— Как ты мог заложить в ломбард золотые серьги, которые мне подарила покойная бабушка, чтобы отыграться на ставках?! Ты клялся, что завязал! Это была моя единственная память о ней! Как ты мог, ворюга?! Верни их сейчас же! — кричала Ольга, стоя в дверном проеме спальни. В одной руке она до побеления в костяшках сжимала пустую бархатную коробочку темно-синего цвета, а в другой — смятый клочок термобумаги, который нашла в кармане куртки мужа, когда собиралась её постирать.
Роман даже не шелохнулся. Он сидел в глубоком компьютерном кресле, спиной к ней, сгорбившись перед монитором, словно вопросительный знак. На экране мелькали пестрые таблицы, графики и бегали крошечные фигурки футболистов в зеленой форме. В комнате стоял тяжелый, спертый запах немытого тела, дешевого табака и какой-то сладковатой химии от вейпа — запах застоявшейся жизни, в которой нет места свежему воздуху.
— Чего ты орешь? — лениво бросил он, не отрывая взгляда от бегущей строки с коэффициентами. Его голос был глухим и раздраженным, как у человека, которого разбудили посреди ночи ради пустяка. — Ты мне мешаешь. У меня сейчас лайв идет, ответственный момент. Уйди с фона, Оля. Не сбивай фарт.
— Уйти? — Ольга задохнулась от возмущения, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Ты слышишь, что я говорю? Ты украл серьги! Ты вынес из дома вещь, которая принадлежала моей семье полвека!
Она сделала несколько быстрых шагов к столу и швырнула пустой футляр прямо на клавиатуру. Бархатная коробочка гулко ударилась о пластик, сбив курсор. На мониторе всплыло какое-то окно ошибки, перекрыв трансляцию матча.
Роман дернулся, словно от удара током. Он резко развернулся, и колесики кресла прочертили на ламинате глубокие борозды. Его лицо было бледным, с нездоровой желтизной, а глаза, окруженные темными кругами от бессонницы, горели лихорадочным, нездоровым блеском.
— Ты больная? — рявкнул он, смахивая коробочку на пол, как назойливое насекомое. — Ты что творишь?! Там коэффициент был три и восемь! Это был верняк! Я сейчас мог поднять тридцатку одним кликом, а ты всё испортила своей истерикой!
— Меня не интересуют твои коэффициенты! — голос Ольги сорвался на визг, но она тут же заставила себя говорить тише, переходя на зловещий, вибрирующий от ярости шепот. — Где деньги, Рома? В квитанции написано двенадцать тысяч рублей. Где они? Давай их сюда. Я сейчас же поеду выкупать. Ломбард работает до восьми, я еще успею, если возьму такси.
Роман откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. На его растянутой домашней футболке красовалось свежее пятно от кетчупа, но смотрел он на жену с таким высокомерием, будто это она провинилась, а он — великодушный судья. Он почесал небритую щеку и усмехнулся, глядя куда-то сквозь неё.
— Нету денег, — буркнул он просто, как сообщают о том, что закончился хлеб. — В обороте они.
— В каком обороте? — Ольга почувствовала, как холодный пот потек по спине. Руки её задрожали. — Ты что… ты их уже поставил? Все двенадцать тысяч?
— Я их инвестировал! — Роман ударил ладонью по подлокотнику, и пыль взметнулась в луче света от настольной лампы. — Хватит использовать эти слова: «проиграл», «спустил». Это работа, Оля! Аналитика! Сегодня минус, завтра два плюса. Я же объяснял тебе тысячу раз систему догона. Мне не хватило буквально пары тысяч, чтобы отбить прошлый месяц, перекрыть кредитку, и тут подвернулся этот матч. А у тебя эти побрякушки лежат мертвым грузом. Пыль собирают в шкафу. Какой от них толк, если нам жрать нечего?
Ольга смотрела на него и не узнавала. Пять лет назад она выходила замуж за веселого, амбициозного парня, который дарил ей цветы и мечтал о своём бизнесе. Сейчас перед ней сидело существо с бегающими глазами, циничное и пустое, для которого семейные реликвии были просто ресурсом. Топливом для его безумной топки азарта.
