— Ты опять маме звонил из-за ужина? — спросила Оля, увидев телефон Дмитрия рядом с тарелкой.
— А что такого? — он даже не сразу поднял глаза. — Я просто уточнил, как она делает подливу. У неё она не такая кислая.
Оля поставила на стол салат и несколько секунд смотрела на мужа молча. День у неё был такой, что хотелось снять обувь прямо в коридоре, лечь и не вставать до утра. Но она всё равно зашла после работы в магазин, купила продукты, вернулась домой и почти два часа провела на кухне. Дима сам ещё утром сказал, что давно не ел нормального домашнего мяса с картофельным пюре. Оля решила приготовить. Не потому, что была обязана, а просто хотела сделать приятное. В итоге получилось как обычно.
— Кислая? — переспросила она. — Ты сейчас серьёзно?
— Ну а что ты заводишься? Я сказал как есть. Мамина мягче по вкусу.
Он отодвинул тарелку сантиметров на десять и потянулся за хлебом. Это движение было привычным. Словно блюдо не испорчено, но ему уже продемонстрировано недовольство и теперь можно спокойно есть дальше, оставив Олю с этим замечанием.
Они были женаты четыре года и всё это время жили в её квартире. Обычная двухкомнатная квартира, доставшаяся Оле ещё до брака: часть денег дали родители, остальное она выплачивала сама несколько лет. Дмитрий после свадьбы переехал к ней без особых споров. Тогда он говорил, что они отлично устроились — не надо снимать, не надо брать ипотеку, можно копить, ездить отдыхать и постепенно обустраиваться. Первые месяцы всё действительно выглядело нормально. Оля работала бухгалтером в строительной фирме, Дима — инженером в сервисном центре. Оба приходили уставшие, оба что-то делали по дому. Ну, по крайней мере, Оле тогда казалось, что оба.
Потом она стала замечать странную вещь. В квартире будто незаметно появился третий человек — Галина Сергеевна. Не физически, конечно. Свекровь жила отдельно и навязываться к молодым не любила. Но в разговорах Димы мать присутствовала постоянно.
— Мама рубашки гладит сначала с рукавов.
— Мама порошок другой берёт, от него запах приятнее.
— Мама котлеты никогда не жарит на таком огне.
— У мамы дома после мытья пола разводов не остаётся.
Поначалу Оля относилась к этому почти с юмором. Ну любит человек мамины привычки, что тут такого. В конце концов, он прожил с Галиной Сергеевной почти тридцать лет. Какие-то бытовые ожидания у него сформировались там, а не в их браке. Оля даже спрашивала у свекрови рецепты. Та с удовольствием диктовала по телефону, сколько класть лука, как замачивать крупу и почему творожная запеканка у неё получается пышнее.
— Олечка, ты только не переживай, — говорила Галина Сергеевна. — Димка у меня привередливый с детства. Но привыкнет.
Оля тогда смеялась:
— Да я не переживаю. Просто хочется, чтобы вкусно было.
Она правда старалась. И в этом, пожалуй, была её первая ошибка. Потому что Дима очень быстро привык не просто получать домашний быт, а оценивать его по шкале, где на верхней отметке всегда стояла мать.
Если Оля покупала обычные макароны, он говорил, что Галина Сергеевна берёт другую марку. Если она складывала полотенца на полке вертикально, он замечал, что у мамы они лежат стопкой и так удобнее. Если рубашка была выглажена нормально, но на манжете оставалась тонкая складка, он мог перед выходом долго рассматривать её у зеркала и сказать:
— Вот мама как-то умеет, чтобы вообще ни одной полоски.
Первый серьёзный разговор случился через год после свадьбы. Оля тогда работала в отчётный период и приходила домой после девяти. В субботу проспала до десяти, потом пошла в магазин, сварила суп, загрузила стиральную машину и только к вечеру села на диван с ноутбуком. Дима прошёл по коридору и заметил пыль на верхней полке обувницы.
— У нас что, совсем уборки не было?
Оля сначала решила, что он шутит.
— Была. Только я, видимо, не прошла аттестацию.
— Я без претензий. Просто у мамы суббота всегда была днём генеральной уборки.
— Замечательно. Так у нас тут не мамина квартира.
— Ну чего ты сразу?
— Потому что я две недели прихожу домой позже тебя, а ты сейчас стоишь и сообщаешь мне, как твоя мама правильно пыль вытирает.
