— Ты подписала?
Мать стояла в дверях кухни, держа в руках полотенце, и смотрела на Надю так, как смотрят на человека, который только что сделал что-то непоправимое. Не с криком, не с упрёком. Просто смотрела.
— Мам, ну что за вопрос, — Надя отвернулась к окну. — Это для бизнеса. Игорю нужно было для регистрации фирмы, там какие-то счета, контрагенты…
— Ты подписала доверенность на квартиру.
— Это генеральная доверенность, она для бизнеса нужна.
— Надя. — Мать положила полотенце на стол, медленно, как кладут вещи, когда руки нужно занять, чтобы не сказать лишнего. — Генеральная доверенность на квартиру означает, что другой человек может сделать с ней всё что угодно. Продать. Заложить. Подарить. Без тебя.
— Мама, ты всегда так. Игорь не такой.
— Я тебя слышу, — сказала мать и вышла из кухни.
Надя смотрела ей вслед и чувствовала привычное раздражение, которое бывает, когда человек говорит что-то, во что ты не хочешь верить, но внутри уже что-то маленькое, холодное начинает шевелиться.
За окном была Сретенка. Старая, облупленная, любимая. Дом постройки тысяча девятьсот тридцать восьмого года, потолки три двадцать, паркет ёлочкой, подоконники шириной в полметра, на которых в детстве можно было сидеть, поджав ноги, и читать. Эту квартиру дед получил ещё при советской власти, потом она перешла бабушке, потом маме, потом при приватизации мама отказалась в пользу Нади. Так и получилось, что в тридцать два года Надя Соколова была единственным собственником трёхкомнатной квартиры в центре Москвы, в которой пахло старым деревом, немного нафталином от бабушкиного шкафа и почему-то всегда немного корицей, хотя никто корицу давно не покупал.
Игорь появился в её жизни два года назад. На дне рождения подруги. Высокий, с правильными чертами лица, умеющий слушать. Надя тогда подумала: вот человек, который умеет слушать. Это редкость. Он спрашивал про работу, про книги, про то, как она относится к путешествиям. Не перебивал. Смотрел прямо в глаза. Через неделю позвонил. Через месяц они не расставались.
Мать сразу сказала: что-то не то.
Надя сказала: мама, ты просто привыкла жить вдвоём, тебе тяжело принять нового человека.
Мать сказала: может быть. И замолчала.
Это «может быть» Надя запомнила. Потому что мать никогда не говорила «может быть», когда была согласна. Она говорила «может быть» только тогда, когда не хотела спорить, но оставалась при своём мнении.
Они поженились через восемь месяцев после знакомства. Небольшая свадьба, ресторан на тридцать человек, платье цвета слоновой кости, которое Надя выбирала три недели. Мать сидела за столом с ровным лицом и пила воду маленькими глотками. Тост за молодых произносил Игорев друг Костя, говорил что-то про счастье и про то, что Игорь наконец нашёл свой берег. Все смеялись. Надя смеялась тоже.
Игорь переехал в квартиру на Сретенке через три дня после свадьбы. Он снимал до этого комнату в Бутово, говорил, что не хочет тратить деньги на аренду, пока бизнес не встал на ноги. Бизнес был связан с поставками какого-то оборудования, Надя не очень вникала. Игорь говорил про это сложно, много терминов, много цифр, и она верила просто так, без вникания.
Первые месяцы он был внимателен. Приносил кофе в постель по воскресеньям. Иногда без повода покупал цветы, простые, полевые, не дорогие букеты из магазина, а пучок ромашек с рынка, что казалось Наде даже более трогательным. Он звонил, если задерживался. Спрашивал, как прошёл день.
Но постепенно что-то менялось. Не сразу, не резко. Так меняется свет осенью: сначала не замечаешь, потом вдруг понимаешь, что давно уже темнеет рано.
Он начал интересоваться квартирой. Сначала просто так, разговоры за ужином: а сколько она стоит, как ты думаешь? Надя говорила: не знаю, не думала. Он говорил: ну, в центре, наверное, хорошие деньги. Она соглашалась и переводила разговор. Потом он начал спрашивать про документы. Где хранится свидетельство о собственности? Надя говорила: в папке, в ящике стола. Он кивал и больше не спрашивал. Но она замечала, что иногда он открывал тот ящик. Говорил: ищу ручку. Или: смотрел, не завалилась ли квитанция за свет.
