Анна толкнула дверь бедром, придерживая сумку локтем, и в прихожей ей сразу ударило в нос чем то химическим, картонным, чужим.
— Мам, ну куда я это дену, я же говорил, вечером заеду за коробками.
Голос Игоря доносился из гостиной, глухой, будто через подушку.
— Игорёк, ты третий день говоришь «вечером». У людей заказы, люди спрашивают, где их лопаточки.
Анна поставила сумку на пол и медленно пошла на голос, еще не веря тому, что видит краем глаза.
Гостиная, их гостиная, где стоял диван, где по субботам она читала с чашкой чая, была заставлена коробками. Штабелями, до самого подоконника. Между коробками петляла пупырчатая пленка, свернутая в рулоны, а на журнальном столике лежали распечатанные листы с фотографиями силиконовых лопаток и разноцветными галочками.
— Что это, — сказала Анна, и голос у нее вышел не таким, каким она хотела. Слишком тихим, слишком ровным.
Татьяна Сергеевна обернулась от коробок с довольным, деловитым лицом, как будто ее застали за приятным занятием, а не за чем то, что требовало объяснений.
— Анечка, ты же должна была завтра приехать!
— Я спросила, что это.
— Совместные закупки, доченька. Формы для выпечки, ложки силиконовые, очень хороший поставщик нашелся, все девочки в чате довольны.
Игорь сидел на краешке дивана, зажатый между двумя коробками, и старался не смотреть на жену.
— Привет, — сказал он.
Анна не ответила.
Она смотрела на диван, точнее, на то немногое, что от него осталось видно. На угол подушки, торчащий из под коробок с надписью «Хрупкое». На то, как ее дом, ее единственное место, где можно было выдохнуть после недели командировки, превратился в склад чужого барахла.
Три дня в Новосибирске. Переговоры с поставщиком фурнитуры, который срывал сроки, гостиница с тонкими стенами, где сосед храпел так, что было слышно даже сквозь подушку, накинутую на голову. Аэропорт, задержка рейса на два часа, потому что туман. Она специально не стала предупреждать, что вернется на день раньше, хотела сделать себе подарок, тишину, ванну с солью, которую купила еще в марте и берегла для особого случая.
Особый случай наступил.
— Тань, ну зачем сюда, — сказала Анна, стараясь говорить спокойно. — У вас же с Игорем гараж есть.
— В гараже сыро, доченька, там формы деформируются.
— А у нас, значит, не сыро.
— У вас квартира теплая, — сказала Татьяна Сергеевна так, будто это все объясняло, будто теплая квартира по умолчанию принадлежит и ей тоже.
Анна опустилась на краешек единственного свободного стула и стала снимать сапоги. Руки слегка дрожали, но она не хотела, чтобы это было заметно.
Игорь встал, неловко, задел коробку локтем, та качнулась, но не упала.
— Я правда заберу вечером, — сказал он. — Просто сегодня не было машины, у Толика забрал бы, а он занят.
— Игорь, — сказала Анна. — Ты полгода без работы. У тебя каждый день не было машины?
Это вырвалось само, и она сразу пожалела, но забирать слова назад не стала.
Игорь замолчал. Татьяна Сергеевна поджала губы и посмотрела на невестку так, будто та ударила ее сына, хотя ударов никаких не было, были только слова, а слова, как известно, стены не оставляют синяков, но тяжесть после них остается точно такая же.
Тишина повисла плотная, вязкая.
Первой заговорила свекровь.
— Ты, Анечка, устала с дороги, я понимаю. Давай я вам чайку сделаю.
— Не надо чайку, — сказала Анна. — Надо, чтобы коробки отсюда убрали.
— Убрали, убрали, я же говорю, заберем.
— Когда?
Молчание.
Анна поднялась, прошла мимо коробок в спальню, чтобы переодеться, и по дороге зацепилась ногой за рулон пупырчатой пленки, лежащий прямо посреди прохода. Не упала, но чертыхнулась вслух, коротко и зло, и тут же услышала, как в гостиной зазвенела посуда, Татьяна Сергеевна пошла ставить чайник, как будто ничего не произошло, как будто это был обычный вечер в обычном доме.
В спальне Анна села на край кровати и долго смотрела на свои руки.
Пальцы пахли самолетом, тем специфическим запахом кондиционера и чужих духов, который остается после долгого перелета. Она хотела ванну. Хотела тишину. Хотела просто лечь и ни с кем не разговаривать хотя бы полчаса.
