— Фу, убери от меня эту гадость! Ты принес целую курицу с костями и кожей? Ты хочешь, чтобы я её разделывала? Я не буду копаться во внутренностях, я не мясник! Заказывай доставку или сам стой у плиты! — кричала Лиля, брезгливо отталкивая наманикюренным пальцем тяжелый, влажный пакет с продуктами, который муж только что с глухим стуком водрузил на их безупречный кухонный остров из искусственного камня.
Антон замер, не успев развязать узел полиэтилена. Его лицо, еще минуту назад светившееся энтузиазмом добытчика, вернувшегося с охоты, медленно наливалось свинцовой тяжестью. Он специально встал в восемь утра, в свой законный выходной, чтобы поехать на другой конец города, на тот самый рынок, где, по слухам, закупались шеф-повара приличных заведений. Он толкался в рядах, выбирал овощи, на которых еще оставалась настоящая, жирная земля, а не магазинный парафин, и торговался за эту птицу, как за золотой слиток.
— Лиля, ты себя слышишь? — голос Антона звучал глухо, но в нем уже начинала вибрировать стальная струна раздражения. — Это фермерская курица. Настоящая. Не тот накачанный гелем бройлер из супермаркета, который при жарке уменьшается в три раза и пахнет хлоркой. Это еда. Нормальная человеческая еда.
Он решительно разорвал пакет. Наружу вывалилась тушка. Она действительно кардинально отличалась от того, что обычно лежало в их холодильнике в вакуумных упаковках. Птица была желтоватой, с мощными, жилистыми бедрами, длинной шеей, безвольно свисающей набок, и — о ужас — с головой, на которой мутным глазом смотрела в потолок их дизайнерской кухни мертвая реальность.
Лиля отшатнулась так резко, будто тушка вдруг ожила и попыталась её клюнуть. Она вжалась поясницей в дверцу духового шкафа, скрестив руки на груди, словно защищаясь от заразы. Её идеальный домашний костюм молочного цвета сейчас казался насмешкой над происходящим.
— Убери это, — процедила она, и её ноздри раздувались, пытаясь не вдыхать запах сырого мяса, смешанный с запахом опаленной кожи. — У неё глаза, Антон! Ты притащил труп на мою кухню. Ты посмотри на эти лапы, они же грязные!
— Это не грязь, это природа! — рявкнул Антон, вываливая следом на стол пучок моркови с длинными зелеными хвостами и картофель, покрытый суглинистой коркой. С столешницы на пол посыпались крошки земли. — Мы жрем пластик, Лиля! Мы каждый вечер заказываем эти чертовы коробочки, в которых риса больше, чем рыбы, и платим за это, как за крыло от самолета. Я посчитал бюджет за прошлый месяц. Мы проели семьдесят тысяч. Семьдесят! На эти деньги можно питаться три месяца, если готовить самим.
— Ах, вот в чем дело, — Лиля скривила губы в усмешке, полной ядовитого презрения. — Экономия. Мой муж решил поиграть в домострой, потому что ему жалко денег на комфорт жены. Ты поэтому приволок эту… падаль? Чтобы я, как крестьянка, стояла и щипала перья?
— Она ощипана, разуй глаза! — Антон схватил курицу за ноги и приподнял, демонстрируя товар. Голова птицы мотнулась и стукнулась клювом о каменную поверхность. Звук вышел сухим и неприятным. — Её нужно просто помыть, отрезать лишнее и сунуть в духовку. Это дело пятнадцати минут. Зато у нас будет нормальный ужин, бульон, и мы не будем травиться глутаматом натрия.
— «Отрезать лишнее», — передразнила Лиля, глядя на курицу с таким выражением, будто это была куча навоза. — Ты предлагаешь мне взять нож и пилить кости? Ты видел мои руки?
Она выставила вперед ладони. Маникюр был свежим, сложным, с каким-то японским укреплением, стоившим Антону четверть аванса. Длинные, миндалевидные ногти, покрытые полупрозрачным лаком, действительно выглядели чужеродно рядом с синюшной куриной кожей.