Мать жила в своей комнате, как жила всегда. Она не встревала в жизнь молодых, не комментировала, не советовала без спроса. Только однажды сказала:
— Надя, ты знаешь, что у тебя пропала голубая папка с документами?
— Какая папка?
— Та, в которой лежали бумаги на квартиру. Я случайно открыла ящик за ниткой, смотрю, а её нет.
Надя пошла проверять. Папки не было. Она спросила Игоря. Он сказал, что переложил, чтобы не потерялась. Вытащил папку из своей тумбочки. Надя взяла, положила обратно в ящик и сказала матери: всё нормально, он просто переложил.
Мать сказала: хорошо.
И больше ничего не сказала.
Весной Игорь пришёл домой возбуждённый, довольный, с бутылкой хорошего вина и готовым ужином из ресторана.
— Надюш, у меня большие новости. Серьёзный контракт, немецкие партнёры, но нужно срочно зарегистрировать фирму на другое юрлицо. Там всё сложно, налоговая, счета. Юрист сказал, что нужна генеральная доверенность. Просто формальность.
— Генеральная на что?
— На имущество. Это стандартная процедура, чтобы подтвердить платёжеспособность. Немцы требуют гарантий.
— Игорь, но квартира тут причём?
— Надюш, это просто бумага. Никто квартиру не трогает. Это для банка, чтобы открыть счёт. Я объясню тебе потом подробно, там всё долго. Ты мне доверяешь?
Она доверяла.
Нотариус был в районе Чистых прудов, маленький офис на втором этаже, пахло пылью и дешёвым освежителем воздуха. Молодая женщина за стойкой распечатала документ, объяснила что-то быстро и равнодушно, Надя подписала. Игорь был рядом, держал её за руку, улыбался.
На обратном пути они зашли в кафе, ели пасту, Игорь рассказывал про немецких партнёров. Надя слушала и думала, что паста чуть пересолена. Больше она ни о чём не думала.
Дома мать встретила её в коридоре.
Вот тогда и был тот разговор. Полотенце. Тихий вопрос. Холодный взгляд без упрёка.
Надя легла спать и долго не могла уснуть. Игорь спал рядом ровно и спокойно, как спят люди с чистой совестью или люди, которые умеют притворяться спящими. Она слушала его дыхание и думала: мама всегда так. Всегда видит плохое. Это просто бумага. Это для бизнеса. Он не такой.
Утром она встала раньше всех, сварила кофе и вышла в большую комнату. Окна там выходили во двор, старый московский двор-колодец, где росли два тополя, посаженных ещё в шестидесятых. Бабушка говорила, что сажал их сосед с третьего этажа, дядя Гриша, давно уже нет ни дяди Гриши, ни его семьи, а тополя стоят. Надя смотрела на тополя и пила кофе, и ей было хорошо и тревожно одновременно, что бывает, когда не знаешь, чего именно боишься.
В этой комнате стоял бабушкин буфет. Огромный, дубовый, с резными дверцами и мутноватыми стёклами. Внутри за стёклами стояли чашки из сервиза «Мадонна», которые никогда не использовались, просто стояли и были частью пространства. Надя в детстве любила открывать буфет и нюхать: там пахло деревом и временем, немного ванилью от каких-то старых леденцов, которые бабушка когда-то хранила в жестяной коробке. Коробка давно исчезла, а запах остался.
Игорь не любил буфет. Говорил: зачем эта рухлядь, лучше поставить нормальный шкаф. Надя говорила: это бабушкин. Он говорил: ну и что. Она не отвечала.
Через неделю после подписания доверенности Игорь стал возвращаться домой поздно. Говорил: переговоры, встречи, партнёры. Надя не спрашивала лишнего. Она вообще не была из тех, кто требует отчётов. Она верила людям и считала это своим достоинством, хотя иногда думала, что, может быть, это просто удобство: не спрашивать, не знать, не отвечать самой себе на неприятные вопросы.
Однажды вечером мать зашла к ней в комнату. Это было необычно. Мать всегда ждала, пока Надя сама придёт. Она постучала и вошла, держа в руке бумажный конверт.
— Надя, мне нужно тебе кое-что показать.
— Что это?
— Сядь, пожалуйста.
Надя села на кровать. Мать устроилась рядом, на краешке, держа конверт двумя руками.
— Я тебе никогда не говорила про одну бумагу. Думала, не понадобится. Но сейчас, кажется, время пришло.
— Мама, что за бумага?
— Когда шла приватизация, ты помнишь, я отказалась от своей доли. Оформили всё на тебя.