Дима тогда обиделся. Сказал, что она придирается к обычной фразе, что он не заставляет её ничего делать и вообще просто заметил. На следующий день сам пропылесосил комнату, и Оля решила, что разговор сработал. Но сработал он ненадолго.
Постепенно выяснилось, что Дмитрий вообще очень удобно понимал домашний труд. Пока его просили вынести мусор, сходить за водой или починить розетку, он мог это сделать. Но постоянные дела — еда, стирка, уборка, смена постельного белья, покупка бытовой химии — почему-то оставались Олиной зоной. Дима не говорил: «Это женское». Он был современнее. Он говорил иначе:
— Ты всё равно лучше знаешь, что надо купить.
— Я не вижу, когда заканчивается порошок.
— Ты быстрее готовишь.
— Если я начну гладить, тебе же самой потом не понравится.
Самое неприятное было в том, что одновременно с этим он считал себя вправе оценивать результат.
Оля несколько раз пыталась распределить дела. Даже написала список на холодильник. Неделю всё работало. Дима мыл ванную, пару раз готовил яичницу, сходил в магазин по списку. Потом стал забывать. Потом один раз не успел. Потом работы было много. А ещё через месяц всё вернулось на старые места.
Галина Сергеевна, кстати, никогда напрямую не требовала, чтобы Оля обслуживала сына. И это делало ситуацию ещё абсурднее. Свекровь была обычной женщиной старой закалки, привыкшей много делать по дому, но к невестке относилась нормально. Иногда могла дать совет без спроса, но не командовала. Более того, однажды, услышав при себе очередное Димино сравнение, она сама его одёрнула.
Они сидели у неё на кухне, и Дима сказал:
— Оль, вот попробуй мамину селёдку под шубой. Я тебе сто раз говорил, она слой свёклы тоньше делает.
Галина Сергеевна посмотрела на сына поверх очков.
— Дим, поешь молча. Оля тебе не на экзамен салаты делает.
— Да я что? Я просто говорю.
— Вот и говори реже.
Оля тогда с трудом сдержала улыбку. Но даже материнское замечание не помогло. Дмитрий умел на пару дней затихнуть, а потом снова начинал.
Особенно тяжело стало в последний год. У Оли на работе поменялся главный бухгалтер, отчётность усложнилась, несколько месяцев подряд были проверки. Она приходила выжатая. Дима тоже работал, но его график был стабильнее: к шести он чаще всего уже был дома. Однако даже это не изменило распределение быта. Если Оля задерживалась, он мог дождаться её и спросить:
— А что у нас есть поесть?
— Холодильник открой.
— Я открыл. Там продукты.
— Ну так приготовь.
— Я думал, ты что-нибудь быстро сделаешь.
Однажды она не выдержала.
— Почему я должна после десяти часов работы вставать к плите, если ты дома с шести?
— Да не должна. Чего ты сразу так?
— Потому что ты сидишь и ждёшь.
— Я ничего не жду.
— Тогда почему не приготовил себе сам?
Дима пожал плечами.
— У меня не получается нормально. Мама всегда говорила, что лучше один человек пусть делает хорошо, чем двое кое-как.
После этой фразы Оля минут десять просто складывала документы в сумку, чтобы не сказать лишнего. Получалось, мать опять нашлась даже здесь. Причём Галина Сергеевна, скорее всего, вообще не помнила, говорила ли такое когда-нибудь.
С едой был отдельный разговор. Дима ел всё, что готовила жена. Он не голодал, не выбрасывал блюда, не заказывал доставку демонстративно. Но почти к каждому ужину находил комментарий.
— В супе бы лаврового листа побольше.
— Картошка суховата.
— Рыбу можно было чуть дольше подержать.
— Мама в запеканку манку кладёт, поэтому она не разваливается.
— У мамы борщ темнее.
Самое обидное, что иногда Оля готовила по рецепту самой Галины Сергеевны. Но Дима всё равно находил разницу.
— Вроде похоже, — говорил он. — Но у мамы вкус другой.
— Может, потому что я не твоя мама?
— Ой, опять начинается.
Эта фраза тоже стала привычной. «Опять начинается» говорил человек, который сам запускал один и тот же разговор, а потом удивлялся чужому раздражению.
