, которого у них не было. Занавеска в мелкий ромашковый цветочек. Пирог на решётке ещё дымился.
– У тебя тепло, – сказала Тамара Игнатьевна.
Не похвала. Просто констатация.
Вера молча достала вторую чашку. Ту, из которой никто не пил. Тёмно-синюю, с отколотой ручкой, её в прошлом году привезла мама из Вологды, и в первый же день чашка упала со стола. Вера не выбросила, поставила в глубь шкафа на всякий случай. И вот случай.
– Катя, иди в комнату, пожалуйста. Мультик ещё десять минут.
Дочь ушла, оглянувшись два раза. Вера села напротив свекрови и сложила руки на коленях, чтобы та не видела, как они мелко дрожат.
– Зачем вы пришли?
Тамара Игнатьевна налила себе чаю сама. Это получилось у неё так естественно, будто она делала это здесь каждый день последние десять лет.
– Мне нужно где-то побыть, – сказала она. – Недолго. Несколько дней.
Тридцать слов. Ладно, не тридцать. Но пять лет молчания были сейчас свёрнуты в эту короткую просьбу, и Вере от этого стало тесно в груди.
– У вас своя квартира.
– Больше нет.
– Что значит «нет»?
Свекровь обхватила чашку обеими руками. Ладони у неё были в старческих пятнышках, но ногти аккуратные, овальные. Она всегда за ними следила: раз в две недели ходила к мастеру, даже когда на это денег не хватало. В их семье это был фетиш. Ногти и туфли. По ногтям и туфлям Тамара Игнатьевна узнавала «свою породу».
– Я её переписала. На Олега. Два года назад.
– Зачем?
– Он сказал, что так будет проще с ипотекой. Банки смотрят на общую собственность. И что я всё равно буду там жить. Он так и сказал: «Мам, это формальность».
Вера молчала. За окном проехала машина, мигнула фарами в стекло. На плите тихо шипел остывающий чайник.
– А потом?
– А потом он привёл Наташу. Новую жену. И они решили, что будут жить у меня. Ну, в квартире, которая теперь не моя. А мне, сказали, лучше у сестры. Или в однокомнатной, которую они мне снимут. Временно.
– Сняли?
– Сняли. На два месяца. Срок истёк в понедельник. Наташа сказала, что у них сейчас нет возможности продлевать. Стройка в Подмосковье, кредиты, ребёнок планируется.
Вера чувствовала, как у неё начинает покалывать кожу на запястьях. Мелко, противно. Она положила ладони на стол, чтобы остановить это ощущение.
– И вы пришли ко мне?
– Мне больше не к кому.
– Тамара Игнатьевна. У вас есть сестра в Рязани. У вас есть две подруги с работы, вы про них мне как-то рассказывали, давно, на свадьбе. У вас есть Олег, в конце концов. У вас есть все, кроме меня.
– Сестре семьдесят шесть лет, и она живёт с мужем в однокомнатной. У зятя плохо с памятью после долгой болезни, он теперь путает, кто где, и боится чужих. Подруги. Одна давно в пансионате для пожилых, под Москвой, там свои правила, гостей держать не разрешают. Другая уехала к дочери в Краснодар, у них самих двое внуков, ни одной свободной комнаты. А Олег, – свекровь усмехнулась уголком рта, – Олег сказал, что сейчас не время.
– Не время.
– Не время.
Вера встала, прошла к окну, опёрлась лбом о холодное стекло. За стеклом шёл мелкий, нудный дождь. Вторая половина октября. Через неделю обещали снег.
Ещё сегодня утром она считала в голове деньги. Сколько уйдёт на Катины колготки. Дочь вторую пару подряд цепляла за забор в школьном дворе. Сколько на лекарства для мамы, которая болела с сентября: простуда перешла в бронхит, лечение затянулось. Сколько на ежемесячный платёж по ипотеке. На свекровь в этом списке места не было.
– Сколько вам лет, Тамара Игнатьевна?
– Шестьдесят восемь.
– А мне тридцать семь. И Кате шесть. И мы пять лет прожили так, будто вас нет. Потому что вы так решили.
Вера вспомнила. Нехотя, против воли. Как ехала в загс на своей свадьбе в белом платье, купленном в рассрочку у подруги, работавшей в свадебном салоне. И Тамара Игнатьевна, сидевшая рядом в такси, тогда спросила: «Вера, ты хоть знаешь, что такое тире в неполном предложении? А то Олежке нужна жена, с которой можно поговорить». Вера подумала, что это такая специфическая шутка будущей свекрови, учительницы литературы со стажем в тридцать лет.