— Твои руки созданы не только для того, чтобы листать ленту соцсетей и держать бокал с просекко, — жестко парировал Антон. Он чувствовал, как внутри закипает злость — не горячая, а холодная, расчетливая. — Миллионы женщин готовят еду. У них тоже есть маникюр. И ничего, не отваливается. Корона не падает.
— Я не миллионы женщин, Антон. И я выходила замуж не для того, чтобы моя кухня превратилась в бойню. Ты посмотри на стол! Ты всё загадил землей! Кто это будет убирать? Клининг придет только во вторник!
Антон посмотрел на рассыпанную землю. На темные пятна от влажной упаковки. Контраст между стерильной белизной их жизни и грубой, грязной правдой продуктов с рынка был разительным. Но вместо стыда он почувствовал упрямство. Ему надоела эта стерильность. Ему надоело, что их дом напоминал витрину мебельного магазина, где нельзя ничего трогать.
— Тряпку возьмешь и вытрешь, — сказал он спокойно, доставая разделочную доску. Огромную, тяжелую, деревянную доску, которой они пользовались только для нарезки сыра бри и подачи брускетт. — Или ты забыла, как тряпка выглядит?
— Я не прикоснусь к этому, — Лиля говорила тихо, но в каждом слове было столько брезгливости, что её можно было черпать ложкой. — Если тебе так приспичило жрать эту мертвечину — вперед. Но я в этом не участвую. У меня от одного вида рвотный рефлекс.
— Рвотный рефлекс у тебя от работы, Лиля, — бросил Антон, включая воду в раковине. Струя ударила в металлическое дно, создавая ненужный шум. — Ты забыла, как выглядит сырое мясо? Или ты думаешь, что филе миньон растет на деревьях уже прожаренным? Это лицемерие. Ты любишь стейки, но боишься увидеть, откуда они берутся.
— Я люблю готовый продукт! — выкрикнула она, сделав шаг к нему, но тут же остановилась, увидев, как он берет в руки нож. — Я плачу за сервис! Я плачу за то, чтобы не видеть кишки, кровь и глаза! Это цивилизация, Антон! А то, что ты делаешь — это деградация. Ты тащишь нас в пещеру. Давай еще костер разведем посреди гостиной и будем жарить мамонта!
Антон не ответил. Он положил курицу на доску. Птица заняла почти всё пространство. Она выглядела нелепо и пугающе реально среди хрома и глянца. Он взял нож — дорогой, японский, который Лиля купила только потому, что он красиво смотрелся на магнитном держателе, — и примерился к куриной шее.
— Ты серьезно собираешься это делать? — голос Лили дрогнул, но не от слез, а от отвращения. — Прямо сейчас? При мне?
— Мы будем ужинать, Лиля. Нормальной едой. Хочешь ты этого или нет.
Он с силой опустил нож. Раздался хруст перерезаемых позвонков. Лиля дернулась, будто ударили её.
Звук удара ножа о деревянную доску повис в воздухе тяжелой, неприятной нотой. Куриная голова, отделившись от тела, откатилась в сторону и замерла возле сахарницы, словно наблюдая за происходящим своим мутным, остекленевшим глазом. На белоснежной столешнице осталось несколько крошечных, едва заметных брызг сукровицы.
— Ты больной, — прошептала Лиля. Она не кричала, но в её голосе было столько искреннего отвращения, будто Антон только что расчленил на кухне соседского кота. — Ты посмотри на себя. Ты весь красный, потный, руки в слизи. Тебе самому-то приятно?
Антон не ответил. Он чувствовал, как по спине, под домашней футболкой, течет струйка холодного пота. Реальность оказалась сопротивляемее, чем он ожидал. В кулинарных шоу повара разделывали птицу легкими, изящными движениями, но эта фермерская тушка была жесткой, скользкой и неподатливой. Кожа не резалась, а тянулась за лезвием, суставы не хотели хрустеть в нужных местах, а нож, который еще вчера казался бритвенно-острым, сейчас скользил по костям, рискуя отхватить самому Антону палец.
— Включи воду, — буркнул он, пытаясь перевернуть курицу на спину. Тушка шлепнулась на доску с влажным, чавкающим звуком. Изнутри вывалился мокрый полиэтиленовый мешочек с потрохами, о существовании которого Антон забыл.