Вместо этого за стеной раздавался звон чашек и голос свекрови, объясняющей что то Игорю про новую партию товара, которая придет в пятницу.
В пятницу. Значит, все это временно только на словах.
Анна легла на спину, не раздеваясь до конца, и уставилась в потолок.
Ей вспомнилось, как три года назад, когда они только переехали в эту квартиру, она сама выбирала обои для гостиной. Ходила по магазинам, спорила с продавцами, которые советовали что то немодное, искала именно тот оттенок серого, теплый, а не холодный, чтобы комната казалась уютной, а не казенной. Игорь тогда шутил, что она относится к ремонту как к проекту на работе, с техзаданием и дедлайнами.
Она и правда так относилась. Потому что дом был ее территорией контроля в том смысле, в каком работа не могла ей этого дать. На работе всегда кто то сверху, кто то принимает решения, а дома, только дома, решения принимала она сама.
И вот теперь в этом доме стояли чужие коробки, и решения принимала не она.
Из кухни донесся смех, короткий, от Игоря, впервые за вечер живой звук, не через наушники, а настоящий, и Анне стало обидно вдвойне. С матерью он мог смеяться. С ней, с женой, которая тащила на себе командировки, ипотеку и молчание в последние полгода, он в последний раз смеялся так же легко, кажется, весной.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда именно это началось.
Полгода назад Игоря сократили из логистической компании, где он проработал восемь лет. Сокращение было формальным, оптимизация штата, но по факту его должность просто убрали, а функции размазали между двумя другими сотрудниками. Он пришел домой в тот день спокойный, даже слишком спокойный, сказал «ну вот и все», и Анна тогда подумала, что он справится быстро, найдет что то новое, у него же опыт, связи.
Первый месяц он действительно рассылал резюме, ходил на собеседования, приходил домой уставший, но с блеском в глазах, рассказывал, как прошло, что спрашивали, что ответил.
Потом собеседований стало меньше. Потом он начал говорить, что «сейчас рынок сложный», что «логистика в кризисе», что «надо подождать».
Анна не спорила. Она понимала, рынок действительно был сложным, она сама видела это по своей сфере, поставщики срывали сроки, цены скакали, компании сокращали расходы.
Но ждать оказалось долго.
К третьему месяцу Игорь перестал рассылать резюме каждый день. К четвертому появилась игра, «Мир бронетехники», как он ее называл в шутку, хотя название было другое. Сначала это выглядело как способ отвлечься вечером, час другой перед сном. К пятому месяцу это стало почти постоянным занятием, наушники на голове с утра, экран монитора, вспыхивающий взрывами танков, и муж, физически присутствующий в квартире, но душой находящийся где то в другом месте.
Анна не хотела думать про него плохо. Она понимала, что за этим стоит, растерянность, страх, ощущение, что он подвел семью. Она читала где то, что мужчины особенно тяжело переживают потерю работы, потому что для многих из них работа это часть идентичности, часть ощущения себя мужчиной, кормильцем.
Но понимание не отменяло усталости.
Она зарабатывала теперь одна. Ипотеку тянула она. Продукты, коммуналку, все текущие расходы тоже она. И вот приходишь домой после трех дней в командировке, где сама разруливала конфликт с поставщиком, сама убеждала директора магазина в Новосибирске снизить цену за партию товара, а дома тебя встречает не тишина, о которой мечтала всю дорогу, а коробки со свекровью и муж в наушниках.
За стеной снова раздался смех, теперь уже двухголосый, к Игорю присоединилась Татьяна Сергеевна.
Анна встала, умылась в ванной холодной водой, посмотрела на себя в зеркало.
Сорок три года. Морщинки у глаз стали заметнее за последний год, она это видела, но не придавала значения, некогда было придавать значение. Волосы, стянутые в хвост еще с самолета, растрепались. Под глазами темные круги от недосыпа.
Она вышла на кухню, где Игорь и Татьяна Сергеевна пили чай.
— Ань, будешь чай? — спросил Игорь, стараясь звучать легко, как будто ничего не произошло.
— Нет.
Она открыла холодильник и обнаружила там несколько банок с чем то маринованным, подписанных незнакомым почерком, и коробку яиц, которых она точно не покупала.
— Это тоже совместная закупка?
— Это огурчики, я привезла, попробуйте, — сказала Татьяна Сергеевна. — А яйца от Люды с четвертого подъезда, она курочек держит на даче.
Анна закрыла холодильник, не взяв ничего.