Шутка растянулась на восемь лет брака.
Тамара Игнатьевна поправляла Веру за столом. «Мы не говорим покушать, Верочка, мы говорим поесть». Приносила Олегу на работу домашние котлеты, когда знала, что Вера готовила ужин. На день рождения внучки, которой тогда было три месяца, прислала по почте детскую книжку Чуковского. Не по возрасту, с советом: «почитайте вслух, заодно проверите, как у Верочки с дикцией, она же на дому так и не занималась».
– Я знаю, что вы обо мне думали, – сказала Вера, всё ещё глядя в окно. – Мне Олег рассказывал, когда мы ругались. «Мама была права. Ты простая». Самое страшное его обвинение. «Ты простая».
– Я так никогда не говорила.
– Говорили. Не вслух. Но вы смотрели на меня так, будто я чужая кошка, которая забрела в чужой дом.
Свекровь опустила глаза. В её седых волосах, собранных в низкий пучок, блестела одинокая шпилька.
– Верочка, я…
– Не надо меня Верочкой. Не надо.
Тишина на кухне стала густой, как остывший кисель. Вера слышала, как в соседней комнате Катя тихо разговаривает с игрушечным медведем: «А ты, Миша, не переживай. Мама иногда громко разговаривает, но это ничего».
Тамара Игнатьевна пододвинула к себе сумку и раскрыла молнию. Оттуда она достала сложенные вдвое листы. Бумажные. Распечатанные на домашнем принтере, с полоской на уголке: заканчивался картридж.
– Что это?
– Договор аренды. Я нашла трёшку в Кузьминках. Две с половиной комнаты, газовая колонка, хозяйка адекватная. Двадцать две тысячи. Я могу платить восемнадцать, у меня пенсия плюс репетиторство, ещё три класса готовлю к экзамену. Но мне нужен поручитель. Хозяйка боится одиноких пенсионерок. Говорит, что у её прошлой жилички были долги за коммуналку, пришлось выбивать через суд.
Вера посмотрела на листы, но не взяла их.
– Вы хотите, чтобы я вам поручилась?
– Я хочу, чтобы ты мне поручилась. Да.
– Ничего себе.
– Я знаю. Верочка. Вера. Я сама себя не узнаю. Я всю жизнь считала, что никого ни о чём не прошу. Что я сама. И вот сижу тут.
Свекровь подняла чашку. Руки у неё дрогнули, и чай плеснулся на скатерть. Маленькое тёмное пятно расползлось по белому.
– Извини.
– Ничего. Старая уже скатерть.
Вера думала. Медленно, вязко, как будто через кашу. Поручительство это подпись, это её кредитная история, это её ответственность перед чужой хозяйкой за чужую жизнь. Это деньги, если свекровь не сможет заплатить. Это нервы, если что-то случится. Это пятно на её маленьком, с трудом налаженном мирке.
И одновременно это было первое «прошу» из уст Тамары Игнатьевны за все девять лет их знакомства.
В этот момент в кухню вошла Катя. Босиком, хотя ей сто раз говорили. Встала в дверях, держа медведя за лапу.
– Бабушка?
Тамара Игнатьевна замерла.
– Катя, – сказала Вера тихо, – это…
– Я знаю, – перебила дочь. – Это бабушка Тома. У меня её фотография есть. Папа на прошлой неделе показывал, когда мы в парке гуляли.
Вера повернула голову так резко, что что-то щёлкнуло в шее.
– На прошлой неделе?
– Угу. Мы с папой ходили на карусели. Папа показал фотографию и сказал: «Это твоя вторая бабушка, но она очень занятая». А теперь она пришла?
Свекровь смотрела на девочку не моргая. Губы у неё подрагивали, но она всё равно держала голос ровно.
– Здравствуй, Катя.
– Здравствуйте. Вы будете пирог?
Пирог они ели втроём. Вера молчала. Катя объясняла Тамаре Игнатьевне, что яблоки она резала сама, а корицу сыпала мама, потому что корица это специя, а специи пересыпать опасно. Свекровь кивала и говорила «надо же». Она ни разу не поправила ребёнка. Ни разу не сказала «девочка не должна так говорить».
В девять Вера уложила Катю.
– Мам, а бабушка останется?
– Не знаю.