— Помню, ты говорила.
— Но я тогда же, одновременно, оформила другой документ. О праве пожизненного проживания. Нотариально заверенный. Это значит, что независимо от того, кто является собственником этой квартиры, я имею право здесь жить. Всю жизнь. И выселить меня нельзя. Даже если квартиру продадут.
Надя смотрела на конверт.
— Почему ты мне не говорила?
— Потому что надеялась, что это не понадобится. И не хотела, чтобы ты чувствовала, что я тебе не доверяю. Ты моя дочь. Но Игорь…
— Мама.
— Надя. Я не говорю, что ты плохой человек. Я говорю, что он умный человек. И не в том смысле, в каком это хорошо.
Надя взяла конверт. Внутри был сложенный лист бумаги с печатью и подписью. Она прочитала. Потом прочитала ещё раз.
— Покупатель не сможет ею распорядиться? — спросила она тихо.
— Любой покупатель, который придёт к нотариусу, увидит это обременение. Квартира с пожизненным жильцом стоит значительно меньше, а главное, мало кто захочет её покупать. Особенно если жилец знает свои права и не собирается никуда уходить.
Надя положила лист обратно в конверт. Руки у неё не дрожали. Это было странно, потому что внутри что-то большое и тяжёлое медленно начинало двигаться, как лёд по реке весной.
— Он уже нашёл покупателя, — сказала она. Не спросила. Сказала.
Мать помолчала.
— Я думаю, да. Иначе зачем была эта спешка с доверенностью.
Они сидели рядом на кровати, две женщины, мать и дочь, и за окном шумела Сретенка, и тополя во дворе качались от ветра, и пахло старым деревом и чем-то похожим на корицу.
Следующие три дня Надя жила в каком-то раздвоении. С Игорем разговаривала как обычно. Ужинали вместе. Он рассказывал про переговоры. Она слушала. Смотрела на его лицо, на то, как он двигает вилкой, как поднимает бокал, как улыбается, и думала: я не знаю этого человека. Я прожила с ним полтора года и совершенно его не знаю.
Это было не больно. Это было странно. Как будто смотришь в зеркало и видишь незнакомое лицо.
Она позвонила подруге Лене, юристу по недвижимости, с которой дружила ещё со студенчества. Лена выслушала всё, помолчала и сказала:
— Надя, генеральная доверенность, которую ты подписала, действительно даёт полные полномочия для продажи квартиры. Если покупатель уже найден и сделка близко, ты можешь отозвать доверенность. Прямо сейчас. У того же нотариуса или у любого другого.
— А если он уже что-то подписал от моего имени?
— Тогда сложнее, но при наличии обременения сделка в любом случае будет юридически проблемной. Твоя мать сохранила документ?
— Да.
— Отлично. Это серьёзная защита. Иди к нотариусу. Сегодня.
Надя пошла к нотариусу в тот же день. Одна, не сказав Игорю. Доверенность была отозвана. Нотариус выдал ей бумагу об отзыве, объяснил, что с этого момента Игорь не имеет права действовать от её имени в части распоряжения имуществом.
Вернувшись домой, она обнаружила, что Игоря нет. Он прислал сообщение: «Задержусь, встреча с партнёрами». Надя читала это сообщение и думала: партнёрами. Да. Конечно.
Она прошла в большую комнату, открыла бабушкин буфет, понюхала. Дерево. Время. Ни следа ванили, но всё равно хорошо. Она достала одну чашку из сервиза «Мадонна», голубую, с золотым ободком, и поставила на стол. Налила в неё чай. Просто так, потому что захотела.
Мать вышла из своей комнаты, увидела чашку, удивилась.
— Бабушкина посуда?
— Она сервиз копила, а мы так и не пользовались.
— Она говорила, что на особый случай.
— Вот и особый случай, — сказала Надя и отпила чай из голубой чашки.
Мать помолчала, потом пошла на кухню и вернулась со своей чашкой. Они сели вместе за большой стол, как не сидели, наверное, уже года три, с тех пор как появился Игорь. За этим столом Надя делала уроки, здесь бабушка раскладывала пасьянс, здесь дед читал газеты, здесь в какой-то далёкий новогодний вечер все вместе лепили пельмени, и мука была на всех, и смеялись громко, и запах был такой, что сейчас, через двадцать пять лет, Надя помнила его совершенно отчётливо.
— Мама, а ты давно поняла, что он такой?
— Месяца через три после знакомства.
— И молчала?
— А ты бы послушала?
