— Паша, посмотри на меня и ответь честно: где деньги, которые лежали в коробке из-под зимних ботинок? — голос Виктории звучал пугающе ровно, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть по лицу. Она стояла в дверях кухни, сжимая в руке пустой белый конверт, который еще утром был пухлым и тяжелым.
Павел, сидевший за кухонным столом с телефоном в руках, даже не поднял головы. Его большой палец нервно скроллил ленту новостей, но глаза бегали по экрану бессмысленно, не цепляясь за текст. Он ссутулился, втянув голову в плечи, напоминая нашкодившего школьника, который надеется, что если не шевелиться, то учительница исчезнет сама собой.
— Я спрашиваю один раз, Паша. Там было сорок пять тысяч. Мы откладывали их три месяца. Я уже оделась, такси вызвала, чтобы ехать в торговый центр. Открываю коробку — а там пустота. Куда они делись? — Виктория сделала шаг вперед, и половица предательски скрипнула, нарушая гнетущую тишину квартиры.
— Вик, ну чего ты начинаешь сразу с допроса? — пробормотал Павел, наконец-то отложив телефон экраном вниз. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой, больше похожей на гримасу зубной боли. — Я переложил. Для сохранности. Знаешь же, сейчас время неспокойное, мало ли что…
— Не ври мне, — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Я знаю этот твой взгляд. Ты смотришь в угол, когда врешь. И уши у тебя краснеют. Ты их не переложил. Ты их отдал. Кому?
Павел тяжело вздохнул, почесал затылок и отвел глаза к окну, где за стеклом бушевала январская метель. Снег хлопьями бился в стекло, словно пытаясь прорваться внутрь, в тепло. На улице было минус двадцать, и ветер выл в вентиляции, напоминая о том, зачем именно нужны были эти деньги.
— Валере надо было, — выпалил он быстро, словно прыгая в ледяную воду. — У него там форс-мажор, Вик. Реально край. Коллекторы насели, грозились к матери приехать, двери выломать. Человек в беде, понимаешь? Он позвонил час назад, голос дрожит, чуть не плачет. Я не мог его бросить.
Виктория медленно опустилась на стул напротив мужа. Конверт выскользнул из её пальцев и спланировал на стол, как белый флаг капитуляции. Но сдаваться она не собиралась. Внутри неё поднималась холодная, темная волна ярости, но она держала её за плотиной спокойствия.
— Валере, значит, — тихо произнесла она, глядя прямо в переносицу мужу. — Опять Валере. В пятый раз за год. Паша, ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты посмотрел на термометр?
— Да при чем тут термометр! — вспыхнул Павел, чувствуя, что лучшая защита — это нападение. — Ты о шмотках думаешь, а там у человека жизнь рушится! Он же не на развлечения взял, а долг закрыть. Это святое. Мужская дружба, Вика, тебе не понять. Он вернет! Клянусь, на следующей неделе вернет. У него там сделка горит, он землю какую-то продает…
— Какую землю, Паша? — Виктория горько усмехнулась. — Ту, что на Луне? Или тот участок под Рязанью, который, как выяснилось в прошлый раз, принадлежит его бывшей тёще? Ты слышишь себя? Ты отдал деньги, на которые я должна была купить пуховик, человеку, который врет, как дышит.
Она встала и подошла к вешалке в коридоре, вернувшись через секунду со своей старой курткой. Швы на рукаве разошлись, из них торчал серый, свалявшийся синтепон. Молния заедала на середине, а ткань на локтях лоснилась от старости. Она швырнула куртку на колени мужу.
— Посмотри на это. Потрогай. Это, по-твоему, одежда для сибирской зимы? Я мерзну на остановке каждое утро так, что у меня зубы стучат. Я заболеваю через неделю. Мы ждали распродажи, копили, ужимались в продуктах. А ты взял и широким жестом мецената швырнул наш труд в бездонную яму по имени Валера.
Павел брезгливо скинул куртку с колен на пол. Его лицо пошло красными пятнами. Ему было стыдно, но признать свою неправоту означало признать себя дураком, которого обвели вокруг пальца. А этого его эго допустить не могло. Ему нужно было оставаться героем, спасителем, тем самым «Пахой», который решает вопросы, а не подкаблучником, трясущимся над каждой копейкой.