– А если останется, ты её в большой комнате постели. У нас диван раскладной.
– Ты почему так?
Катя зевнула и перевернулась на бок.
– Она грустная. Я вижу.
Вера посидела рядом, гладя дочь по волосам, пока та не заснула. Потом долго стояла в коридоре, прислонившись к стене. Думала. Считала варианты.
На кухне Тамара Игнатьевна мыла посуду. Молча, тщательно. Так же, как когда-то мыла посуду у Олега на Новый год, отказываясь подпускать Веру к раковине: «Ты, Верочка, отдыхай, я сама». В той Тамаре Игнатьевне, которая мыла посуду сейчас, Вера вдруг узнала ту, прежнюю. И эта прежняя ей впервые в жизни показалась не страшной, а просто очень измотанной.
– Оставьте, – сказала Вера. – Я потом.
– Привычка.
– Слушайте. Сегодня переночуете у меня. Завтра я подумаю про договор. Про поручительство. Но учтите, я ничего не обещаю. Мне нужно посмотреть на хозяйку, на дом, на условия. Я не могу подписывать, не глядя.
– Конечно.
– И ещё. Я хочу, чтобы вы понимали. Я не прощаю вам этих пяти лет. Я не забыла, как вы не пришли к Кате в роддом. И не пришли на её первый день рождения. И не позвонили, когда мы с Олегом разводились, хотя вы знали, что он меня оставил, а не я его.
– Знаю.
– Я просто не тот человек, который выставит за дверь пожилую женщину с сумкой. Особенно в октябре.
Тамара Игнатьевна стояла к ней спиной. Плечи у неё были опущены.
– Верочка, спасибо.
– Я же просила.
– Вера. Спасибо, Вера.
Ночью Вера не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и считала трещины. Одна шла от люстры к окну. Другая от угла к двери. В детстве она так считала на даче, у бабушки по материнской линии. Когда не могла уснуть и боялась темноты, которая была плотная, деревенская, без уличных фонарей.
Она не боялась сейчас. Она пыталась понять.
В половине первого она тихо взяла телефон и написала Ларисе.
«Лар, у меня на диване спит бывшая свекровь».
Ответ пришёл через минуту.
«Ты серьёзно?»
«Серьёзнее некуда».
«Я звоню».
Вера вышла на балкон, чтобы не разбудить Катю. Накинула куртку поверх пижамы. Дождь уже кончился, асфальт блестел.
– Рассказывай, – начала Лариса без приветствия.
Вера рассказала. Коротко, без красок. Лариса слушала, не перебивая. В её салоне было правило: клиент сначала говорит, потом можно высказываться. Оно перешло и в личное общение.
– Ну и что ты собираешься? – спросила Лариса, когда Вера замолчала.
– Думаю.
– Вер. Я знаю тебя восемь лет. Ты сейчас думаешь, как ей помочь. А думать надо про то, не поест ли она тебя с Катей.
– Не поест.
– А если Олег начнёт давить?
– Пусть начинает.
Лариса помолчала.
– Ладно. Тогда одно скажу. Ты всё делаешь по-своему, я знаю. Но если нужно будет куда-то её отвезти, ко мне, к кому, звони. Я из салона заберу в любой момент. Даже если там у нас запись. Запись подождёт, свекровь важнее.
– Бывшая свекровь.
– Бывших свекровей не бывает, Вер. Они всегда действующие. Просто у некоторых лицензия отозвана.
Вера усмехнулась в первый раз за вечер.
Утром она встала в шесть. Сварила кофе, поставила две чашки. Тамара Игнатьевна пришла на кухню в том же халате, только волосы уже были аккуратно уложены. Видно было, что она вставала раньше, ходила в ванную, причёсывалась.
– Доброе утро.
– Доброе.
Вера села напротив, обхватила свою чашку, как свекровь вчера.
– Тамара Игнатьевна. Я должна задать один вопрос. И мне важно, чтобы вы ответили честно. Потому что если не честно, я больше ни о каком поручительстве даже не подумаю.
– Спрашивай.
– Олег знал, что вы пойдёте ко мне?
Свекровь долго молчала. Потом кивнула.
– Знал.
– Он вас отправил?
– Не совсем отправил. Но подсказал. Сказал, что Вера человек совестливый. Не откажет. А он сейчас не может, потому что Наташа ревнует. Наташа боится, что я буду вмешиваться в их семью. В их решения. В то, что и как они будут делать с квартирой.
