– Ты что, совсем уже? – Наташа стояла в дверях, скрестив руки на груди, и голос её звенел так, что у Андрея заныло под ложечкой. – Мало мне твоих носков по всей квартире, мало мне крана, который третий месяц капает, – так ты ещё эту заразу в дом притащил?!
«Эта зараза» сидела у Андрея за пазухой и мелко дрожала. Из-под расстёгнутой куртки торчала голова – облезлая, с прижатыми ушами и таким выражением на морде, будто кошка заранее знала, что ничего хорошего от этой жизни ждать не приходится. Один глаз слезился, шерсть на боку свалялась клочьями, а рёбра проступали так отчётливо, словно кто-то нарочно натянул на стиральную доску старый мех.
– Наташ, – начал Андрей примирительно, – ну ты посмотри на неё. Она же сдохнет.
– Вот и пусть сдохнет! Только не в моей квартире!
Андрей вздрогнул. Не от слов – от тона. Наташа умела говорить так, что слова втыкались как иголки – не больно, но обидно до слёз. Двенадцать лет вместе, и он до сих пор не научился уворачиваться.
Он осторожно вытащил кошку из-за пазухи и поставил на коврик в прихожей. Та присела, поджала лапы и замерла, глядя в пол. Даже не мяукнула. Будто понимала – лишний звук, и выкинут обратно, в сырой октябрьский вечер, к мусорным бакам, где нашёл её Андрей двадцать минут назад.
А нашёл он её случайно. Вышел за хлебом и возле «Пятёрочки» заметил картонную коробку. Кто-то поставил её у стены и бросил рядом блюдце с засохшей кашей. В коробке сидела кошка. Серая, неопределённого возраста, с проплешинами на спине и хвостом, похожим на обгрызенный карандаш.
Андрей прошёл мимо. Потом вернулся. Потом снова прошёл. И наконец остановился, чертыхнулся и присел на корточки.
– Ну и чего сидишь? – спросил он.
Кошка подняла голову и посмотрела на него. И был в этом взгляде не вопрос – скорее усталое равнодушие. Мол, иди, мужик, куда шёл. Видали мы таких, которые присядут, поцокают языком и дальше пойдут. Тёплая квартира, жена с борщом – куда тебе ещё облезлая кошка.
Но Андрей не ушёл. Он стоял и смотрел, и что-то внутри переворачивалось – медленно, со скрипом, как ржавый механизм, который давно не пускали в ход. Он вспомнил, как в детстве у бабушки в Калиновке жил кот Мурзик – рыжий, с рваным ухом. Мурзик ловил мышей, спал на печке и урчал так, что стёкла дрожали. Бабушка говорила: «Кот в доме – душа в покое».
Он расстегнул куртку, сунул кошку за пазуху и пошёл домой. Хлеб, конечно, забыл.
Два дня Наташа с ним не разговаривала. Не так, как в кино – с хлопаньем дверьми и битьём посуды. Нет, Наташа молчала красиво, со вкусом. Она ходила по квартире, готовила ужин, разговаривала по телефону с подругой Ленкой – и всё это мимо Андрея, сквозь Андрея, словно его не было. Табуретка с усами.
Кошка забилась под ванну и первые сутки не вылезала. Андрей ставил ей блюдце с молоком – молоко к утру исчезало. Купил в зоомагазине корм, насыпал в миску. Наташа, проходя мимо, поджала губы так, будто проглотила лимон.
– Пап, а как её зовут? – спросила Катька, дочка-второклассница, единственный человек в доме, кто обрадовался.
– Давай вместе придумаем.
– Давай назовём Пуся!
– Какая она Пуся, – Андрей покосился на ванну, из-под которой торчал облезлый хвост. – Скорее уж Клякса. Видишь, серая вся, как клякса в тетрадке.
– Клякса! – Катька захлопала в ладоши. – Мам, мам, мы кошку назвали!
Наташа не ответила. Она мешала суп с таким видом, будто от этого зависела судьба мироздания.
Вечером Андрей попытался начать разговор.
– Наташ, я завтра отвезу её к ветеринару. Подлечим и пристроим куда-нибудь.
– Ага, – сказала Наташа ровным голосом. – Пристроишь. Как тумбочку с балкона. Третий год пристраиваешь.
И ушла спать.
На второй день Андрей повёз Кляксу к ветеринару. Кошка сидела в старой спортивной сумке и не шевелилась – только глаза поблёскивали в темноте, два зеленоватых огонька.
Ветеринар, молодой парень с бородкой, осмотрел Кляксу быстро.
– Истощение, блохи, лишай на начальной стадии, ушной клещ. Глаз – конъюнктивит. Возраст – года три-четыре. Стерилизована. Значит, домашняя была. Кто-то выкинул.
– То есть она чья-то?
– Была чья-то, – ветеринар пожал плечами. – Сейчас ничья. Переехали, надоела, аллергия у ребёнка – причин тыща. А итог один: коробка у магазина.
Он выписал список – капли, мазь, таблетки, шампунь, специальный корм. Андрей посмотрел на чек: три тысячи двести. Наташа бы сказала: «На эти деньги Катьке кроссовки можно купить». И была бы права.