— Это были не побрякушки, — медленно произнесла она, чеканя каждое слово, чтобы до него дошло. — Бабушка носила их всю войну. Она продала всё, чтобы выкормить детей в эвакуации, но серьги сохранила. Она отдала их мне перед смертью, своими руками вложила мне в ладонь. А ты… ты сдал их скупщику по цене лома. Ты оценил память моей бабушки в двенадцать тысяч рублей?
— Ой, давай без этого дешевого пафоса, а? — Роман поморщился, словно у него внезапно заболел зуб. — «Войну прошла», «память»… Мы живем в реальном мире, Оль. Двадцать первый век на дворе. Нам за квартиру платить нечем через неделю, хозяйка уже звонила. У меня проценты по микрозаймам капают. Я думал о семье! Я хотел сделать как лучше! Выкупил бы я твои сережки завтра с выигрыша, ты бы даже не заметила, что они пропадали. Полежали бы пару дней в сейфе у дяди Ашота, ничего бы с ними не случилось. Не растаяли бы.
— Ты их не выкупишь, — сказала Ольга. Это был не вопрос. Это была сухая констатация факта, страшная в своей безнадежности. — У тебя нет денег. Ты всё спустил. Ты опять пустой. Я вижу это по твоим глазам. Ты проиграл их полчаса назад, пока я поднималась по лестнице.
Роман вскочил с кресла. Он был выше её на голову, худой, жилистый, весь какой-то дерганный и угловатый. Он навис над ней, пытаясь подавить своим ростом, своей агрессией, как делал это всегда в последние годы, когда его ловили на лжи.
— Не каркай! — зашипел он, брызгая слюной. — Из-за твоего нытья всё и идет наперекосяк! Ты вечно под руку говоришь! «Не выкупишь», «проиграл»… Ты должна верить в мужа! Поддерживать! А ты только и делаешь, что считаешь мои промахи. Да я для нас стараюсь! Я хочу, чтобы мы нормально жили, а не считали копейки от зарплаты до зарплаты, как твои родители-нищеброды! Ты должна быть благодарна, что я ищу выходы, а не сижу на попе ровно!
— Я работаю на двух работах, Рома, — тихо сказала Ольга, глядя ему прямо в переносицу. — Я прихожу домой и падаю. А ты сидишь здесь, в этом свинарнике, и воруешь у меня. Ты обычный домашний вор. Ты вынес из дома последнее ценное, что у нас было.
— Ах, вор?! — Роман истерически хохотнул, и этот звук отразился от голых стен квартиры. — Я твой муж! У нас общее имущество по закону! Нет твоего и моего, есть наше! И если мне нужны оборотные средства для дела, я беру их там, где они лежат! Скажи спасибо, что я пока телевизор не вынес. Хотя стоило бы, всё равно ты его не смотришь, приходишь и сразу спать валишься. А мне инструмент нужен.
Он снова плюхнулся в кресло и демонстративно надел большие наушники, отгораживаясь от неё стеной звука. На экране снова замелькали цифры, графики поползли вниз. Он всем своим видом показывал, что разговор окончен. Что её претензии — это назойливый шум, мешающий великому стратегу делать деньги. Квитанция в руке Ольги окончательно превратилась в мокрый комок, но она не уходила. Внутри неё что-то оборвалось, уступая место холодной, звенящей пустоте.
— Снимай наушники, — сказала Ольга. Голос её был ровным, лишенным той истерической нотки, которая была минуту назад. Теперь в нем звенел металл, холодный и твердый, как тот самый залоговый билет в её руке.
Роман не отреагировал. Он продолжал кликать мышкой, ссутулившись перед светящимся экраном, полностью поглощенный процессом, где цифры заменяли ему реальную жизнь. Его голова качалась в такт какой-то агрессивной музыке, которую слышал только он.
— Я сказала, снимай наушники! — заорала Ольга и, сделав шаг вперед, рванула толстый витой провод на себя.
Штекер с треском вылетел из гнезда системного блока. Звук комментатора матча — «…опасный момент у ворот, удар!» — ворвался в тишину комнаты, смешавшись с гулом кулеров. Роман вскочил, опрокидывая кресло. Оно с грохотом упало на спинку, колесики беспомощно закрутились в воздухе.
— Ты что творишь, дура?! — заорал он, хватаясь за ухо, с которого сорвало амбушюр. Его лицо налилось дурной, свекольной кровью. — Ты мне гнездо расшатаешь! Это профессиональная гарнитура, она стоит как твоя зарплата!