– Вот оно что.
– Вера, послушай…
– Это он показал Кате вашу фотографию на прошлой неделе?
– Да. Я просила его. Я видела Катю несколько раз. Издалека. Год назад на детской площадке у соседнего дома, в сквере, где ты иногда с ней гуляешь. Весной возле поликлиники, когда ты её, кажется, водила к лору. Она выросла. Она стала такая. И я сказала Олегу: «Покажи ей хоть раз, что я существую». А он сказал: «Покажу, но и ты мне помоги». Я не поняла сначала, чем помочь. Потом поняла.
– И пришли.
– И пришла.
Вера опустила голову. В кофе плавала крупинка нерастворённого сахара. Она смотрела на неё и ничего не делала.
– Значит, это всё комбинация. Олег вас пристраивает. Наташа довольна, что вас нет. Вы довольны, что наконец увидели внучку. А я удобная нестарая дура, которая поручится за квартиру и возьмёт на совесть ещё один мешок.
– Вера.
– Что?
Тамара Игнатьевна положила ладонь на стол. Прямо, открыто. Как будто показывала, что в рукаве ничего не прячет.
– Я согласилась на эту комбинацию, потому что другой у меня не было. Это правда. Но я не за этим к тебе шла, Вера. Я шла потому, что у меня больше никого не осталось. И мне стыдно было, что я это поняла только сейчас. Что когда у меня всё было, квартира, сын, подруги, я тебя не принимала. А когда не осталось ничего, я ещё до звонка в твою дверь думала, что если ты не откроешь, я пойду на вокзал. Сидеть на скамейке. Денег у меня хватит на билет куда угодно, но некуда.
Свекровь говорила ровно. Ни одного всхлипа. Только углы губ немного опускались.
– Я не заслуживаю того, чтобы ты меня впустила. Я это знаю. И поэтому я пришла с комбинацией, чтобы хоть что-то мочь тебе дать взамен. Ну, хоть как я могу понимать «дать взамен». Олегу так понятнее: если есть схема, значит, есть смысл. А без схемы какой я ему сейчас нужна? Он же сам бывший начальник отдела закупок. Он же всю жизнь в схемах.
– А без схемы?
– А без схемы я бы просто стояла у твоей двери и плакала. И ты бы, я думаю, всё равно впустила. Но тогда мне было бы уже совсем стыдно. Мне и так стыдно.
Вера поставила чашку. Встала. Подошла к окну.
Утром в октябре во дворе очень серо. Серые дома, серые машины, серое небо. Один только школьный рюкзак у мальчика, идущего мимо песочницы, был ярко-жёлтый. Как кусочек солнца, вырезанный из другой жизни.
Она думала. Долго. Свекровь за её спиной молчала, и Вера была ей за это молчание благодарна.
Наконец Вера обернулась.
– Я вам не помогу с поручительством, Тамара Игнатьевна.
Свекровь кивнула. Не возмутилась. Даже, кажется, выдохнула, как будто ждала этого.
– Я понимаю.
– Подождите. Я не договорила. Я не помогу с поручительством, потому что вы не будете платить двадцать две тысячи за съёмную квартиру в Кузьминках. Это глупо.
– А как?
– Вы, во-первых, сегодня позвоните Олегу. Сами. И скажете ему, что уходите от него. Не от квартиры. От него. Вы больше не его карта, которой он может играть, когда ему надо. Если он хочет общаться с вами как с матерью, пусть учится разговаривать не через комбинации. Это раз.
– Так.
– Два. Вы пойдёте к юристу. Я заплачу за консультацию, это недорого. Вы узнаете, есть ли у вас шанс вернуть квартиру или хотя бы её часть. Вы в здравом уме подарили жильё сыну, но есть нюансы. Давление, обман, ваше состояние на тот момент. Юрист посмотрит. Я знаю одного, через Ларису.
– Верочка…
– Три. Пока юрист смотрит, вы поживёте у меня. В большой комнате, на раскладном диване, как Катя предложила. Но у нас будут правила. Никаких замечаний мне. Никаких замечаний Кате. Никакого «у меня Олежка ел по часам». Мы живём по-моему. А вы привыкаете. Если не можете, едете к сестре в Рязань, я куплю билет.
Свекровь опустила голову. Платок, съехавший с плеча, она поправила дрожащей рукой.
– А если юрист скажет, что шансов нет?
– Тогда будем думать дальше. Но без Олега.