— Не надо драматизировать! — повысил он голос, вскакивая со стула. — Походишь пока в старой, ничего с тобой не случится, не сахарная, не растаешь! Можно свитер поддеть. Я же сказал — он вернет! Валера — пацан ровный, просто полоса черная. У всех бывает. А ты ведешь себя как мелочная мещанка! Тебе тряпки дороже людей!
— Мне дороже моя семья, — отчеканила Виктория, и её взгляд стал колючим. — А ты, кажется, забыл, кто твоя семья. Ты крадешь у нас, у меня, у нашего быта, чтобы выглядеть хорошим в глазах наглеца, который тебя использует. Ты думаешь, он тебя уважает? Паша, он звонит тебе только когда ему нужны деньги или трезвый водитель.
— Закрой рот! — рявкнул Павел, ударив ладонью по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула и звякнула. — Не смей так говорить про моих друзей! Ты его не знаешь! Он меня из таких передряг вытаскивал…
— Из каких? — спокойно спросила Виктория. — Назови хоть одну. Когда он тебя вытаскивал? Когда ты его пьяного вез с дачи в три часа ночи, а он облевал тебе весь задний салон и даже на химчистку не дал? Или когда он занял у нас на «бизнес» и купил себе новый айфон, пока мы кредит платили?
Павел задохнулся от возмущения. Аргументы у него закончились, осталась только слепая, упрямая обида. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем. Ему хотелось, чтобы жена замолчала, чтобы перестала тыкать его носом в очевидные вещи, которые он так старательно отказывался замечать.
— Ты просто завидуешь, что у меня есть друзья, а у тебя нет! — выпалил он самую глупую вещь, которая пришла ему в голову. — Ты хочешь меня контролировать! Сделать из меня свою комнатную собачку! Но не выйдет! Я мужик, я сам решаю, кому помогать!
Виктория смотрела на него с жалостью, смешанной с отвращением. Она видела перед собой не мужа, а капризного ребенка, который разбил дорогую вазу и теперь обвиняет пол в том, что он слишком твердый.
— Ты не мужик, Паша, — сказала она тихо, и эти слова ударили больнее любого крика. — Ты просто удобный. Ты для него — кошелек на ножках. И самое страшное, что тебе это нравится. Ты готов заморозить собственную жену, лишь бы Валера похлопал тебя по плечу и сказал: «Красава, братан».
Павел схватил телефон и демонстративно отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Но Виктория не ушла. Она стояла посреди кухни, глядя на валяющуюся на полу старую куртку, и понимала, что холод, идущий от окна, ничто по сравнению с тем холодом, который сейчас поселился в её душе.
— Звони ему, — сказала она. — Звони прямо сейчас и скажи, чтобы вернул деньги.
— Ага, разбежался! — фыркнул Павел, не оборачиваясь. — Чтобы я позорился? «Ой, Валер, жена ругается, верни взад»? Ни за что.
— Тогда это сделаю я, — Виктория достала свой телефон.
Павел резко развернулся, и в его глазах мелькнул настоящий страх. Не за деньги, не за жену. А за то, что его идол, его «крутой друг» узнает, что дома у Паши командует не он.
— Не смей! — Павел рванулся через кухню, опрокидывая табуретку, и выхватил телефон из рук жены. Его пальцы побелели от напряжения, а дыхание сбилось, будто он пробежал марафон. Он прижал мобильник к груди, глядя на Викторию так, словно она занесла над ним нож, а не собиралась просто нажать кнопку вызова. — Ты не будешь ему звонить. Ты не будешь позорить меня перед пацанами. Это не твое дело, Вика. Это мужские вопросы.
Виктория медленно, с пугающим спокойствием отряхнула руку, которой он коснулся, словно стряхивая грязь. Она не стала бороться за гаджет. Вместо этого она подошла к холодильнику, на дверце которого висел магнитный блокнот с их скромной семейной бухгалтерией, и сорвала верхний лист.
— Мужские вопросы? — переспросила она, и в её голосе зазвучал лед. — Давай тогда обсудим твою «мужскую» арифметику, Паша. Давай вспомним май. Валера попросил у тебя пятнадцать тысяч «до вечера», потому что у него якобы эвакуировали машину. Ты отдал. Вечером он трубку не взял. Через неделю он приехал к нам, сиял как медный таз, в новой кожаной куртке, и сказал: «Братан, с кэшем туго, но я тебе тему подгоню». И всучил тебе коробку с просроченным протеином, который ты потом тайком выносил на помойку. Пятнадцать тысяч за ведро тухлого порошка. Это мужской поступок?