— Тань, — сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мне нужен холодильник для моих продуктов. Мне нужна гостиная без коробок. Мне нужен дом, в который я могу вернуться и не разбирать чужие вещи.
— Да что ж такого страшного в паре коробок, Анечка, — сказала свекровь, и в ее голосе появилась легкая обида, та самая интонация, которую Анна уже слышала десятки раз за годы их знакомства, интонация человека, уверенного в своей правоте настолько, что любая критика воспринимается как несправедливость.
— Это не пара коробок, Тань. Там весь угол завален.
— Ну извини, что помогаю семье зарабатывать, — сказала Татьяна Сергеевна и поставила чашку на блюдце чуть громче, чем нужно.
Игорь молчал, глядя в свою чашку.
Анна почувствовала, как внутри что то сжалось, знакомое ощущение, когда она разговаривает со стеной, а не с человеком, когда любые ее слова превращаются в претензии к хорошему, доброму делу, а сама она превращается в неблагодарную, черствую невестку, которая мешает семье.
— Игорь, — сказала она, повернувшись к мужу. — Скажи хоть что нибудь.
Он поднял глаза, растерянные, виноватые.
— Ань, ну правда, мама хочет как лучше. Ей же не сидится дома, она энергии много, ей нужно занятие.
— Занятие пусть найдет в своей квартире, — сказала Анна. — Она через дом живет, не через область.
— Она не может там, у нее места мало, — сказал Игорь.
— А у нас, значит, много?
Игорь снова замолчал.
Татьяна Сергеевна поднялась из за стола, аккуратно, с достоинством, как будто вынуждена была прервать неприятный разговор ради сохранения лица.
— Пойду я, поздно уже, — сказала она. — Игорек, ты завтра позвонишь по поводу забора коробок?
— Позвоню, мам.
Она собрала сумку, надела пальто в прихожей, задержалась на секунду у зеркала, поправляя воротник.
— Анечка, ты не обижайся, — сказала она, обернувшись. — Я же для вас стараюсь. Думаешь, мне легко было бы дома сидеть после стольких лет работы? Я двадцать восемь лет товароведом отработала, у меня руки не приучены без дела быть.
— Я понимаю, Тань, — сказала Анна, и это было правдой, она действительно понимала, но понимание не делало ситуацию легче. — Просто найди для этого другое место.
— Хорошо, найду, — сказала свекровь тоном, в котором явно читалось, что находить она ничего не собирается, а просто хочет закончить неприятный разговор.
Дверь за ней закрылась, и в квартире наступила тишина, та самая тишина, о которой Анна мечтала всю дорогу из Новосибирска, но теперь она была отравлена, испорчена коробками, которые остались стоять в гостиной несмотря ни на что.
Игорь встал из за стола, помыл свою чашку, поставил в сушилку.
— Ань, ну не начинай сейчас, ладно? — сказал он тихо. — Я устал сегодня.
— Ты устал, — повторила Анна, и в ее голосе прозвучало что то похожее на смех, но невеселый.
— Да, устал.
— От чего, Игорь? Расскажи мне, от чего ты устал сегодня.
Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что то похожее на злость, редкое для него в последнее время выражение.
— От того, что каждый день одно и то же слышу, — сказал он. — Что я ничего не делаю, что я бесполезный, что я сижу в игре.
— А ты не сидишь?
— Сижу, — сказал он резко. — Сижу, потому что там хотя бы понятно, что делать. Там я понимаю правила. А тут, — он обвел рукой кухню, — тут я ничего не понимаю уже полгода.
Анна почувствовала, как у нее сжалось горло.
— Ты можешь начать понимать, если начнешь что то делать, — сказала она тихо.
— Я пытался, Ань. Пятьдесят три резюме отправил. Пятьдесят три. Отклики от трех компаний, два отказа сразу после собеседования, третий до сих пор молчит.
— Так ищи еще. Не пятьдесят три, а сто три.
— А смысл, если результат одинаковый?
Она не нашла, что ответить сразу. Она видела перед собой не ленивого человека, а человека, который действительно устал верить, что что то изменится, и это пугало ее больше, чем коробки в гостиной.
— Мне нужно принять душ, — сказала она наконец. — Поговорим завтра.
Она ушла в ванную, включила воду погорячее, села на край ванны, ожидая, пока наберется вода, и заплакала, тихо, коротко, так, как плачут люди, которые давно привыкли справляться сами и не хотят, чтобы их услышали.
Утро началось с того же запаха картона.