– Вера. Почему ты так.
– Как?
– Хорошо. Почему ты так хорошо ко мне.
Вера усмехнулась. Горько. Без радости.
– Это не хорошо, Тамара Игнатьевна. Это по-человечески. Это минимум. Вы пять лет не делали ко мне и этого минимума. Я не хочу быть такой же.
В тот же вечер свекровь звонила Олегу с кухни. Вера с Катей ушла гулять, чтобы не слышать. Они купили в киоске два мороженых. Вера взяла фисташковое, Катя клубничное, хотя на улице было плюс четыре.
– Мам, а бабушка Тома останется?
– На какое-то время.
– Она добрая?
– Не знаю, Катюш. Узнаем вместе.
– А ты её любишь?
Вера присела, чтобы лицо дочери оказалось на уровне её лица.
– Катюш, знаешь, что. Любовь это не обязательно про всех. Любовь это то, что мы выбираем. Я выбрала любить тебя. Я выбрала любить бабу Лену, мою маму. Я выбрала любить тётю Ларису, твою крёстную. Бабушку Тому я пока не выбирала. Может, выберу. Может, нет. Но я буду о ней заботиться, пока ей трудно. Это не любовь. Это другое.
– Это что?
– Это уважение к тому, что человеку плохо. И ещё к тому, что она чья-то мама. Твоего папы.
Катя кивнула, облизывая клубничный подтёк с пальцев.
– Понятно. Тогда я тоже не буду обязательно её любить. Но я буду с ней вежливая.
– Договорились.
Когда они вернулись, Тамара Игнатьевна сидела в коридоре на скамеечке для обуви. Телефон держала в опущенной руке. На вопрос «как поговорили» ответила коротко:
– Он бросил трубку.
– На чём?
– На «я больше не буду тебе нужна для удобства».
Вера кивнула.
– Ладно. Идите, чай поставлю.
Прошло две недели.
Кухня по вечерам пахла уже не корицей, а супами. Тамара Игнатьевна оказалась бешеным кулинаром. Варила грибной, щавелевый, борщ со свежей капустой, какой-то невероятный куриный с домашней лапшой. Катя сначала хмурилась на незнакомую еду, потом стала просить добавки. «Мам, почему ты не варила, как бабушка Тома?» «Потому что не умею, Катюш». «А ты попроси её научить». «Попрошу».
Юрист оказался бородатый и молчаливый. Его звали Пётр Сергеевич. Он изучил документы, которые свекровь привезла с собой в отдельной папке. Сказал, что шансов немного, но есть. Нужно собирать доказательства. Выписки из больницы, где свекровь лежала за год до дарственной. Справки о давлении. Свидетельские показания соседей, которые слышали ссоры между Тамарой Игнатьевной и Олегом, когда он приходил уговаривать.
– Мы не обещаем результат, – сказал Пётр Сергеевич. – Но мы обещаем процесс. Если процесс идёт грамотно, иногда и без результата получается что-то важное. Например, ответчик понимает, что его репутация стоит дороже, чем квадратные метры, и идёт на переговоры. Бывает и так.
– Он не пойдёт на переговоры, – сказала Тамара Игнатьевна.
– Посмотрим.
Олег перестал звонить Вере на прошлой неделе, когда она отказалась отдавать ему мать «обратно». Перед этим он несколько раз пытался давить. Сначала мягко: «Вер, ну она же не твоя мать, зачем тебе это». Потом жёстче: «Ты понимаешь, что ты вмешиваешься в чужую семью». Потом уже по-другому: «Если что-то с мамой случится, это будет на твоей совести». Вера слушала, не отвечала и в конце сказала: «Олег. Если что-то с ней случится у меня, это случится потому, что у неё был свой сын, который вывез её из её собственной квартиры. Я не её сын. Я её приютила. И ты это понимаешь лучше меня».
Он бросил трубку. Как и мать, ровно на той же точке.
Зато пришла Наташа.
Она пришла без звонка, в дорогой дублёнке из каракуля, в сапогах на тонком каблуке. Стояла на лестнице и требовала «забрать Тамару Игнатьевну до суда, если она не хочет проблем».
– Каких проблем? – спокойно спросила Вера.
– Таких. У Олега нервы. У него работа. У него сейчас очень важный период. Ваша игра в «приютила» ему мешает.
– Игра в «приютила»?
– А как это ещё назвать? Вы хотите насолить? Вы недовольны разводом? Вы теперь вот так?