— Плевать мне на твою гарнитуру! — Ольга швырнула тяжелые наушники на пол. Пластик глухо стукнул о ламинат, что-то хрустнуло. — Ты меня слышишь? Ты украл мои серьги! Ты проиграл память о моей бабушке! Ты не будешь сидеть и играть, пока я тут стою!
Роман посмотрел на свои наушники, валяющиеся в пыли, потом на жену. В его глазах не было раскаяния. Там было только раздражение человека, которого отвлекли от важного дела какой-то ерундой.
— Память… — передразнил он её скрипучим голосом, кривя губы. — Опять ты заладила. «Память», «бабушка», «реликвия». Оля, очнись! Это просто два куска штампованного металла с красными стекляшками. Им цена — копейки в базарный день. А ты устроила трагедию, будто я человека убил.
— Это рубины, Рома, — прошептала Ольга, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от его цинизма. — Настоящие рубины. Бабушка хранила их в голодные годы, она хлеб на них не меняла, чтобы мне передать. А ты… для тебя это просто «металл»?
— Да хоть алмазы из короны Британской империи! — рявкнул Роман, подходя к ней вплотную. От него разило кислым потом и старым перегаром. — Какая разница, что это, если оно просто лежит в коробке? Лежит и гниет! А мне нужны были живые деньги. Здесь и сейчас. У меня горела ставка, понимаешь ты своей куриной головой или нет? Это был шанс вылезти из той ямы, в которой мы сидим!
— В которую ты нас загнал, — поправила Ольга, не отступая. — Мы сидим в яме, потому что ты не работаешь полгода. Потому что ты считаешь себя гением ставок, а на деле ты просто больной наркоман.
Роман резко взмахнул рукой, и Ольга инстинктивно дернулась, ожидая удара, но он просто поправил волосы. Этот жест, полный пренебрежения, был хуже пощечины.
— Ты мыслишь как нищая, — сказал он с брезгливостью, словно объяснял высшую математику первокласснику. — У тебя психология бедности. Ты трясешься над старым хламом, вместо того чтобы инвестировать. Я взял этот «ресурс», чтобы приумножить его. Чтобы купить тебе, дуре, новые серьги, в десять раз лучше этих старушечьих висюлек. Я хотел как лучше!
— Ты хотел отыграться, — отрезала Ольга. — Ты не обо мне думал. Ты думал о своей дозе адреналина.
— Да пошла ты! — Роман отмахнулся и полез в карман спортивных штанов за вейпом. — Я устал тебе объяснять. Ты не веришь в меня. Никогда не верила. Только пилишь: «иди на завод», «иди грузчиком». А я создан для другого. У меня аналитический склад ума. И вообще… — он выпустил струю густого пара ей в лицо. — Мы в браке, дорогая. Штамп в паспорте видела? У нас всё общее. Согласно семейному кодексу.
Ольга замерла. Дым с запахом приторной дыни рассеивался между ними, открывая его самодовольную ухмылку.
— Что ты сказал? — переспросила она тихо.
— Что слышала. Мы муж и жена. Совместно нажитое имущество, слышала такое понятие? И то, что было в квартире, — это наше. Общее. А значит, я имел полное право распорядиться этим так, как посчитал нужным для семейного бюджета. Я глава семьи, в конце концов. Я принимаю финансовые решения.
Эти слова ударили Ольгу сильнее, чем физическая боль. Он не просто украл. Он подвел под своё воровство базу. Он оправдал себя законом, извратив саму суть их отношений. Он стоял перед ней, наглый, уверенный в своей правоте, и искренне считал, что продать её память ради рулетки — это его законное право «главы семьи».
— Это был подарок, — сказала Ольга, чувствуя, как внутри неё начинает дрожать какая-то пружина, готовая вот-вот лопнуть. — Подарок мне лично. До свадьбы. Это не совместно нажитое, юрист хренов. Это моё. Личное.
— Ой, ну подай на меня в суд! — Роман расхохотался, и смех этот был похож на лай. — Давай! Дели имущество! Коврик в прихожей распили! Ты мелочная, Оля. Жадная и мелочная, вся в свою мать. Та тоже удавится за копейку. Я пытаюсь миллионы заработать, схемы кручу, ночами не сплю, а ты мне двенадцать тысяч простить не можешь?