Анна проснулась рано, по привычке, выработанной годами командировок, и первым делом, еще толком не открыв глаза, вспомнила про коробки. Ей на секунду показалось, что вчерашнее было сном, каким то тяжелым, нелепым сном после перелета, но, выйдя из спальни, она увидела все то же самое, штабели картона в гостиной, рулон пленки на полу, распечатки с силиконовыми лопатками на журнальном столике.
Игорь еще спал.
Она прошла на кухню, поставила чайник, села за стол и стала листать телефон, привычно, машинально, но мысли крутились вокруг вчерашнего разговора.
Пятьдесят три резюме. Она не знала точную цифру, никогда не спрашивала, просто верила ему на слово, когда он говорил, что ищет работу. Теперь эта цифра застряла в голове, конкретная, весомая, и заставляла ее чувствовать себя немного виноватой за вчерашние слова.
Но вина боролась с усталостью, и усталость побеждала.
Она открыла рабочую почту, привычным движением просмотрела письма от поставщиков, от коллег, ответила на срочное про задержку партии фурнитуры для магазина в Кемерово. Работа успокаивала ее, давала ощущение контроля, которого так не хватало дома.
В десять утра позвонила Татьяна Сергеевна.
— Анечка, доброе утро. Как спалось?
— Нормально, Тань, — соврала Анна.
— Игорек еще спит?
— Спит.
— Ну и пусть, устал, наверное, с этими коробками.
Анна прикусила язык, чтобы не сказать первое, что пришло на ум.
— Тань, я по поводу вчерашнего. Мне правда нужно, чтобы коробки убрали. Не через неделю, а как можно скорее.
— Да убираем уже, я договорилась с Люсей, она заберет часть в четверг.
— В четверг это через три дня.
— Ну а что делать, Анечка, у людей свои дела тоже.
Анна закрыла глаза на секунду.
— Тань, ты понимаешь, что это моя гостиная? Что я в ней живу?
— Понимаю, конечно, понимаю, — сказала свекровь, но в ее голосе не было ни капли понимания, скорее раздражение от того, что ее в очередной раз заставляют оправдываться за доброе дело.
— Тогда убери коробки быстрее.
— Хорошо, хорошо, — сказала Татьяна Сергеевна тоном, каким разговаривают с капризным ребенком, и Анне от этого стало еще тяжелее, чем от самих коробок.
Разговор закончился, и Анна еще долго сидела, глядя в окно, на серую панельную застройку их спального района, на детскую площадку внизу, где кто то уже гулял с коляской в это раннее время.
Из спальни вышел Игорь, заспанный, в старой футболке.
— Доброе, — сказал он.
— Доброе.
Он налил себе чай, сел напротив, не глядя ей в глаза.
— Слушай, я вчера погорячился, наверное, — сказал он.
— Наверное, — согласилась Анна.
— Просто у меня действительно накопилось. Каждый день одно и то же, просыпаешься, и первая мысль, что опять надо резюме рассылать, а результата ноль.
Анна молчала, слушая его, но чувствуя, что где то глубоко внутри у нее уже нет сил на сочувствие, оно все израсходовалось за последние месяцы.
— Игорь, я понимаю, что тебе тяжело, — сказала она. — Правда понимаю. Но мне тоже тяжело. Я работаю, я тащу все расходы, я летаю в командировки, а прихожу домой и не могу даже сесть на свой диван, потому что он завален коробками твоей мамы.
— Я поговорю с ней еще раз.
— Ты уже говорил вчера. И позавчера, наверное, тоже говорил, раз коробки там уже неделю стоят, судя по всему.
Игорь опустил взгляд.
— Десять дней, — сказал он тихо.
— Десять дней, — повторила Анна. — Десять дней ты видел эти коробки каждый день и молчал.
— Я не хотел с ней ругаться.
— А со мной, значит, можно ругаться?
Он не ответил.
Анна встала, поставила свою чашку в раковину.
— Мне нужно на работу, — сказала она. — Поговорим вечером.
Она ушла собираться, оставив мужа сидеть на кухне в одиночестве, и, уже надевая пальто в прихожей, услышала, как в комнате привычно щелкнула клавиатура и заиграла тихая музыка из наушников. Он снова ушел туда, в свой понятный мир, где правила ясны и результат предсказуем.
День на работе прошел в обычной суете. Совещание по поставкам, звонок от директора магазина в Томске, который жаловался на качество новой партии крепежа, обеденный перерыв, который Анна провела за компьютером, доедая бутерброд между письмами.