Надя подумала.
— Нет.
— Вот именно.
Они помолчали. За окном зашумел дождь, мелкий, весенний, настойчивый.
— Как ты поняла?
— Он смотрел на квартиру не так, как смотрят на место, где живут. Он смотрел на неё как на вещь. Как оценщик.
— Я не замечала.
— Ты смотрела на него.
Это было точно. Надя смотрела на него, и он был красивый, и внимательный, и умел слушать, и она была так рада, что нашёлся наконец человек, который умеет слушать, что не смотрела больше ни на что.
События следующих двух дней разворачивались быстро, как бывает, когда что-то долго зревшее наконец прорывается наружу.
Игорь пришёл домой в половине одиннадцатого, весёлый, с каким-то блеском в глазах, который Надя теперь читала иначе, чем раньше. Раньше думала: вдохновение. Теперь видела: расчёт. Он сказал, что завтра важная встреча, надо будет съездить вместе кое-куда. Надя спросила куда.
— К нотариусу. Уточнить пару вещей по доверенности.
— По какой доверенности?
Он посмотрел на неё.
— По той, что ты подписала. Там надо дополнить формулировку.
— Игорь, я отозвала доверенность.
Пауза. Короткая, секунды три. Но очень красноречивая.
— Что ты сделала?
— Отозвала. Вчера. У нотариуса. Вот бумага.
Она протянула ему лист. Он взял, прочитал. Лицо у него стало очень спокойным. Не удивлённым, не расстроенным. Просто закрытым. Как окно, которое захлопнули изнутри.
— Зачем? — спросил он.
— Потому что не хочу, чтобы ты продавал мою квартиру.
— Надя, это просто бумага для бизнеса.
— Игорь, прекрати.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ты говорила с матерью.
— Да. Но и без матери я могла бы додуматься сама.
— Не додумалась бы, — сказал он, и это было честно, и в этой честности не было ничего хорошего.
— Игорь, у тебя уже есть покупатель?
Снова пауза.
— Это деловые переговоры.
— Ты нашёл покупателя на мою квартиру. Ты собирался продать её по доверенности и исчезнуть с деньгами.
— Это твои фантазии.
— Это логика. Объясни мне другую логику, если она есть.
Он не объяснял. Он сел в кресло, то самое, старое, с потёртыми подлокотниками, которое стояло в углу ещё с дедовых времён, и смотрел в сторону. Профиль у него был красивый. Надя это заметила и подумала, что это совершенно неуместное наблюдение в данный момент, но мозг работает странно в такие минуты, замечает посторонние вещи, пока главное обрабатывается где-то глубже.
— Я завтра уйду, — сказал он наконец.
— Хорошо.
— Надя, ты понимаешь, что между нами теперь…
— Да. Понимаю.
— Я не хотел…
— Игорь, — перебила она, — не надо. Не делай сейчас вид, что это случайно или что у тебя были другие варианты. Просто уйди.
Он ушёл не завтра. Он ушёл в эту же ночь, часа в два. Надя слышала, как он собирается, как хлопает дверцы шкафа, как шуршит пакет. Потом хлопнула входная дверь. Она лежала и смотрела в потолок. Потолок был белый, немного неровный, с маленькой трещиной в углу, которая была здесь, сколько Надя себя помнила. Бабушка говорила, что это дом оседает, такие дома всегда немного оседают, это нормально.
Утром она обнаружила, что из ящика стола пропала голубая папка. Та самая, с документами на квартиру. Видимо, он забрал её ещё раз, уже окончательно. Но свидетельство о собственности она на всякий случай неделю назад переложила к матери.
Через два дня позвонил незнакомый человек.
— Добрый день, это Надежда Соколова?
— Да.
— Меня зовут Виктор Андреевич. Я, собственно, по поводу квартиры. Мы с вашим супругом договаривались о встрече.
Надя глубоко вдохнула.
— Виктор Андреевич, мой супруг не имел и не имеет полномочий распоряжаться моей квартирой. Доверенность, которую он мог вам показать, отозвана. У вас на руках есть какие-то документы?
Пауза на другом конце.
— Договор задатка, — сказал он осторожно.
— С кем подписан договор?
— С вашим супругом как доверенным лицом.
— Виктор Андреевич, рекомендую вам проконсультироваться с юристом. Доверенность отозвана, и сделка, совершённая по ней после отзыва, не имеет законной силы. Кроме того, в квартире зарегистрировано обременение: мать является пожизненным жильцом с нотариально подтверждённым правом проживания. Любая продажа этой квартиры происходит с этим обременением.