Вера смотрела на неё. Молодая, лет двадцать восемь, губы накачаны, брови тоже. Под всеми этими инъекциями было нормальное, в общем-то, лицо. Испуганное. Наташа боялась не Веру. Наташа боялась, что Олег однажды посмотрит в зеркало и поймёт: он только что обрёк собственную мать на съёмную квартиру, а бывшую жену на суд за эту самую мать. И Наташе не хотелось, чтобы ему это не понравилось.
– Наташа, – сказала Вера мягко. – Идите домой.
– Вы должны её вернуть.
– Куда я её верну?
– К нему. К сыну. Это его обязанность.
– Он её обязанностью не считает. Он сам так сказал.
Наташа открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Он не мог так сказать.
– Он так сказал мне две недели назад. «Мам, это не время». Вот этими словами. Передавайте привет.
Вера молча закрыла дверь. Слышала, как Наташа за дверью ещё что-то кричала. Потом ушла.
– Крепко ты её, – сказала свекровь из кухни. – Я бы так не смогла.
– Вы и не такое сможете. Вы учительница литературы.
– При чём тут.
– Вы всю жизнь учили людей понимать подтекст. Подтекст у Наташи простой. Она боится, что я не выпущу вас из виду.
Свекровь коротко рассмеялась. Впервые за две недели.
В тот вечер Вера впервые села с ней за стол не потому, что было время ужина. Они пили чай и молчали. Катя спала. За окном был ноябрь.
– Верочка, – сказала вдруг свекровь. – Можно я тебе одно скажу.
– Скажите.
– Я тебя, когда ты пришла в наш дом девять лет назад, очень ревновала. Не скрываю. Олежка был у меня единственный, а я его растила одна, отец ушёл, когда тому было пять. И я всю жизнь жила с мыслью, что мы с ним одно. А тут ты. И я видела, что он с тобой не как со мной. Что я ему перестала быть нужна. И я тебя за это наказывала. Мелко. По-учительски. Ты понимаешь.
– Понимаю.
– А теперь думаю. А зачем я это делала. Мне от этого не стало легче. Мне от этого стало, наоборот, хуже. Потому что сын, которого я охраняла от тебя, в итоге вырос человеком, который спокойно сдал меня в наём.
Вера молчала.
– Я не прошу прощения, – продолжала свекровь. – Я знаю, что это нельзя попросить вот так, за одним чаем. Я просто хочу, чтобы ты знала: я это вижу. И мне это очень больно.
– Знаю, Тамара Игнатьевна.
– И вот ещё что. Я вижу, как ты живёшь. Я вижу, как ты с Катей. Ты с ней совсем иначе, чем я была с Олежкой. Я с ним как с вазой красиво ставила на полку и ждала, когда он засияет. А ты с Катей как с человеком. Просто с маленьким человеком. Я бы так не смогла. Я не знала, что так можно.
Вера ничего не ответила. Только подвинула свекрови блюдце с сухариками. Тамара Игнатьевна взяла один.
В тот четверг, ровно через месяц после её прихода, Вера снова пекла яблочный пирог. Тамара Игнатьевна резала яблоки. Катя читала вслух по слогам сказку про Золушку. Бабушка заставила, это было одно из двух «учебных мероприятий», о которых они договорились: чтение вслух и десять минут русского языка в день.
– «И по-це-ло-вал её принц», – читала Катя.
– «Поцеловал», – мягко поправила бабушка. – Без запинки. Сказка же.
– А если мне с запинкой удобнее?
– Тогда с запинкой.
Вера обернулась от духовки. Тамара Игнатьевна сидела на табурете у стола в том же старом халате с драконами, в котором пришла месяц назад. Пила чай из тёмно-синей чашки с отколотой ручкой, не из Вериной любимой. Свою, с ручкой, она больше не брала.
Пять лет её в этой кухне не было.
А теперь была. И кухня от этого не стала меньше. Она стала, как ни странно, чуть больше.
Вера не знала, надолго ли. Не знала, как будет с квартирой, с Олегом, с Наташей. Не знала, простит ли она когда-нибудь до конца. Не знала, будет ли этот пирог в следующий четверг, и в позапрошлый, и ещё через месяц, и ещё через год.
Но пирог в духовке пах корицей. Дочь читала сказку. Старая женщина аккуратно, почти невесомо, поправляла ошибки.
И этого на сегодняшний вечер было достаточно.