В обеденный перерыв ей написала подруга Марина, с которой они работали вместе еще десять лет назад, а теперь виделись редко, но переписывались часто.
«Как командировка? Как дома?»
Анна долго думала, что ответить, а потом просто написала правду.
«Дома свекровь устроила склад в гостиной. Игорь молчит. Я на грани».
Марина ответила почти сразу.
«Приезжай в пятницу, посидим, расскажешь».
«Не знаю, будет ли время».
«Найди время. Тебе нужно выговориться, а не в себе это все носить».
Анна отложила телефон, но мысль о встрече с подругой засела где то на периферии сознания, теплым, почти забытым ощущением, что где то за пределами этой квартиры есть жизнь, где ее слышат.
Вечером она задержалась на работе дольше обычного, не потому что были дела, а потому что не хотела возвращаться домой. Это открытие удивило ее саму, ощущение, что дом больше не тянет к себе, а наоборот, отталкивает.
Когда она наконец вошла в квартиру, было уже почти девять.
Коробок в гостиной стало не меньше, а больше.
— Игорь, — позвала она с порога.
Он вышел из комнаты, наушники на шее, лицо виноватое.
— Мама заезжала днем, привезла еще партию, — сказал он быстро, как будто оправдываясь заранее. — Сказала, что это временно, склад в гараже у нее протекает.
— Игорь, — сказала Анна медленно, стараясь держать голос ровным. — Ты обещал, что поговоришь с ней сегодня.
— Я говорил. Она сказала, что найдет другое место, но это займет пару дней.
— Ты сказал то же самое вчера.
Он молчал, стоя в дверном проеме, не решаясь ни подойти, ни уйти.
Анна прошла в гостиную и остановилась посреди коробок, оглядываясь вокруг, как будто видела все это впервые. Коробки с лопатками, коробки с формами для выпечки, рулоны пленки, распечатки с ценами, какие то пакеты с надписью «для Люды», «для Оксаны», «для Валентины из третьего подъезда».
Она подняла одну коробку, легкую, но неудобную, и понесла ее к двери.
— Ань, ты что делаешь? — спросил Игорь.
— Выношу.
— Куда?
— На лестничную площадку. Мне все равно куда, лишь бы не в моей гостиной.
— Ань, подожди, давай я маме позвоню, она заберет.
— Она заберет, когда сама решит, — сказала Анна, ставя коробку у двери и возвращаясь за следующей. — А я решила прямо сейчас.
Игорь стоял, не зная, что делать, потом вдруг подошел и взял одну коробку сам.
— Давай я помогу, — сказал он тихо.
Анна остановилась и посмотрела на него.
— Помоги, — сказала она.
Они молча выносили коробки, одну за другой, на лестничную площадку, складывая их аккуратно у стены, чтобы не мешать соседям. Работа была физической, тяжелой, и в этой физической тяжести Анна нашла какое то странное облегчение, будто вместе с коробками из квартиры выходило и накопленное за последние месяцы напряжение.
После пятой коробки Игорь остановился, тяжело дыша.
— Ань, — сказал он. — Прости меня.
Она поставила очередную коробку и выпрямилась, посмотрела на него.
— За что именно?
— За все. За то, что не остановил маму сразу. За то, что прячусь в игре. За то, что ты одна все тащишь.
Анна молчала, чувствуя, как в груди что то дрогнуло, но не позволила себе расслабиться полностью.
— Я не хочу, чтобы ты просто извинялся, Игорь, — сказала она. — Я хочу, чтобы что то изменилось.
— Я понимаю.
— Понимаешь ты уже полгода, а меняется мало что.
Он кивнул, опустив глаза, и взял следующую коробку.
Они закончили выносить коробки почти в одиннадцать вечера, когда гостиная наконец опустела, оставив после себя только легкий беспорядок, который уже казался родным, привычным беспорядком их собственной жизни, а не чужого склада.
Анна села на диван, впервые за несколько дней ощущая под собой знакомую мягкость, а не картонные углы.
— Мама расстроится, — сказал Игорь, садясь рядом.
— Пусть расстроится, — сказала Анна. — Я тоже расстроена уже полгода, и почему то это никого не волновало.
Он не ответил сразу, а потом тихо сказал:
— Волновало. Просто я не знал, как это исправить.
— Начни с малого, — сказала Анна. — Скажи маме, что коробок в нашем доме больше не будет.
— Скажу.
— И еще, — добавила она, помолчав. — Найди хоть какую то работу. Пусть временную, пусть не по специальности. Просто чтобы у тебя было ощущение дела, а не только игры.