— Я к этому не прикоснусь, — Лиля брезгливо поджала губы, наблюдая, как он возится с пакетиком, пытаясь вытащить его скользкими пальцами. — Я не для того трачу по три часа в салоне, чтобы потом отмывать под ногтями куриный жир. Это твоя блажь, Антоша. Вот и развлекайся.
— Это не блажь, это ужин! — рявкнул Антон, наконец выдирая потроха и швыряя их в раковину. Пакет лопнул, и по нержавейке растеклась бурая печень. — Ты можешь хотя бы овощи помыть? Морковь в земле, картошка грязная. Я не могу всё делать один, у меня руки в мясе!
— А кто тебя просил их в мясо совать? — Лиля подошла ближе, но держалась на безопасном расстоянии, как посетитель зоопарка у клетки с гиенами. — Ты сам создал проблему на ровном месте. Мы могли бы сейчас сидеть, пить вино и ждать доставку из «Токио-Сити». Но нет, тебе захотелось поиграть в добытчика. Ну как, чувствуешь себя мужчиной?
Антон сжал рукоятку ножа так, что побелели костяшки. Ему хотелось развернуться и наорать на неё, объяснить, что он делает это для них, для их здоровья, для их бюджета. Но он понимал, что выглядит жалко. Он стоял посреди разгромленной кухни, забрызганный водой и кровью, а она стояла рядом — чистая, холодная, пахнущая дорогим парфюмом, и смотрела на него как на низшее звено эволюции.
Он попытался отрезать окорочок. Лезвие соскочило, проехалось по кости и с силой ударило в доску, оставив глубокую зазубрину. Курица выскользнула из-под левой руки и проехала по столу, оставив жирный, влажный след на идеальном искусственном камне.
— Браво! — Лиля захлопала в ладоши, картинно, медленно, издевательски. — Ты портишь столешницу. Этот камень стоит как твоя подержанная машина, а ты его кромсаешь. Антон, остановись, пока ты не разнес полквартиры. Ты не умеешь это делать. Признай уже.
— Я умею! Просто нож тупой! — огрызнулся он, чувствуя, как лицо заливает краска унижения. Он схватил курицу, пытаясь вернуть её на доску, но она была словно живая, ускользала, сопротивлялась. Запах сырого мяса, усилившийся в теплом помещении, начал заполнять кухню, смешиваясь с ароматом Лилиных духов. Эта смесь вызывала тошноту.
— Дело не в ноже, милый. Дело в руках. И в голове, — она облокотилась о дверной косяк, скрестив ноги. — Ты пытаешься доказать мне, что мы транжиры, а сам переводишь продукты. Ты посмотри на эту несчастную птицу. Ты её измучил уже после смерти. Это выглядит не аппетитно, это выглядит как место преступления. Кто это будет есть? Ты думаешь, я положу в рот кусок вот этого… истерзанного мяса?
Антон замер. Он посмотрел на то, что лежало перед ним. Курица действительно выглядела жалко: кожа лохмотьями, один окорочок висел на лоскуте кожи, крыло было вывернуто под неестественным углом. Вокруг валялись очистки моркови, которую он так и не успел почистить, грязная картошка рассыпалась по столу. Это был хаос. Грязный, вонючий хаос, который он сам притащил в их стерильный мир.
— Ты специально, да? — тихо спросил он, не поднимая глаз. — Ты стоишь над душой и капаешь ядом, чтобы у меня ничего не получилось. Тебе нравится видеть, как я облажался.
— Мне не нравится, Антон. Мне противно, — её голос стал жестким, исчезли игривые нотки. — Мне противно, что мой муж ведет себя как мелочный жлоб, который решил сэкономить три тысячи рублей, превратив наш вечер в скотобойню. Ты воняешь, Антон. От тебя пахнет сырым мясом и потом. Это не сексуально. Это отвратительно.
Эти слова ударили больнее, чем пощечина. Антон почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Весь его запал, всё желание сделать «как лучше», разбилось о ледяную стену её снобизма. Он посмотрел на свои руки — липкие, жирные. Посмотрел на Лилю — брезгливо морщащую нос.
Резким движением он схватил изуродованную тушку. Прямо так, не упаковывая, не пытаясь придать ей товарный вид.