Он снова сел в кресло, но уже не за компьютер, а просто развернулся к ней всем корпусом, широко расставив ноги. Он чувствовал своё превосходство. Он видел, что она растеряна, что её аргументы о морали разбиваются о его железобетонный цинизм.
— Я не прощу, — сказала Ольга. — Ты сейчас же найдешь деньги. Где хочешь. Займи у друзей, возьми микрозайм на свой паспорт, продай свой телефон. Но квитанция должна быть оплачена сегодня.
Роман перестал улыбаться. Его лицо стало жестким, злым.
— Ты мне условия ставишь? — процедил он сквозь зубы. — В моем доме? Ты забыла, кто тут мужик? Я сказал: денег нет. Всё. Тема закрыта. Серьги ушли на благое дело. Не фартануло — бывает. В следующий раз повезет. А ты сейчас пойдешь на кухню и приготовишь мне пожрать, потому что я с утра маковой росинки во рту не держал из-за этих нервов.
Он отвернулся к монитору и потянулся за наушниками, чтобы поднять их с пола. Это движение, спокойное и будничное, стало последней каплей. Он возвращался в свой мир, вытирая ноги о её душу, и собирался продолжить играть, как ни в чем не бывало.
Ольга смотрела на его сутулую спину, на выпирающие лопатки под грязной футболкой, и вдруг поняла: он не вернет. Он даже не попытается. Для него эти серьги уже в прошлом, как проигранная фишка в казино. И она для него — просто обслуживающий персонал, который мешает «работать».
— Нет, Рома, — сказала Ольга, и голос её задрожал от подступающей истерики. — Ты не будешь играть. Ты не будешь жрать. Ты вернешь мне мои серьги!
Она бросилась к нему, не помня себя. Ей нужно было что-то сделать, как-то пробить эту стену равнодушия, заставить его почувствовать хоть каплю той боли, которую чувствовала она.
— Отдай телефон! — закричала Ольга, и в этом крике было столько отчаяния, что у любого нормального человека дрогнуло бы сердце. Но Роман нормальным уже не был. Азарт выжег в нём эмпатию, оставив только голый инстинкт самосохранения и жажду игры.
Она бросилась к нему, пытаясь нащупать в кармане его засаленных спортивных штанов смартфон. Ей казалось, что если она сейчас же, сию секунду, заставит его оформить займ, перевести деньги, сделать хоть что-то, то катастрофу можно будет отменить. Что бабушкины серьги, этот символ связи поколений, ещё можно спасти из липких лап ломбарда.
— Ты что, бешенная?! — взревел Роман, отскакивая назад. Он перехватил её запястье, больно сжав тонкую руку своими жилистыми пальцами. — Не смей меня трогать! Это моё личное пространство! Убери свои клешни!
— Оформи возврат! — хрипела Ольга, пытаясь вырваться, но он был сильнее. — Возьми кредит на себя! Ты же мужчина! Исправь то, что натворил!
— Я никому ничего не должен! — Роман с силой отшвырнул её от себя. — Отвали! Ты мне руку вывихнешь, истеричка!
Это не был удар кулаком, но толчок вышел слишком сильным, вложенным со всей злостью человека, которого загнали в угол и лишили комфорта. Ольга не удержала равновесие. Ноги в мягких тапочках заскользили по ламинату. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с глухим стуком упала боком на низкую тумбочку, где стоял роутер.
Удар пришелся прямо в ребра. Острая вспышка боли пронзила грудную клетку, выбивая воздух из легких. Ольга охнула и сползла на пол, ударившись плечом о плинтус. В глазах на секунду потемнело, а во рту появился металлический привкус — то ли прикусила губу, то ли от шока.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока.
Роман застыл. Он смотрел на жену, лежащую у его ног, и в его глазах на долю секунды мелькнул испуг. Но это был не страх за её здоровье, а страх за себя — вдруг она сейчас вызовет полицию? Вдруг будут проблемы? Этот страх тут же трансформировался в защитную агрессию.
— Ты сама упала! — выпалил он, отступая на шаг к своему столу. — Я тебя не бил! Ты сама на меня кинулась, споткнулась и упала! Не надо тут комедию ломать, актриса погорелого театра!
Ольга лежала на полу, прижимая руку к боку. Боль пульсировала, отдаваясь в висок, но странным образом эта физическая боль вдруг заглушила душевную. Туман в голове рассеялся. Она смотрела снизу вверх на человека, с которым делила постель, стол и жизнь последние пять лет.