Оля всё чаще ловила себя на том, что не хочет готовить вообще. Не потому, что ненавидела кухню. Наоборот, до брака ей нравилось иногда попробовать новый рецепт, испечь что-то на выходных. Но когда любой результат превращается в сравнение, удовольствие быстро заканчивается. Она стала готовить проще, реже, иногда покупала готовую еду. Дима и тут не промолчал.
— Мы что, совсем разучились дома есть?
— Нет. Мы научились не тратить по два часа каждый вечер на ужин.
— Ну да, проще всё купить.
— Тебе не нравится — готовь.
— Я не умею.
— Научись.
— Мамина кухня вообще на другом уровне. Я после неё избалован.
Он произнёс это с улыбкой, будто комплимент матери должен автоматически оправдать его самого. Оля не улыбнулась.
За несколько недель до последней ссоры они уже разговаривали почти прямо. Оля сказала, что больше не будет слушать сравнения.
— Хочешь похвалить маму — хвали. Но без «а вот ты». Понял?
— Да понял я.
— Серьёзно, Дим. Мне это надоело.
— Хорошо. Всё. Не буду.
Он продержался дней десять.
Потом они поехали к Галине Сергеевне на день рождения. Та накрыла большой стол. Дима ел с удовольствием, нахваливал пирог, голубцы и домашний паштет. Оля тоже хвалила, потому что было действительно вкусно. Никакой ревности к свекрови она никогда не испытывала. Наоборот, ей нравилось, когда кто-то хорошо готовит и не превращает это в соревнование.
Но дома, уже снимая куртку, Дима сказал:
— Вот всё-таки мамина еда — это что-то. У тебя тоже нормально, не подумай, просто там вкус с детства.
Оля остановилась в прихожей.
— Ты сейчас специально?
— Что специально?
— Мы же договорились.
— Я тебя не сравнивал. Я сказал, что у мамы вкус с детства.
— И сразу добавил про меня.
— Господи, Оля. С тобой уже ничего сказать нельзя.
Она тогда не стала развивать ссору. Просто ушла в душ. Но внутри уже появилась какая-то неприятная усталость. Даже не злость. Усталость от того, что взрослому человеку приходится по пунктам объяснять, почему постоянные сравнения унижают.
Последней каплей стал ужин, на который Оля потратила почти два часа после тяжёлого рабочего дня.
В тот день она пришла домой после восьми. Начальница задержала весь отдел из-за ошибки в отчёте, автобус застрял в пробке, а в магазине перед ней мужчина минут десять спорил из-за скидочной карты. Оля могла купить пельмени и на этом закончить вечер. Но утром Дима попросил приготовить мясо по рецепту Галины Сергеевны. Сам он обещал купить всё необходимое, и продукты действительно лежали в холодильнике.
Оля переоделась, быстро выпила воды и встала к плите. Нарезала мясо, обжарила, сделала соус, отдельно подготовила гарнир. Потом вспомнила, что Дима любит свежий салат, и нарезала ещё овощи. Пока всё тушилось, загрузила стирку. К десяти ужин был готов.
Дмитрий всё это время сидел в комнате. Сначала смотрел что-то в телефоне, потом говорил по нему с матерью. Оля слышала знакомое:
— Да, мам… Ну да… Нет, она сегодня поздно пришла… А ты туда сметану кладёшь или сливки?
Она тогда уже почувствовала раздражение, но решила не цепляться. Просто поставила кастрюлю на стол.
— Иди есть.
Дима пришёл, сел, посмотрел на тарелку.
— Это по маминому рецепту?
— По тому самому.
Он попробовал ложку соуса, пожевал. Потом ещё одну.
— Вроде нормально.
Оля села напротив.
— «Вроде»?
— Ну да. Просто у мамы мясо мягче. И соус гуще.
Она посмотрела на него, не веря своим ушам.
— Дима, я только что после полного рабочего дня два часа это готовила.
— Я вижу. Я же не сказал, что невкусно.
— Ты даже не успел нормально поесть и уже позвонил маме уточнить, чем мой соус отличается от её.
— Я звонил не поэтому.
— Ты при мне спрашивал про сметану.
— И что? Нельзя у матери рецепт спросить?
— Можно. Тебе можно всё. Только готовишь почему-то не ты.
Дима отодвинул тарелку.
— Вот опять ты из обычного замечания трагедию делаешь.