Павел поморщился, словно у него заболел зуб. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, как пол под ногами становится раскаленной сковородкой.
— Он хотел как лучше! — огрызнулся он, пряча телефон в карман джинсов, подальше от греха. — Его самого кинули поставщики. Он пострадавший в той ситуации, а ты только о деньгах думаешь. Валера — человек широкой души, он хотел поделиться тем, что у него осталось.
— Широкой души, — кивнула Виктория, и её губы искривились в злой усмешке. — Август. День рождения твоей мамы. Мы сидим в ресторане, скромно, по-семейному. Вваливается твой Валера с какой-то девицей, подсаживается без приглашения. Заказывает виски, стейки, кальян. Веселит всех, тосты говорит, маму твою в щеку целует. А когда приносят счет, он хлопает себя по карманам и делает большие глаза: «Ой, карту в другой куртке забыл». И кто оплатил его банкет? Кто отдал двадцать тысяч из отложенных на страховку машины? Ты, Паша. Ты сидел и улыбался, как идиот, пока он жрал за твой счет и строил глазки официантке.
— Это было недоразумение! — Павел начал терять терпение. Его лицо пошло красными пятнами, он чувствовал себя загнанным в угол. Каждое её слово было правдой, и от этого было только больнее. Он ненавидел её сейчас за эту память, за эту бухгалтерскую точность, с которой она препарировала его «дружбу». — Он потом предлагал отдать!
— Когда? — Виктория сделала шаг к нему, заставляя мужа вжаться спиной в холодный подоконник. — Через месяц? Когда привез тебе два билета в кино на утренний сеанс в качестве компенсации? «Сходи с женой, развейся» — это его слова? Два билета по двести рублей за долг в двадцать тысяч. Великолепная конвертация, Павел. Уолл-стрит рыдает от зависти.
— Ты ничего не понимаешь в людях! — выкрикнул Павел, пытаясь защититься от её логики криком. — Валера — он другой! Он живет на полную катушку! Да, у него бывают провалы, но когда он поднимется, он нас всех за собой потянет! У него проекты, у него связи! Он с такими людьми общается, которых мы с тобой только по телевизору видели. Я инвестирую в отношения, Вика! Это социальный капитал!
Виктория рассмеялась. Это был сухой, безрадостный смех, похожий на кашель.
— Социальный капитал? Паша, ты для него не капитал. Ты для него — обслуга. Ты — бесплатное такси, когда он пьян. Ты — свободные уши, когда ему нужно похвастаться выдуманными победами. Ты — беспроцентный банк, который прощает долги. Он тебя не уважает. Он над тобой смеется. Я видела, как он смотрит на тебя, когда ты бежишь оплачивать его кофе. Как на дрессированную собачку, которая рада служить за трепку по холке.
— Замолчи! — Павел ударил кулаком по стене, сбив календарь. — Ты просто завидуешь! Ты сидишь в своем болоте: работа-дом, дом-работа. А Валера — он свободный! Он рискует! И я его ценю за это! Мне с ним интересно, понимаешь? Он не пилит меня за немытую кружку, он говорит о великом! А ты… ты только и знаешь, что считать копейки и напоминать мне о моих неудачах.
— Я напоминаю тебе не о неудачах, — тихо сказала Виктория, глядя на упавший календарь. — Я напоминаю тебе о том, что ты воруешь у собственной семьи. Ты украл у нас отпуск, когда отдал ему деньги на ремонт его джипа. Ты украл у нас спокойствие, когда заложил золотую цепочку, чтобы он отыгрался на ставках. А теперь ты украл у меня здоровье, отдав деньги на зимнюю одежду. Ты хочешь казаться ему ровней, Паша. Но ты не ровня. Ты просто донор.
Павел тяжело дышал. Ему хотелось ударить что-нибудь, разбить, чтобы этот невыносимый голос замолчал. Он знал, что она права. Глубоко внутри, в том темном углу сознания, куда он боялся заглядывать, он знал, что Валера его использует. Но признать это означало признать, что он, Павел — лох. Что все эти годы «мужской дружбы» были фикцией. Что он платил за иллюзию собственной значимости. Это было слишком больно. Проще было обвинить жену в меркантильности.