Он не бросился к ней. Он не спросил, цела ли она. Он стоял и оправдывался, заранее прикрывая свою шкуру. Он смотрел на неё с брезгливостью, как на сломанную вещь, которая мешает проходу.
— Вставай давай, — буркнул Роман, видя, что она не шевелится. — Хватит валяться. Пол грязный. И не думай, что я поведусь на эти манипуляции. Денег всё равно нет. Хоть убейся тут.
Ольга медленно выдохнула. Вместе с воздухом из неё выходила любовь. Вся, до последней капли. Та любовь, которая заставляла её прощать его долги, закрывать глаза на ночные посиделки, верить в его «гениальные схемы». Всё это вытекло на грязный ламинат и испарилось. Осталась только ледяная, кристально чистая ненависть. И понимание: разговоры закончены. Слова — это оружие цивилизованных людей, а здесь, в этой прокуренной комнате, царят законы джунглей.
Она медленно, морщась от боли в боку, поднялась на ноги. Волосы растрепались, футболка сбилась. Ольга молча поправила одежду. Её взгляд скользнул по комнате и остановился на стеллаже за спиной мужа.
Там, подсвеченная синей светодиодной лентой, стояла его гордость. Его алтарь. Коллекция эксклюзивных изданий видеоигр, фигурки персонажей, которые стоили целое состояние, и, конечно же, игровая приставка последней модели — глянцевая, белая, идеальная. Та самая, которую он купил полгода назад с «большого выигрыша», вместо того чтобы закрыть часть ипотеки.
— Ты сказал, что у нас всё общее? — тихо спросила Ольга. Голос её был пугающе спокойным, лишенным эмоций. — Ты сказал, что имеешь право распоряжаться вещами семьи ради «инвестиций»?
— Ну да, — насторожился Роман. Ему не понравился её тон. Она не плакала, не кричала. Она смотрела на него так, как смотрят на пустое место. — К чему ты клонишь? Если ты думаешь, что я продам плойку, то закатай губу. Это мой инструмент отдыха. Я имею право расслабляться после стресса, который ты мне устраиваешь.
— Инструмент, — повторила Ольга, пробуя слово на вкус. — Значит, мои серьги — это лом, а твои игрушки — это инструмент?
— Это не игрушки! — взвился Роман, чувствуя угрозу своей святыне. — Это коллекционные вещи! Лимитированные издания! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Этот диск с автографом разработчика один стоит больше, чем вся твоя бижутерия! Не смей обесценивать мои увлечения!
— Больше, чем память о бабушке? — Ольга сделала шаг к стеллажу.
Роман загородил ей путь, раскинув руки.
— Эй, стоп! Отойди! Не приближайся к полкам! Ты сейчас на эмоциях, натворишь делов, а потом жалеть будешь. Это же деньги, Оля! Реальные деньги!
— Деньги? — Ольга усмехнулась, и улыбка эта была страшнее оскала. — Ты же сам сказал: деньги — это просто бумага. Главное — это отношение. Ты плюнул мне в душу, Рома. Ты продал мою память. А теперь ты трясешься над куском пластика?
Она вдруг резко ушла в сторону, обогнув его. Роман не ожидал такой прыти от женщины, которая только что корчилась от боли на полу. Он дернулся перехватить её, но Ольга уже схватила с полки первую попавшуюся коробку — какое-то тяжелое коллекционное издание в металлическом кейсе.
— Положи! — заорал Роман, его лицо побелело. — Положи на место, сука! Это раритет!
— Раритет? — переспросила Ольга, глядя ему прямо в глаза. — А бабушкины серьги были мусором?
Она с силой швырнула металлический кейс в стену. Раздался звонкий, отвратительный грохот. Коробка отскочила, раскрылась в полете, и содержимое — диск, артбук, какая-то пластиковая статуэтка — веером разлетелось по комнате. Пластик хрустнул под её ногой.
— Ты что наделала?! — Роман застыл, глядя на обломки своей прелести. Его руки затряслись. — Ты… ты уничтожила… Это же пятьсот баксов на аукционе!
— Ой, да ладно, — передразнила его Ольга его же интонацией пятиминутной давности. — Подумаешь, пластмасска. Купишь новую. Ты же у нас великий инвестор, поднимешь бабла и купишь. А сейчас мне нужны оборотные средства. Эмоциональные.