— Обычного? Сколько лет ты делаешь мне эти «обычные» замечания?
— Да никто тебя не унижает. Ты сама всё воспринимаешь в штыки.
— Конечно. Пол я мою не так, рубашки глажу не так, продукты беру не те, суп варю не тот. Но виновата я, потому что воспринимаю.
— Я просто привык к определённому уровню быта.
Оля даже рассмеялась. Не весело, а от абсурдности фразы.
— К уровню быта? А ты этот уровень когда-нибудь сам создавал?
— При чём здесь это?
— При том. Ты приходишь домой, садишься и оцениваешь. Как начальник отдела контроля качества. Только сам даже картошку не поставишь, если я задерживаюсь.
— Я работаю не меньше тебя.
— Так и я работаю! Вот именно!
Дима поморщился и снова взял вилку.
— Ладно, не начинай. Я поем спокойно.
— Нет, ты не будешь сейчас делать вид, что ничего не случилось.
— А что случилось? Я сказал, что у мамы мясо мягче. Всё.
— Нет, не всё.
Он раздражённо положил вилку.
— Ну хорошо. Да, у мамы лучше. Она лучше готовит. Что я должен, врать тебе?
И именно после этого Оля окончательно сорвалась.
— Если я так плохо готовлю, так вали к своей мамочке, она же у тебя готовит просто божественно! Не то что я! Я помои ведь готовлю, да?! Что же ты вообще тогда на мне женился, раз я такая криворукая?!
Дима уставился на неё с таким выражением, будто грубость прозвучала не от человека, которого он годами сравнивал, а возникла на пустом месте.
— Ты чего орёшь?
— Потому что достал!
— Да я тебе слова сказать уже не могу!
— Ты не слова говоришь. Ты меня постоянно тыкаешь своей мамой!
— Не трогай маму. Она тут вообще ни при чём.
— Я её и не трогаю! Я говорю про тебя. Про тебя, Дима! Ты даже сейчас защищаешь не человека, а свою привычку делать из неё мерку для меня.
Он поднялся из-за стола.
— Ты вообще себя слышишь? Я просто сказал, что еда у мамы лучше. Ну лучше она готовит. Это факт.
— Замечательно. Тогда готовь себе сам. Или езжай к ней.
— Да не буду я никуда ехать из-за твоей истерики.
Оля встала тоже.
— Будешь.
Он усмехнулся.
— Что?
— Собирай вещи.
Дима замолчал на несколько секунд. Видимо, ждал, что она сейчас смягчит фразу, скажет «я не это имела в виду». Но Оля не собиралась.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Абсолютно.
— Из-за ужина?
— Не из-за ужина. Из-за четырёх лет, в которых я всё время недостаточно хорошая по сравнению с твоей мамой.
— Ты сама себе это придумала.
— Нет. Ты мне это озвучивал регулярно.
— Да это обычные бытовые вещи!
— Для тебя — обычные. Для меня — унижение. И я больше не хочу, чтобы ты жил в моей квартире и каждый день объяснял мне, как плохо я здесь всё делаю.
Слова про квартиру задели его сильнее всего.
— А, вот как. «В моей квартире». Сразу собственность вспомнила.
— Конечно вспомнила. Потому что ты сейчас сидишь в квартире, которая принадлежит мне, ешь ужин, который я приготовила после работы, и ещё оцениваешь, достаточно ли хорошо я тебя обслужила.
— Я не говорил про обслуживание.
— Но живёшь именно так.
Он стал спорить, что помогает по дому, что выносит мусор, чинит технику, ездит за тяжёлыми покупками. Оля не отрицала. Только объяснила, что речь не об одном мусорном пакете раз в два дня. Речь о постоянной позиции человека, который не считает быт своей ответственностью, зато считает своим правом сравнивать.
— Я же не заставляю тебя гладить мне рубашки, — сказал Дима.
— Правда? А кто потом говорит, что мама гладит лучше?
— Ну говорю. И что теперь?
— Теперь ничего. Теперь глади сам.
— Оля, ты несёшь ерунду.
— Нет. Я наконец перестаю её терпеть.
Он ещё минут двадцать пытался вернуть разговор к конкретной тарелке. Объяснял, что блюдо было нормальным, что он не назвал его помоями, что Оля сама раздула всё до развода. Но чем больше он говорил, тем яснее было: он до сих пор не понимает. Или не хочет понимать. Ему казалось, что если каждое отдельное замечание само по себе небольшое, то сумма замечаний тоже должна считаться небольшой.