— Ты просто мелочная, — выплюнул он, стараясь говорить как можно обиднее, чтобы защитить свою хрупкую реальность. — Тебе жалко бумаги. А там — живой человек. Друг. Единственный, кто меня понимает. И если надо будет, я ему и последние штаны отдам. Потому что это — принцип. А у тебя принципов нет, только калькулятор в голове.
— Принципы? — Виктория посмотрела на него с такой усталостью, что Павел на секунду смутился. — Твой единственный принцип, Паша, — это страх. Ты боишься, что если перестанешь платить, Валера исчезнет, и ты останешься наедине со своей серой жизнью и со мной. Ты покупаешь его общество. Как дешевую проститутку, только платишь ты своей жизнью и моим комфортом.
— Да пошла ты! — рявкнул Павел, чувствуя, как вибрирует телефон в кармане.
Он сунул руку в джинсы. На экране высветилось фото: Валера в темных очках на фоне чужого «Гелендвагена», улыбающийся во все тридцать два зуба. Сердце Павла пропустило удар. Вот он. Сейчас он позвонит и скажет, что все решил. Что деньги не понадобились или что он уже возвращает их с процентами. И тогда Вика умоется. Тогда она поймет, как ошибалась.
Павел вытащил телефон, словно это был меч короля Артура.
— Вот! — торжествующе крикнул он, тыча экраном в лицо жене. — Звонит! Сам звонит! Видишь? Сейчас он скажет, что все в порядке. А ты будешь извиняться за каждое свое слово, поняла?
Виктория молча скрестила руки на груди, кивнув на гаджет.
— Отвечай, Паша. И включи громкую связь. Давай послушаем твоего «свободного человека».
Палец Павла завис над зеленой кнопкой вызова. Он чувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд жены, который жег кожу даже сквозь свитер. Телефон в его руке вибрировал, как живое существо, требующее внимания, и с каждой секунду этот звук становился все настойчивее, все громче в тишине маленькой кухни. На экране продолжала сиять довольная физиономия Валеры.
— Громкая связь, Паша, — напомнила Виктория. Ее голос был тихим, но в нем звучала такая властность, что спорить было невозможно. Это был голос не жены, а судьи, зачитывающего приговор.
Павел судорожно сглотнул, провел пальцем по экрану и нажал на иконку динамика.
— Алло? Валер? — его голос предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Ты как там? Решил вопросы?
Из динамика тут же вырвалась какофония звуков: глухие басы клубной музыки, пьяный смех, звон стекла и чей-то визгливый женский хохот. Эти звуки, казалось, заполнили всю кухню, вытесняя воздух и надежду.
— Паш-ш-ка! Братан! — голос Валеры был тягучим и развязным, явно подогретым немалым количеством алкоголя. — Ты не поверишь, какая тут жара! Мы в «Золотом вепре», подтягивайся! Тут Ленка, тут Машка… Короче, весь цвет нации! Ты где пропал, старик?
Павел замер. Он почувствовал, как краска стыда заливает его лицо, шею, уши. Он не смел поднять глаза на Викторию. Ему хотелось провалиться сквозь линолеум, просочиться в подвал, исчезнуть.
— Валер, погоди… — пробормотал он, стараясь прикрыть динамик ладонью, но музыка все равно пробивалась наружу. — Ты же говорил про коллекторов… Про кредит… Ты сказал, что у тебя проблемы, что мать могут тронуть…
— Да какие проблемы, брат! — перебил его Валера, и в трубке послышалось громкое бульканье наливаемого напитка. — Проблемы — это для лохов! А мы — короли жизни! Я ту тему закрыл, понял? Одной левой! А твои бабки… Слышь, Пах, ты меня реально выручил! Прямо от души! Мы тут за твое здоровье тост поднимаем! Эй, девчонки, крикните спасибо Паше-спонсору!
На заднем фоне раздалось нестройное женское «Спа-си-бо!», перекрываемое гоготом Валеры.
Виктория стояла неподвижно, прислонившись к дверному косяку. Ее лицо окаменело. Она смотрела на мужа не с гневом, а с брезгливым любопытством, словно наблюдала за поведением навозного жука.
— Валер, тише… — зашипел Павел, отчаянно косясь на жену. — Я тут не один… Я с Викой. Слушай, а ты когда сможешь… ну, вернуть? Нам просто срочно надо, мы тут планировали…
В трубке на секунду повисла пауза, а потом раздался громкий, пренебрежительный смех.