— Достала, — выдохнул он.
Он распахнул дверцу морозилки. Ящик выдвинулся с легким шелестом. Антон с размаху швырнул курицу внутрь, прямо поверх аккуратных коробочек со льдом для коктейлей. Тушка шлепнулась туда бесформенным комом, раскинув лапы, одна из которых уперлась в стекло полки. Следом полетел пакет с потрохами из раковины, оставляя в воздухе капли кровавой воды.
— Довольна? — он захлопнул дверцу морозилки так, что холодильник пошатнулся, а магниты с видами европейских столиц съехали вниз. — Нет курицы. Нет проблемы.
Он повернулся к раковине и начал яростно намыливать руки, пытаясь смыть жир, который, казалось, въелся в кожу навсегда. Вода хлестала во все стороны, заливая фартук и пол, но Антону было плевать.
— Ну почему же, — холодно ответила Лиля, разглядывая грязный стол. — Проблема осталась. Ты засрал всю кухню, испортил продукты и мое настроение. Но хотя бы перестал позориться с ножом. Это прогресс. А теперь, будь добр, убери этот свинарник и закажи нормальную еду. Я голодна, и я не собираюсь ждать, пока ты отмоешься от своей «экономии».
Антон выключил воду. Он стоял спиной к жене, глядя на свое отражение в темном окне. Там отражался уставший, злой мужчина в грязной футболке, и красивая женщина за его спиной, которая смотрела на него как на прислугу, не справившуюся с обязанностями.
— Хорошо, — сказал он чужим, безжизненным голосом. — Я закажу.
— Суши, — уточнила Лиля тоном, не терпящим возражений. — Из «Сейджи». И закажи торо, я хочу жирного тунца. Раз уж ты лишил меня нормального белка, придется компенсировать.
Она развернулась и вышла из кухни, цокая домашними тапочками, оставив его наедине с грязной доской, землей на полу и запахом поражения.
Антон сидел за обеденным столом, тупо уставившись в экран смартфона. Яркость дисплея резала глаза, но он не убавлял её, словно надеялся выжечь себе сетчатку, чтобы развидеть цифры в корзине приложения. Он протер влажной салфеткой небольшой пятачок на столешнице, расчистив место среди ошметков земли и пятен воды, и положил телефон перед собой.
Четырнадцать тысяч восемьсот рублей.
Это была цена их ужина. Цена её каприза. Цена того, что курица за шестьсот рублей теперь валялась ледяным трупом в морозилке. Он смотрел на список позиций: «Торо сашими» — три порции, фаланги краба, роллы с гребешком и трюфельным маслом. Лиля не стеснялась. Она никогда не смотрела на правую колонку меню, где были цены, она всегда выбирала глазами и желудком, искренне полагая, что обязанность Антона — обеспечить бесперебойную конвертацию её желаний в реальность.
— Заказал? — Лиля вошла в кухню, неся с собой шлейф свежести. Она успела переодеться. Теперь на ней был шелковый халат цвета пыльной розы, а волосы были собраны в небрежный, но идеально продуманный пучок. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки журнала о красивой жизни, и этот образ дико диссонировал с грязной разделочной доской, которую Антон так и не убрал.
— Заказал, — буркнул он, не поднимая головы. — Четырнадцать с половиной тысяч. Лиля, это половина платежа по ипотеке за твою студию, которую мы сдаем.
— Не нуди, — она поморщилась и села напротив, аккуратно огибая локтем грязное пятно на столе. — Качество стоит денег. Ты же хочешь есть свежую рыбу, а не размороженную дрянь с глистами? Или ты готов рискнуть здоровьем ради пары бумажек?
— Пары бумажек? — Антон поднял на неё тяжелый взгляд. Внутри него клокотала черная, густая злость. — Мы спускаем в унитаз бюджет небольшой африканской страны каждый месяц. Я пытаюсь объяснить тебе, что деньги имеют свойство заканчиваться. У меня не печатный станок в офисе. Кризис на рынке, клиентов меньше, бонусы урезали. А мы жрем так, будто завтра конец света.