Она схватила следующую коробку. Потом еще одну. Она действовала методично, как робот. Взять — швырнуть. Взять — разбить.
— Стой! — Роман бросился к ней, забыв про «не бить женщин». Он спасал своё сокровище. Он схватил её за плечи и с силой развернул к себе. — Ты больная тварь! Я тебя урою!
— Давай! — закричала Ольга ему в лицо, и слюна брызнула на его щеку. — Давай, бей! Бей меня так же, как ты бил по моей жизни! Добей меня, чтобы я не видела, во что превратился мой муж! Но я разнесу здесь всё! Каждую твою игрушку, каждый твой провод я порву зубами! Ты не оставил мне ничего — и я не оставлю тебе ничего!
Она вырвалась из его захвата, царапнув ногтями его шею, и схватила самое ценное — белую консоль, стоящую вертикально, как обелиск. Провода натянулись.
— Нет! — взвыл Роман, видя, как его «инструмент» отрывается от поверхности стола. — Только не приставку! Оля, пожалуйста! Не надо!
— Надо, Рома, — прошептала она. — Очень надо.
И с силой дернула приставку на себя, вырывая HDMI-кабель «с мясом». Тяжелый корпус оказался в её руках. Она подняла его над головой, чувствуя приятную тяжесть возмездия. В этот момент она не думала о стоимости, о кредитах, о том, что будет завтра. Она хотела только одного — услышать, как ломается то, что он любил больше, чем её.
— Сдохни! — выдохнула Ольга и с силой обрушила белый пластиковый монолит на пол.
Звук удара был не таким, как в кино — не звонким и эффектным, а глухим, тошнотворным хрустом ломающейся начинки. Корпус треснул посередине, от него отлетел глянцевый кусок, обнажая черное нутро микросхем. Роман, наблюдавший за этим в каком-то ступоре, издал звук, похожий на скулеж побитой собаки. Он бросился на колени прямо в осколки, пытаясь собрать то, что еще секунду назад было его «инструментом».
— Ты убила её… — прошептал он, трясущимися руками прижимая к груди половину приставки, из которой сиротливо торчали разноцветные провода. — Ты понимаешь, что ты наделала, тварь?! Это же тридцать штук! Это мои деньги! Мои!
Он поднял на жену глаза, полные слез. Настоящих, искренних слез, которых она не видела, когда он проигрывал их отпускные, когда врал про задержку зарплаты, когда закладывал её золото. Он плакал над куском пластика, и это зрелище было настолько жалким и омерзительным, что Ольгу захлестнуло новой волной ярости.
— Твои деньги? — переспросила она, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, в боку стреляло после падения, но она не чувствовала боли. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода. — А мои серьги — это не деньги? Это был просто металл? Ну так вот тебе твой пластик! Жри его!
Она схватила со стола монитор. Широкий, изогнутый, купленный в кредит, который до сих пор висел на ней.
— Не смей! — заорал Роман, вскакивая с пола. Осколки впились ему в колени, но он не заметил. — Только тронь монитор, я тебя урою!
— Урой! — рявкнула Ольга и со всего размаха швырнула монитор в стену.
Экран взорвался паутиной трещин, матрица потекла чернильными пятнами, и тяжелая панель с грохотом рухнула на пол, погребая под собой остатки клавиатуры. Роман кинулся к ней, хватая за руки, пытаясь оттащить от своего святилища, но было поздно. Ольга превратилась в фурию. Она вырывалась, кусалась, царапалась, используя всё, что попадалось под руку, чтобы крушить этот алтарь игромании.
Она смахнула со стола стопку дисков. Пластиковые коробочки застучали по полу, раскрываясь и выплевывая блестящие кругляши. Ольга топтала их ногами, с наслаждением слушая, как хрустят «лимитированные издания».
— Чтоб ты сдохла! — орал Роман, пытаясь отпихнуть её от стола. Он ударил её по плечу, грубо, наотмашь, но она даже не пошатнулась. — Ты мне жизнь ломаешь! Ты мне удачу сбила, теперь ещё и технику грохнула! Ненавижу!
— Взаимно, дорогой! — кричала она в ответ, швыряя в него веб-камеру. — Я тебя ненавижу больше! Ты высосал из меня всё! Пять лет жизни, молодость, деньги, нервы! А теперь я забираю долг! Это моя компенсация за моральный ущерб!