Игорь долго молчал, глядя на пустой угол гостиной, где еще утром стояли коробки.
— Я боюсь, что не справлюсь, — сказал он наконец, очень тихо, почти шепотом.
Это признание удивило Анну больше, чем она ожидала. За все эти месяцы он ни разу не говорил вслух о страхе, только о результатах, о рынке труда, о собеседованиях, но никогда о том, что чувствует внутри.
— С чем не справишься?
— С тем, что снова придется начинать заново. Мне сорок пять, Ань. Не двадцать пять. Начинать заново страшно в этом возрасте.
Анна взяла его за руку, впервые за долгое время сделав это первой, не дожидаясь его инициативы.
— Я тоже боюсь, — сказала она. — Боюсь, что мы так и будем жить порознь, каждый в своем углу. Ты в игре, я в работе.
— Я не хочу так, — сказал он.
— Тогда давай что то менять. Вместе.
Они сидели так еще долго, не разговаривая, просто рядом, и в квартире стояла тишина, та самая тишина, о которой Анна мечтала всю дорогу из Новосибирска, но теперь эта тишина была наполнена не пустотой, а каким то хрупким, только начинающим складываться пониманием.
На следующее утро позвонила Татьяна Сергеевна, и разговор, судя по громкости из телефона, был не из легких.
Игорь стоял в коридоре, прижав трубку к уху, и Анна слышала обрывки фраз через стену.
— Мам, ну пойми, это наш дом. Нет, я не отказываюсь помогать тебе. Да, я понимаю, что тебе нужны деньги. Мам, давай мы что нибудь придумаем, но не в нашей гостиной.
Разговор продолжался минут пятнадцать, и когда Игорь наконец вернулся на кухню, лицо у него было усталым, но каким то другим, будто он впервые за долгое время сделал что то трудное самостоятельно, без подсказки.
— Она обиделась, — сказал он. — Сказала, что я неблагодарный.
— Ты выдержал разговор?
— Выдержал.
Анна кивнула, налила ему чай, и в этом простом жесте было больше примирения, чем в любых словах.
— Слушай, — сказал Игорь, помолчав. — Я тут подумал, у Толика в автосервисе нужен человек на приемку, не по специальности, конечно, но хоть что то. Может, стоит попробовать?
— Стоит, — сказала Анна, стараясь не показывать, насколько ей важен этот момент, чтобы не спугнуть хрупкое начало перемены.
Дни потянулись обычным чередом, работа, вечера, редкие разговоры о будущем, но что то неуловимо изменилось в воздухе квартиры. Игорь позвонил Толику, сходил на встречу, договорился о временной подработке, три дня в неделю, небольшие деньги, но свои, заработанные, а не просто цифра в графе «доход семьи», где раньше стоял только заработок Анны.
Татьяна Сергеевна какое то время не появлялась, обиженная, но потом позвонила снова, уже более спокойным тоном, спросила про здоровье, про работу, как будто ничего не произошло, и Анна поняла, что эта история не закончится одним разговором, что подобные ситуации, скорее всего, будут повторяться в других формах, потому что характер человека не меняется за одну неделю.
Но что то все же сдвинулось.
Однажды вечером, убирая в гостиной, Анна наклонилась, чтобы поднять с пола забытую резинку для волос, и заметила на паркете, у самого угла, где раньше стояли коробки, маленький след. Тонкая полоска клея от штрих кода, приклеенного когда то к картону, а теперь оставшегося на полу еле заметным, почти прозрачным следом.
Она провела по нему пальцем, ощутила легкую липкость.
Можно было бы стереть сразу, взять тряпку, средство для мытья полов, и через минуту не осталось бы никакого следа.
Но Анна не стала.
Она выпрямилась, посмотрела на этот след еще секунду, а потом ушла на кухню, где Игорь, вернувшись с подработки, снова сидел с наушниками, вполголоса разговаривая с кем то из команды в игре, азартно и увлеченно, как будто последних недель не было вовсе, как будто ничего не изменилось.
— Ужин будешь? — спросила она.
Он снял один наушник.
— Через полчасика, ладно? Тут матч важный.
Анна посмотрела на него, на этот знакомый, слегка виноватый взгляд, и почувствовала, как внутри снова поднимается та самая усталость, только теперь она уже не знала, злиться ей или просто согласиться, потому что где то на этой грани и живет большинство семей, между надеждой на перемены и привычкой возвращаться к старому.
— Хорошо, — сказала она. — Через полчаса.