Но Андрей заплатил. Сам не понимал – зачем. Что-то вело его, какая-то упрямая сила, которой он не мог и не хотел сопротивляться.
Дома вымыл Кляксу специальным шампунем. Это было сражение. Кошка шипела, выворачивалась, полоснула по руке – кровь выступила бисеринками. Катька наблюдала из дверного проёма, зажав рот ладонью. Андрей стоял мокрый с головы до ног, в пене, с исцарапанными руками. Клякса сидела на стиральной машинке, тощая, похожая на маленького инопланетянина, и вылизывалась с оскорблённым достоинством.
Наташа в это время гладила бельё в спальне. Утюг стучал – бах, бах – как маленькая кузня. Андрей знал: жена слышит всё. И молчит.
Ночью он лежал без сна на диване – сосланный из спальни молчаливым указом – и думал, что Наташа, может, и права. Денег не хватает, квартира маленькая, от кошки шерсть.
В три часа ночи Клякса пришла из коридора, запрыгнула на диван и легла ему на ноги. Тяжёлая, тёплая, костлявая. И заурчала – тихо-тихо, на самой границе слышимости. И Андрею вдруг стало так спокойно, как не было давно. Как в детстве, у бабушки, когда за окном мела метель, а на печке урчал Мурзик.
На третий день Андрей пришёл с работы – уставший, готовый к очередному молчанию – и замер на пороге кухни.
Наташа сидела за столом. На коленях у неё лежала Клякса. Жена одной рукой пила чай, а другой – машинально, словно делала это всю жизнь – чесала кошку за ухом. Клякса мурчала на всю квартиру.
Андрей привалился к косяку и молчал. Боялся спугнуть. Как рыбак, который видит, что поплавок дрогнул, и замирает, не дыша.
– Она ко мне сама пришла, – сказала Наташа.
Наташа погладила Кляксу по спине – осторожно, обходя проплешины. И Андрей понял. За ледяным молчанием, за сжатыми губами, за «убери эту заразу» пряталось другое. Наташа боялась. Боялась привязаться. Боялась, что будет грязь, расходы. Что кошка заболеет. Что Катька будет плакать, если что случится. Наташа всю жизнь боялась – не за себя, за других. И этот страх прятала за бронёй из колких слов.
– Я ей корм купила, – сказала Наташа, не глядя на мужа. – Тот, который ветеринар написал. Лечебный.
– Наташ. Спасибо.
Она улыбнулась. Впервые за три дня. Краешком губ, как всегда. Наташина улыбка была как мартовское солнце: вроде не греет ещё, но ты уже знаешь – зима кончилась.
Прошёл месяц. Клаксу было не узнать. Шерсть отросла – густая, пепельно-серая, с тёмными полосками на лапах. Глаз вылечили, бока округлились. Из облезлого привидения Клякса превратилась в гладкую кошку с разбойничьими зелёными глазами и характером – не сахар. Спала исключительно на чистом белье. Ела только из синей миски. На руки шла когда хотела и к кому хотела. А хотела – к Наташе.
Это было даже смешно. Андрей, который нашёл, вымыл, свозил к ветеринару и лечил, получал вежливое равнодушие. А Наташу Клякса обожала – ходила хвостом, спала в ногах, по утрам будила, тычась мокрым носом в щёку.
Наташа ворчала для порядка. Но Андрей видел, как жена улыбается, когда думает, что никто не смотрит. Как разговаривает с Кляксой на кухне – тихо, ласково: «Ну что, мордочка, проголодалась? Сейчас, погоди, каша разогреется».
Катька вела дневник Кляксиной жизни – с рисунками и датами. «14 октября. Клякса поиграла с фантиком. 25 октября. Клякса поймала муху!!!»
Однажды вечером, в ноябре, когда за окном мела первая метель, Андрей сидел на кухне и пил чай. Клякса лежала у него на коленях – редкий случай, праздник – и мурчала. Наташа мыла посуду. Катька в комнате зубрила таблицу умножения.
И Андрей вдруг понял, что счастлив. Не как в кино – с музыкой и замедленной съёмкой. А по-настоящему. Тихо, обыденно. Чай, метель за окном, жена, Катька с таблицей умножения и тощая кошка, которая месяц назад сидела в картонной коробке у «Пятёрочки».
– Наташ, а помнишь, ты сказала – «пусть сдохнет»?
Наташа обернулась. Посмотрела на мужа. На Кляксу. Фыркнула – совсем как кошка – и отвернулась к раковине.
– Мало ли что я сказала. А ты бы лучше кран починил, умелец.
Андрей засмеялся. Клякса дёрнула ухом, но с коленей не ушла. Привыкла. К рукам, к теплу, к голосам, к запаху борща по четвергам. К Катькиным объятиям, к Наташиному ворчанию, к Андрееву «ну что, Клякса, живём?»
А кран он починил на следующий день. Наташа похвалила. Правда, тут же добавила, что петля на шкафчике скрипит. Но это была уже не война. Это была жизнь. Обычная, негромкая, чуть сумбурная. Только теперь в ней было на одну душу больше. Маленькую, усатую, мурчащую. И от этого всем стало чуточку теплей.