— Ой, да ладно тебе, каблук! — голос Валеры стал жестче, в нем прорезались нотки хозяйского раздражения. — «С Викой он». Ты че, у юбки сидишь? Пятница, вечер! Скажи своей крале, пусть не зудит. Верну я, верну! Как только карта ляжет. Я сейчас ставку сделал — верняк сто процентов! «Реал» выиграет, и я тебе вдвойне отсыплю! Слышь, не будь занудой. Ты мужик или кто? Давай, прыгай в тачку и дуй сюда. Мне как раз до дома надо будет потом подбросить тело, я уже никакой…
Павел стоял, сжимая телефон так, что побелели костяшки. В этот момент он должен был взорваться. Он должен был заорать, послать этого наглого паразита к черту, потребовать свои деньги назад, защитить честь жены. Любой нормальный мужчина сделал бы это.
Но Павел не был нормальным. Он был зависимым. Он был тем, кто годами строил свою самооценку на одобрении этого человека. И сейчас, перед лицом открытого хамства, его старые привычки взяли верх. Страх быть отвергнутым стаей оказался сильнее самоуважения.
— Ха-ха… Ну да, ты даешь, Валер… — выдавил из себя Павел, жалко хихикнув в трубку. Он пытался звучать непринужденно, по-свойски. — Ну, раз отдыхаете — молодцы. Я… я не смогу сейчас, устал. Давай завтра созвонимся? Насчет денег…
— Завтра, завтра! — отмахнулся Валера. — Все, Паш, не грузи. Тут песня моя пошла. Бывай, банкир!
Связь оборвалась. В кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Это была не просто пауза в разговоре. Это была тишина кладбища, на котором только что похоронили остатки уважения Виктории к своему мужу.
Павел медленно опустил руку с телефоном. Он все еще глупо улыбался, по инерции пытаясь сохранить маску «своего парня».
— Ну вот… — он повернулся к жене, избегая прямого взгляда. — Видишь? У него все хорошо. Настроение боевое. Значит, дела пошли в гору. Вернет он, Вика. Просто выпил немного, расслабился. Стресс снимает. Ты же знаешь, у бизнесменов нервы ни к черту…
Виктория молчала. Она смотрела на него так долго, что Павлу стало физически больно. Ему казалось, что она сейчас начнет кричать, кидаться вещами, плакать — делать хоть что-то привычное, женское, эмоциональное. Но она лишь медленно покачала головой.
— Ты даже сейчас, — тихо произнесла она, и каждое слово падало, как камень в воду, — даже когда он смешал тебя с грязью, назвал каблуком и спонсором, даже когда он признался, что пропивает наши деньги… Ты хихикал. Ты поддакивал. Ты извинялся перед ним за то, что посмел напомнить о долге.
— Я просто не хотел обострять! — взвизгнул Павел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Зачем ругаться с пьяным? Он протрезвеет — мы поговорим как люди. Это дипломатия, Вика! Тебе не понять!
— Дипломатия? — она горько усмехнулась. — Нет, Паша. Это не дипломатия. Это трусость. Ты боишься его. Ты боишься потерять статус «друга», которого на самом деле никогда не имел. Он презирает тебя. И, знаешь, что самое страшное? Я сейчас смотрю на тебя и понимаю… я согласна с Валерой.
— Что? — Павел опешил, его рот приоткрылся. — Ты… ты согласна с этим уродом?
— Да. Ты действительно ведешь себя не как мужчина. Ты ведешь себя как обслуга, которая рада, что барин разрешил ей постоять рядом.
Виктория оттолкнулась от косяка и прошла мимо него в спальню. Она не задела его плечом, не толкнула, она просто обошла его, как обходят пустое место, предмет мебели, который давно пора выбросить.
— Куда ты пошла? — крикнул ей вслед Павел, чувствуя нарастающую панику. — Мы не договорили! Вика! Я же для нас стараюсь! Я связи налаживаю!
Из спальни донесся звук открываемого шкафа. Шум вешалок, стукающихся друг о друга. Звук молнии на дорожной сумке.
Павел застыл посреди кухни. В его голове билась одна мысль: «Она блефует. Она просто пугает. Сейчас успокоится». Но холодный рассудок подсказывал другое. Он вспомнил глаза жены во время звонка. В них не было обиды. В них была пустота. Та пустота, которая появляется, когда любовь умирает не от громкого скандала, а от тихого, невыносимого разочарования.