Оля сказала, что сегодня он может остаться, но завтра должен начать собирать вещи. Дима долго ходил по комнате, потом лёг на диване. Утром они почти не разговаривали.
Днём ей позвонила Галина Сергеевна.
— Оля, Дима сказал, вы поругались.
Оля напряглась, ожидая привычного «надо уступать». Но свекровь спросила другое:
— Он опять тебя со мной сравнивал?
— Опять.
На том конце несколько секунд было тихо.
— Я ему сколько раз говорила прекратить эту дурь.
Оля удивилась.
— Он говорил, что вы не против.
— А я при чём? Если я хорошо готовлю, это не значит, что он должен тебя этим долбить. Пусть сам у плиты постоит.
Но даже этот разговор уже ничего не менял. Оля слишком долго надеялась, что проблема рассосётся, если быть терпеливой. Не рассосалась.
Через два дня Дима уехал к матери. Сначала взял только одежду на неделю, потому что всё ещё был уверен: Оля остынет. Она не остыла. Через несколько дней попросила забрать остальное.
В первые дни после его отъезда Оля с удивлением заметила ещё одну вещь. Домашних дел стало меньше, хотя по логике один человек исчез всего лишь из двух. Не нужно было каждый вечер думать, что приготовить именно так, чтобы Дима не начал сравнивать. Не надо было искать его носки, которые он бросал рядом с корзиной, гладить рубашку «на всякий случай» или слушать замечание о том, что полотенца после стирки стали жёсткими. Оля готовила себе простую гречку с курицей, могла два дня есть один и тот же суп и не чувствовала, будто провалила какой-то семейный экзамен. В субботу она впервые за долгое время встала поздно, выпила кофе и только потом решила, будет ли вообще сегодня убираться. И никто не прошёл по комнате с пальцем по полке, проверяя пыль.
Дима, наоборот, уже на четвёртый день у матери позвонил Оле по бытовому поводу.
— Ты не помнишь, где я покупал тот пятновыводитель для белых рубашек?
— Нет.
— Ты же всегда его брала.
— Вот и разберись теперь сам.
— Я просто спросил.
— А я просто ответила.
Он помолчал, потом сказал, что у Галины Сергеевны стиральная машина старая и режимы неудобные. Оля слушала и не понимала, зачем он это ей рассказывает. Видимо, по привычке ждал, что она включится, подскажет, решит. Но её это больше не касалось.
— Дим, у тебя мама рядом. Спроси её.
— Она сказала, чтобы я сам инструкцию читал.
Оля закрыла глаза и чуть не рассмеялась. Вот и началось. До этого Галина Сергеевна могла баловать сына в гостях, приготовить любимый салат, погладить рубашку перед праздником. Но постоянное проживание сразу показало разницу между заботой и ежедневным обслуживанием. И Дима, похоже, эту разницу только начинал понимать.
Первые недели у Галины Сергеевны ему действительно было удобно. Мать готовила привычные блюда, стирала, гладила рубашки, собирала ему контейнеры на работу. Дима даже пару раз написал Оле что-то вроде: «Вот теперь хоть нормально ем». Она не ответила.
Только вот Галина Сергеевна довольно быстро перестала получать удовольствие от возвращения взрослого сына в родительский дом. Одно дело — накормить гостя или позаботиться несколько дней. Совсем другое — снова жить с тридцатипятилетним мужчиной, который утром спрашивает, где чистая рубашка, вечером интересуется, что на ужин, а в субботу спокойно лежит с телефоном, пока ты убираешь квартиру.
Однажды Дима пришёл с работы и увидел на кухне кастрюлю вчерашнего супа.
— Мам, а второго ничего нет?
Галина Сергеевна посмотрела на него.
— Есть картошка. Почистишь — будет второе.
— Я думал, ты приготовишь.
— А я думала, ты взрослый.
Он обиделся.
— Нормально. Я весь день на работе был.
— И я всю жизнь работала, Дима. И что?
Через неделю она перестала гладить ему рубашки.
— Мам, эта мятая.
— Утюг в шкафу.
— Ты же всегда гладила.
— Когда ты школьником был. Потом, видимо, затянулось.