Квартира наполнилась хаосом. Перевернутое кресло, разбитый монитор, растерзанная приставка, осколки дисков, втоптанные в ламинат. Посреди этого погрома стояли два человека, тяжело дыша, с красными, потными лицами, искаженными гримасой чистой, незамутненной ненависти.
Роман стоял, опустив руки. Он смотрел на руины своего игрового места, и в его взгляде читалась пустота. Это был конец. Не просто ссоры, а вообще всего. Он понимал, что играть больше не на чем. Что «отыграться» сегодня не выйдет. Его мир, замкнутый на этом столе, был физически уничтожен.
— Ты сумасшедшая, — выплюнул он, сплевывая на пол вязкую слюну. — Тебе лечиться надо. Психушка по тебе плачет. Из-за каких-то сраных серёжек разнесла хату.
— Это были не просто серьги, — тихо, но твердо сказала Ольга. Голос её сел, горло драло, но истерика отступила, оставив после себя выжженное поле. — Это была черта, Рома. Ты её перешел. Ты думал, я стерплю, как терпела твои долги? Думал, поплачу и прощу? Нет.
Она пнула ногой осколок корпуса приставки, отшвырнув его к ногам мужа.
— Ты проиграл, Рома. Но не деньги. Ты проиграл семью. Ты проиграл меня. И знаешь что? Мне не жаль. Смотри на это, — она обвела рукой разгромленную комнату. — Это то, что от нас осталось. Куча мусора.
Роман поднял голову. В его глазах не было раскаяния. Там была только злоба загнанного крысеныша, у которого отобрали сыр.
— Вали отсюда, — прошипел он. — Убирайся. Чтобы духу твоего здесь не было. Ты мне не жена больше. Ты враг. Ты уничтожила то, что я строил годами. Мою систему, мой комфорт. Ты всё разрушила своей бабской истерикой.
— Я никуда не уйду, — спокойно ответила Ольга. Она подошла к шкафу, достала оттуда спортивную сумку и начала швырять в неё его вещи: джинсы, футболки, носки. — Это моя квартира. Она досталась мне от той самой бабушки, память о которой ты продал за двенадцать тысяч. А ты здесь никто. Прописан у мамочки в деревне? Вот туда и катись. К своим «инвестициям».
— Ты не имеешь права! — взвизгнул Роман. — Мы в браке! Я вызову ментов! Я зафиксирую побои и порчу имущества! Ты мне выплатишь всё до копейки!
— Вызывай, — Ольга швырнула сумку ему в грудь. — Давай. Расскажи им, как ты вынес золото. Как ты толкнул меня. Пусть приезжают. Мне скрывать нечего. Я покажу им квитанцию из ломбарда. А ты покажешь им свои синяки на эго.
Роман схватил сумку, но не для того, чтобы уйти. Он вытряхнул вещи на пол, прямо в осколки пластика.
— Хрен тебе! — заорал он, брызгая слюной. — Я никуда не пойду! Я буду здесь жить назло тебе! Я превращу твою жизнь в ад! Ты пожалеешь о каждом слове, о каждой царапине на моей «плойке»! Я буду приводить сюда кого захочу, я буду курить в постели, я буду делать ставки с телефона, и ты ничего не сделаешь!
— Посмотрим, — Ольга перешагнула через кучу тряпья и направилась к выходу из комнаты. — Живи. В этом свинарнике тебе самое место. Только учти: холодильник пустой. Денег я тебе не дам даже на хлеб. Интернет я отключу завтра же. А золото…
Она остановилась в дверях и обернулась. Роман стоял посреди разрухи, жалкий, злой, сжимающий в руке обломок джойстика, как бесполезное оружие.
— Золото я выкуплю, — сказала она. — Я продам всё, что здесь осталось целого, возьму кредит, займу, но выкуплю. А ты… ты для меня умер, Рома. Ты стоишь дешевле, чем этот ломбардный билет.
Она вышла в коридор, но не хлопнула дверью. Она просто ушла на кухню, оставив его одного в темноте, среди обломков его виртуальной жизни. В квартире повисла не тишина, а тяжелый, густой запах озона от сгоревшей электроники и ненависти, которая теперь пропитала здесь каждый угол. Ссоры закончились. Началась война на уничтожение, в которой пленных не берут…