— О, началась старая песня о главном, — Лиля закатила глаза и постучала наманикюренным ногтем по пустой столешнице. Звук вышел звонким и раздражающим. — «Я пашу как вол, а ты транжира». Антон, ты знал, на ком женишься. Я не скрывала, что люблю комфорт. Я не нанималась к тебе в экономки, чтобы кроить бюджет и варить суп из топора. Ты хотел красивую жену? Получи, распишись и оплачивай счета.
— Я хотел партнера, Лиля. А не пылесос для денег, — тихо произнес он. — Я думал, мы строим семью. А получается, я просто спонсор твоего существования. Ты даже палец о палец не ударила, чтобы помочь мне сегодня. Ты просто стояла и смотрела, как я унижаюсь с этой курицей.
— Потому что это было смешно и жалко, — жестко отрезала она. Её лицо стало холодным, маска беззаботности слетела. — Партнер? Ты хочешь партнера? Так веди себя как мужчина, который контролирует ситуацию, а не как истеричка, которая рыдает над чеком из ресторана. Ты жалок, Антон. Твоя жадность — это не рациональность, это страх. Ты боишься, что не потянешь. И правильно боишься. С таким отношением ты скоро будешь считать копейки на метро.
— Я боюсь не бедности, — Антон подался вперед, опираясь локтями о стол. — Я боюсь того, что ты абсолютно бесполезна. Если завтра меня не станет или я потеряю работу, ты сдохнешь с голоду рядом с полным холодильником, потому что не будешь знать, как включить плиту. Ты паразит, Лиля. Красивый, ухоженный, но паразит.
Лиля побелела. Её губы сжались в тонкую линию.
— Не смей так со мной разговаривать, — прошипела она. — Я вдохновляю тебя. Я создаю уют. Я делаю так, чтобы тебе завидовали друзья. Это тоже работа.
— Уют? — Антон обвел рукой грязную кухню. — Вот это уют? Гниющие очистки и засохшая кровь на столе, потому что «королева» не может взять тряпку? Друзья завидуют? Они ржут надо мной, Лиля. Они видят, как ты вертишь мной, и ржут.
В этот момент в прихожей раздалась трель домофона. Резкая, пронзительная, она разрезала вязкую атмосферу скандала, как нож масло.
— Открой, — бросила Лиля, отворачиваясь к окну. — Еда приехала. Надеюсь, у тебя хватит ума не вываливать свои комплексы на курьера.
Антон медленно встал. Ноги казались ватными, в висках стучала кровь. Ему хотелось взять стул и разбить его об стену, но вместо этого он пошел в коридор. Он нажал кнопку открытия двери с такой силой, что пластик жалобно хрустнул.
Пока он ждал лифт, он смотрел на свое отражение в зеркале прихожей. Злой, помятый мужик с глазами загнанной собаки. Он ненавидел этот момент. Ненавидел себя за слабость, за то, что заказал эти чертовы суши, за то, что не смог отстоять свое право на нормальную еду.
Звонок в дверь. Антон рванул ручку на себя.
На пороге стоял молодой парень в желтой куртке с огромным квадратным терморюкзаком за спиной. Он улыбался дежурной, усталой улыбкой.
— Добрый вечер! Доставка «Сейджи». Приятного аппети…
— Давай сюда, — грубо перебил его Антон, практически вырывая бумажные пакеты из рук курьера.
Парень опешил, его улыбка сползла.
— Эм… там оплата картой была, все прошло. Хорошего веч…
— Я сказал, давай! — рявкнул Антон.
Он выхватил пакеты. Они были теплыми и пахли рыбой, водорослями и имбирем. Этот запах, который раньше вызывал аппетит, сейчас казался тошнотворным, химическим, чужим. Курьер, видимо, поняв, что чаевых не будет, а вот проблемы могут быть, молча попятился к лифту.
Антон с грохотом захлопнул входную дверь, не прощаясь. Замки щелкнули, отрезая их квартиру от внешнего мира. Он остался один на один с этими дорогими пакетами, которые были символом его поражения.
Он вернулся в кухню. Лиля сидела в той же позе, демонстративно глядя в окно на огни ночного города. Она ждала. Ждала, когда ей подадут, когда её накормят, когда ритуал потребления восстановит её душевное равновесие.