Долгое молчание.
— Он мне… не говорил об этом.
— Нет. Он не говорил.
— Где мне найти вашего мужа?
— Не знаю. И, честно говоря, это теперь не мои заботы.
Она положила трубку. Руки всё-таки немного дрожали. Не от страха. От чего-то другого, что не так просто назвать. От того, как много всего оказалось неправдой, и как долго она жила внутри этой неправды и не замечала.
Лена, подруга-юрист, помогла с документами на развод. Оказалось, что при отсутствии общего нажитого имущества и детей это не так долго. Полгода, стандартная процедура. Надя подала заявление. Игорь не объявлялся. Повестки, которые высылал суд, возвращались с пометкой «адресат не найден». Лена сказала, что это не редкость в таких историях. Надя думала: адресат не найден. Хорошая формулировка. Точная.
Эти полгода были разными. Были дни, когда она не понимала, как вообще можно было не видеть. Перебирала в памяти всё, что было: как он смотрел на квартиру, как интересовался документами, как торопил с доверенностью, как был весел в ту ночь, когда пришёл домой с блеском в глазах. Всё вставало на места, как пазл, который складываешь уже после, когда картинка понятна, и думаешь: ну как же, вот же, вот, вот ещё тут.
Были и другие дни. Когда она вспоминала не его расчёт, а его руки, когда он держал её руку у нотариуса в первый раз, тот, когда подписывалась доверенность. Тёплые, твёрдые руки. И то, что это была его рука в момент, когда он вёл её к обрыву, делало воспоминание странным: как можно было одновременно держать и предавать? Наверное, можно. Некоторые умеют.
Но таких дней становилось меньше.
Мать в эти месяцы была рядом, не навязчиво, не с расспросами. Просто рядом. Она готовила еду, которую Надя любила с детства. Гречневую кашу с маслом, тушёную капусту, пироги с яблоками по воскресеньям. Запах этих пирогов стоял в квартире и был настолько знакомым, что временами казалось, что ничего не было. Что Игоря не было. Что было только это: квартира, мать, тополя во дворе, паркет ёлочкой и пироги по воскресеньям.
Но было. И это нужно было прожить до конца.
Однажды вечером мать сидела на кухне и что-то шила. Она всегда шила по вечерам, это было её давней привычкой, восстанавливала что-нибудь, штопала, перешивала. Надя вошла, налила себе чай, села напротив.
— Мам, тебе не бывает обидно?
— За что?
— Ну. Ты отказалась от своей доли в квартире ради меня. А потом едва не оказалось, что всё это было зря.
Мать подняла голову.
— Не зря. Квартира твоя. Ты здесь. Всё так, как должно быть.
— Но ты рисковала. Если бы он успел продать до того, как всё вскрылось…
— Он бы не успел.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я держала документ наготове с того самого дня, как он переехал сюда.
Надя посмотрела на мать. Маленькая, с ровной спиной, с иголкой в руках и катушкой ниток на столе. Совершенно обыкновенная и совершенно необыкновенная женщина.
— Ты знала, что так будет?
— Я не знала точно. Но я готовилась к тому, что может быть.
— Это называется мудрость или недоверие?
— Это называется любовь, — сказала мать и вернулась к шитью.
Надя держала чашку двумя руками и чувствовала тепло через керамику. Простое, физическое тепло. Хорошее.
Развод был оформлен в ноябре. Надя забрала из суда бумаги, вышла на улицу, постояла немного под деревьями. Листья уже облетели, асфальт был мокрый, пахло осенью и свежестью. Она ожидала почувствовать что-то особенное в этот момент, облегчение или, может быть, что-то похожее на печаль. Но почувствовала в основном холод и усталость. И желание домой.
Дома мать ждала с ужином. Запах был такой, что Надя прямо в пальто прошла на кухню и села за стол.
— Всё?
— Всё.
— Хорошо, — сказала мать и поставила перед ней тарелку.
Через несколько недель позвонила Лена.
— Надя, есть новость. Твой бывший объявился.
— Где?
— Его нашли в связи с другим делом. Оказывается, ты не первая. Там ещё несколько историй. В разных городах.
— Он профессиональный аферист.
— По всей видимости.
— И что теперь?
— Если захочешь, можешь подать гражданский иск. Ущерба у тебя, слава богу, нет прямого, но моральный… В общем, это твоё решение.