Дима начал раздражаться. Позже пожаловался, что дома у матери «все почему-то нервные». Галина Сергеевна в ответ однажды прямо сказала:
— Теперь я понимаю, почему Оля тебя выставила. Ты не мужем привык быть, а постояльцем с требованиями.
Эта фраза его задела. Он ушёл в комнату и несколько дней общался с матерью сухо. Но Галину Сергеевну это уже не пугало. Она давно любила сына, но снова обслуживать его как подростка не собиралась.
Оля тем временем подала на развод. Решение далось ей не легко. Были вечера, когда квартира казалась слишком пустой. Всё-таки четыре года брака не стираются за неделю. Она вспоминала хорошие поездки, смешные случаи, первые месяцы вместе. Иногда даже думала: может, правда стоило ещё раз поговорить? Но потом открывала шкаф и видела его забытый ремень или находила на кухне старый список покупок, где рядом с крупой было приписано Димой: «мама берёт другую». И снова вспоминала, как много лет жила в бесконечном сравнении.
Дима несколько раз пытался помириться.
Сначала написал:
«Ну сколько можно злиться? Давай поговорим нормально».
Оля согласилась встретиться в кафе. Не потому, что собиралась возвращать его, а потому, что хотела один раз спокойно сказать всё без крика.
Дима пришёл с цветами. Сел напротив и почти сразу начал:
— Я понял, что перегибал.
— Что именно понял?
— Ну… надо было меньше тебя сравнивать.
— Не «меньше», Дим. Вообще не надо было.
— Хорошо, вообще. Я же говорю, понял.
— А с бытом что?
Он нахмурился.
— В смысле?
— Ты понял, что я тоже работала полный день, а дома у меня была вторая смена?
— Ну я же помогал.
Оля посмотрела на него и поняла, что ничего не изменилось. Снова «помогал». Не жил в общем доме и делал своё, а помогал ей, будто быт изначально назначен ей.
— Вот поэтому мы и разводимся, — сказала она.
— Из-за одного слова?
— Нет. Из-за того, что ты до сих пор не понял, о чём речь.
Дима пытался ещё. Говорил, что у матери ему тоже не сахар, что она вдруг стала заставлять его самому гладить и убираться, будто специально. Оля чуть не рассмеялась.
— А что в этом странного?
— Да ничего. Просто раньше она по-другому была.
— Раньше ты у неё не жил взрослым мужиком после развода.
Он замолчал.
Развелись они без громких разбирательств. Квартира осталась Оле — она и так принадлежала ей до брака. Общих детей у них не было. Вещи разделили спокойно. Дима ещё несколько месяцев жил у матери, потом снял небольшую квартиру ближе к работе.
Иногда он писал Оле короткие сообщения, особенно по праздникам. Один раз даже прислал фотографию ужина, который приготовил сам.
«Представляешь, съедобно», — подписал он.
Оля ответила одним словом: «Поздравляю».
Возвращаться она не собиралась. Потому что проблема давно была не в мясе, не в соусе и не в том, умеет ли Дима теперь пожарить картошку. Годы постоянных сравнений сделали своё. Каждый раз, когда он ставил мать в пример, он словно объяснял жене: ты хуже, ты не дотягиваешь, ты опять сделала недостаточно хорошо. А сам при этом почти не участвовал в той работе, которую так любил оценивать.
Галина Сергеевна со временем ещё несколько раз звонила Оле. Не уговаривала возвращать сына. Просто спрашивала, как дела, поздравляла с праздниками. Однажды сказала:
— Я, наверное, раньше слишком много ему делала. Он привык, что женщина рядом всё подхватит.
Оля не стала спорить и не стала утешать. В этом уже не было смысла. Дмитрий взрослый, и ответственность за то, каким мужем он оказался, лежала не на матери.
Спустя почти год после развода Оля как-то вернулась домой поздно, разогрела готовый суп, села на кухне и поймала себя на простом ощущении: никто сейчас не скажет, что соли мало. Никто не вспомнит мамины котлеты. Никто не посмотрит на складку на полотенце. Можно просто поесть и убрать тарелку тогда, когда хочется.
И именно эта обычная, совершенно неброская свобода оказалась для неё важнее любых обещаний Димы исправиться. Он действительно научился жить немного самостоятельнее. Возможно, когда-нибудь научится и не сравнивать людей между собой. Но проверять это на себе Оля больше не хотела…