Антон подошел к столу. Он не стал аккуратно разбирать заказ. Он просто перевернул пакеты вверх дном и вытряхнул содержимое прямо на середину стола, поверх крошек земли и рядом с грязной доской. Пластиковые контейнеры с глухим стуком упали на камень, один из них перевернулся, крышка приоткрылась, и соус капнул на поверхность. Палочки рассыпались веером.
— Жри, — сказал он. В его голосе не было крика, только ледяное, сконцентрированное презрение. — Твоя «цивилизация» прибыла. Четырнадцать тысяч рублей. Приятного аппетита.
Лиля медленно повернула голову. Она посмотрела на кучу пластика, на пятно соуса, потом подняла глаза на мужа. В её взгляде не было страха, только брезгливость, смешанная с торжеством. Она понимала: он сорвался, а значит, проиграл. Она получила свою еду, а он — свою порцию желчи.
— Ты даже сервировать не можешь нормально, — спокойно произнесла она, протягивая руку к ближайшему контейнеру. — Животное.
Она открыла коробочку, достала палочки, сломала их с сухим треском и, игнорируя бардак вокруг, подцепила кусок нежнейшего тунца. Антон смотрел, как она отправляет рыбу в рот, жует, прикрыв глаза от удовольствия, и чувствовал, как внутри него умирает последнее, что связывало их кроме ипотеки и штампа в паспорте. Уважение. Оно сдохло окончательно, раздавленное весом фермерской курицы и чеком из японского ресторана.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь влажным чавканьем и стуком палочек о пластиковые борта контейнеров. Лиля ела сосредоточенно, методично, словно выполняла важную миссию. Она макала кусок жирного тунца в соевый соус, полностью игнорируя тот факт, что соусница стояла в сантиметре от грязного пятна земли, оставшегося от картошки. Антон сидел напротив, не притрагиваясь к еде. Он смотрел на жену, и с каждой секундой, с каждым движением её челюстей, внутри него росло и крепло новое, пугающе ясное чувство. Это была не злость, не обида. Это было абсолютное, кристально чистое отвращение.
Он наблюдал, как её губы, блестящие от рыбьего жира, обхватывают фалангу краба. Как деликатно, оттопырив мизинец, она отправляет в рот рис. Ему вдруг показалось, что он смотрит передачу о дикой природе, где хищник пожирает добычу. Только добычей в данном случае была не рыба. Добычей был он сам. Его время, его силы, его жизнь, которые перемалывались этими идеальными белыми зубами и превращались в ничто.
— Вкусно? — спросил Антон. Голос его звучал пугающе спокойно, без прежних истеричных ноток.
Лиля на секунду замерла с палочками у рта, затем медленно прожевала и кивнула, не глядя на него. В её взгляде читалось торжество победителя, который великодушно позволяет проигравшему наблюдать за пиром.
— Божественно, — ответила она, потянувшись за салфеткой. — Видишь, насколько это лучше, чем копаться в потрохах? Это эстетика, Антон. Вкус жизни. Ты должен быть благодарен мне, что я не даю нам скатиться в средневековье.
— Эстетика… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты сидишь за грязным столом. Рядом с пятнами куриной крови, которую ты побрезговала вытереть. И ешь сырую рыбу, которая стоит как треть моей зарплаты. Ты не видишь в этом никакой иронии?
— Я вижу только мужчину, который никак не может успокоиться и продолжает портить мне аппетит, — она раздраженно бросила использованную салфетку в кучу мусора на столе. — Хватит ныть. Съешь ролл, может, подобреешь. Ты же сам заказал всё это.
— Я заказал это, чтобы ты заткнулась, — произнес Антон, глядя ей прямо в глаза. — Как заказывают кость для собаки, чтобы она перестала лаять.
Лиля поперхнулась. Она резко опустила палочки, и они со стуком упали на стол. Её лицо пошло красными пятнами, искажая идеальный макияж.
— Что ты сказал? — прошипела она. — Ты назвал меня собакой? Ты совсем берега попутал? Я твоя жена! Я женщина, ради которой ты должен…
— Должен что? — перебил он, не повышая голоса, но в этом тоне было столько холода, что Лиля невольно отшатнулась. — Пахать на износ? Терпеть твои капризы? Смотреть, как ты воротишь нос от нормальной еды, потому что она «некрасивая»? Ты знаешь, о чем я думал, пока смотрел, как ты ешь?