Надя думала несколько дней. Потом позвонила Лене и сказала, что не будет. Не потому что простила, а потому что не хотела снова вытаскивать всё это на свет, снова объяснять, снова быть женщиной, которую обманули. Она была готова быть другим человеком. Тем, кто идёт дальше.
Зима в тот год пришла поздно и сразу. В начале декабря повалил снег, настоящий, густой, и за одну ночь всё стало белым. Надя утром открыла окно в большой комнате, высунулась, посмотрела вниз: двор был покрыт снегом, тополя стояли белые, и тишина была такой, что слышно было, как падают снежинки. Или казалось, что слышно.
Она закрыла окно и обернулась к комнате. Бабушкин буфет стоял на месте. Паркет ёлочкой. Кресло в углу, то самое, с потёртыми подлокотниками. В нём больше никто не сидел со времени той ночи. Надя подошла, потрогала подлокотник. Кресло было старое, дедово. Прочное.
Мать вошла с двумя чашками.
— Из бабушкиного сервиза? — спросила Надя.
— А что их беречь? Пусть служат.
Они сели, каждая в своё место, как будто так было всегда. Снег за окном продолжал идти.
— Мам, ты не думала уйти на пенсию?
— Мне шестьдесят три. Я и так на пенсии.
— Нет, я имею в виду, перестать подрабатывать. Ты же всё равно берёшь частные заказы.
— Мне нравится. Голова работает.
— Ты не хочешь просто отдохнуть?
Мать посмотрела на неё.
— Надя, я сижу с тобой утром в нашей квартире и пью кофе из бабушкиных чашек. Это и есть отдых.
Надя посмотрела в окно. Снег лежал на подоконнике тихим слоем. Белый, чистый, не тронутый.
— А знаешь, что я хочу сделать весной? — сказала она.
— Что?
— Отремонтировать ванную. Там плитка давно отошла.
— Давно пора.
— И паркет в маленькой комнате перебрать. Там несколько досок скрипят.
— Хорошо.
— И ещё, — Надя помолчала, — я хочу достать пасьянс. У бабушки была колода, помнишь? Старая, с потрёпанными картами. Я её видела в комоде.
Мать помолчала секунду.
— Я её прибрала. Когда ты замуж выходила, убрала подальше, чтобы не потерялась.
— Принесёшь?
Мать встала, вышла, вернулась с маленькой коробкой из-под печенья, жестяной, с облупившимся рисунком. Открыла. Внутри лежала колода, перевязанная аптечной резинкой, карты с золотистыми рубашками, потёртые по краям.
— Бабушка раскладывала каждый вечер, — сказала Надя.
— Говорила, что это помогает думать.
— Ты умеешь раскладывать?
— Забыла. Но вспомним.
Они сидели за большим столом, и мать раскладывала карты, путаясь в правилах, переспрашивая что-то, что ни та ни другая толком не помнила. Снег шёл за окном. В квартире было тепло. Пахло кофе и чуть-чуть старым деревом. И почему-то корицей, хотя никто корицу давно не покупал.
В дверь позвонили.
Надя вопросительно посмотрела на мать. Та пожала плечами: не знаю. Надя пошла открывать. За дверью стоял незнакомый пожилой мужчина в пальто, с папкой под мышкой. Лицо спокойное, казённое.
— Надежда Викторовна Соколова?
— Да.
— Я из управляющей компании. По поводу капитального ремонта фасада. Вам должны были прийти документы.
— А, да. Приходили. Я ещё не успела ответить.
— Ничего страшного. У вас есть время до конца января. — Он протянул ей бланк. — Просто подпись нужна. Собственника.
Надя взяла ручку. Расписалась. Вернула бланк.
— Вы давно здесь живёте? — спросил мужчина, не уходя. Не из любопытства, просто так, как спрашивают, когда дом хороший и заметно, что хозяева его чувствуют.
— Всю жизнь, — сказала Надя.
Мужчина кивнул, попрощался. Надя закрыла дверь. Постояла в коридоре секунду, прислонившись спиной к двери. Квартира была тихой и тёплой. Из большой комнаты доносилось шуршание карт и голос матери, что-то бормочущей себе под нос про правила пасьянса.
Надя оттолкнулась от двери и пошла обратно. Снег за окном всё шёл. Колода была разложена на три ряда, и мать смотрела на неё с видом человека, который почти вспомнил, но ещё не совсем.
— Не сходится, — сказала мать.
— Давай сначала.
— Можно и сначала, — согласилась мать и начала собирать карты.