Он встал. Медленно, тяжело, нависая над столом. Лиля вжалась в стул, впервые за вечер почувствовав не презрение, а страх. Антон не выглядел агрессивным, он выглядел опустошенным и оттого опасным.
— Я думал о той курице в морозилке, — продолжил он, обходя стол и приближаясь к ней. — Она мертвая. Холодная. Стеклянная. И ты точно такая же, Лиля. Красивая упаковка, а внутри — пустота и лед. Ты говорила, что тебе противно трогать сырое мясо? А мне сейчас противно смотреть на тебя. Ты — просто дорогой, капризный желудок на ножках. Паразит, который присосался к кошельку и считает, что это любовь.
— Замолчи! — взвизгнула Лиля, вскакивая со стула. — Ты ничтожество! Жмот! Ты мне мстишь за то, что я не стала кухаркой? Да на меня любой нормальный мужик посмотрит, а ты…
— А я устал кормить паразита, — оборвал её Антон.
Резким движением он схватил со стола открытый контейнер с «Торо сашими» — теми самыми кусочками тунца, каждый из которых стоил как хороший бизнес-ланч.
— Ты что делаешь? — глаза Лили расширились от ужаса. — Поставь! Это мое!
— Твое? — Антон усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты это заработала? Ты это купила? Нет. Это купил я. И я решаю, что с этим делать.
Он подошел к мусорному ведру. Нажал педаль. Крышка поднялась, открывая зияющую пасть с черным пакетом внутри.
— Нет! Антон, не смей! Ты больной! — закричала она, бросаясь к нему, но он выставил локоть, не давая ей приблизиться.
— Ты хотела качества? Ты хотела свежести? — он перевернул контейнер. Нежные розовые ломтики рыбы шлепнулись в мусор, прямо поверх картофельных очистков и старой кофейной гущи.
— Ты тварь! — взвыла Лиля, глядя на уничтоженный деликатес. — Это же деньги! Это живые деньги!
Антон молча вернулся к столу. Сгреб в охапку остальные коробки — роллы с гребешком, краба, рис. Всё, что составляло её «эстетику» и его финансовую дыру.
— Жри теперь свою гордость, — сказал он и одним махом смахнул всё содержимое стола в ведро. Пластик громыхал, соусы проливались, смешиваясь с грязью. Запах дорогих морепродуктов мгновенно смешался с запахом помойки.
Лиля стояла посреди кухни, тяжело дыша. Её руки тряслись, лицо перекосило от ненависти. Она смотрела на мусорное ведро, где вперемешку с отходами валялся её ужин за четырнадцать тысяч рублей, и в её глазах стояли злые, бессильные слезы.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она. — Чтоб ты сдох со своей курицей. Ты никогда, слышишь, никогда больше ко мне не прикоснешься.
— А я и не собираюсь, — ответил Антон. Он вытер руки о свои джинсы, словно стряхивая с себя остатки этого брака. — Я не сплю с паразитами. И кормить я тебя больше не буду. Хочешь суши? Иди работай. Хочешь маникюр? Иди работай. С сегодняшнего дня этот ресторан закрыт.
Он подошел к холодильнику, открыл морозилку и посмотрел на замерзшую, скрюченную тушку курицы, лежащую на льду. Она выглядела нелепо, но честно. В отличие от того, что осталось у него за спиной.
— Приятного аппетита, Лиля, — бросил он, не оборачиваясь. — В ведре еще много вкусного. Как раз для твоего уровня.
Антон вышел из кухни, погасив за собой свет. Лиля осталась одна в полумраке, подсвеченная лишь уличными фонарями. Она стояла над полным мусорным ведром, вдыхая запах рыбы и гнили, и с ужасом понимала, что только что закончился не просто ужин. Закончилась её сладкая жизнь, и начиналась какая-то другая, сырая и холодная реальность, к которой она была совершенно не готова. В тишине квартиры громко и отчетливо урчал её голодный желудок, требуя того, что теперь лежало среди помоев…