Он посмотрел на телефон, лежащий на столе. Экран погас, отражая искаженное лицо Павла. Где-то там, в «Золотом вепре», Валера тратил их сорок пять тысяч, смеясь над «Пахой-спонсором». А здесь, в холодной квартире, рушилась жизнь Павла, но он все еще пытался найти оправдание, которое склеило бы осколки.
— Вика, ну хочешь, я займу у мамы? — крикнул он в сторону спальни, хватаясь за последнюю соломинку. — Прямо сейчас позвоню! Купим мы твой пуховик! Слышишь?
Ответа не последовало. Только ритмичный звук складываемых вещей.
Павел влетел в спальню, чуть не споткнувшись о порог. Вид открытого чемодана на кровати подействовал на него как красная тряпка на быка. Это был тот самый чемодан, с которым они ездили в Турцию три года назад — единственный раз, когда он позволил себе потратить деньги на семью, а не на «перспективные проекты» друзей. Теперь в его черное нутро летели свитера, джинсы и белье. Виктория укладывала вещи небрежно, комкая их, чего раньше никогда не делала. Эта поспешность пугала Павла больше, чем аккуратность.
— Ты что, совсем с катушек слетела? — закричал он, хватая ее за руку, которой она тянулась к полке с футболками. — Из-за сорока тысяч? Ты рушишь семью из-за бумажек? Вика, очнись! Это же просто деньги! Наживное!
Виктория выдернула руку. Она сделала это резко, с силой, о которой Павел и не подозревал. В её глазах не было слез, только сухая, выжженная пустыня. Она посмотрела на мужа так, словно видела его впервые — и это зрелище ей глубоко не нравилось.
— Не трогай меня, — тихо произнесла она. — И отойди от чемодана. Если ты сейчас попытаешься меня остановить силой, я начну кричать. И поверь, соседи с радостью вызовут полицию, а твой драгоценный Валера не приедет тебя выкупать.
Павел отшатнулся, подняв руки в примирительном жесте. Его лицо исказила гримаса обиды и непонимания. Он искренне не мог взять в толк, почему его жена, всегда такая понимающая и мягкая, вдруг превратилась в ледяную статую.
— Я займу у матери! — выпалил он, лихорадочно ища выход. — Слышишь? Я сейчас позвоню ей, скажу, что у нас форс-мажор. Она даст! Я куплю тебе два пуховика! Шубу куплю! Только прекрати этот цирк! Ты ведешь себя как истеричка!
— Как истеричка? — переспросила Виктория, аккуратно закрывая крышку чемодана. Щелчок замков прозвучал как выстрел в тишине комнаты. — Нет, Паша. Истеричка — это та, кто бьет посуду и угрожает. А я просто ухожу. Знаешь, почему? Потому что я устала быть третьей лишней в твоем браке с Валерой.
— Да при чем тут Валера?! — взвыл Павел, хватаясь за голову. — Он мой друг! Друг детства! Мы с первого класса вместе! Ты хочешь, чтобы я предал друга ради тряпок?
Виктория выпрямилась. Она взяла с тумбочки свою сумку, перекинула ремень через плечо и подошла к мужу вплотную. Павел почувствовал запах её духов — тот самый, который он дарил ей на годовщину, купленный, кстати, на распродаже, потому что полную сумму он тогда одолжил кому-то из приятелей.
— Твой «друг» Валера в пятый раз занял у нас деньги и не отдал, а ты снова дал ему в долг, потому что «не смог придумать отмазку»?! Ты крадешь у собственной семьи, чтобы выглядеть хорошим в глазах наглеца, который тебя использует?! У тебя нет своего мнения, нет стержня и скоро не будет жены! Я ухожу!
Павел замер, открыв рот. Эти слова ударили его под дых. Но вместо того, чтобы осознать их смысл, он почувствовал прилив злобного, защитного гнева. Его эго, уязвленное правдой, начало отбиваться.
— Ах, вот как ты заговорила! — прошипел он, сужая глаза. — Стержня нет? А кто, по-твоему, в доме мужик? Кто деньги приносит? Ну и вали! Кому ты нужна в свои тридцать, разведенка с прицепом из претензий? Думаешь, найдешь лучше? Думаешь, кто-то будет терпеть твое занудство? Да я для тебя все делал! А Валера… Валера — человек! А ты — счетная машинка!
Виктория даже не моргнула. Она взяла чемодан за ручку и покатила его к выходу из спальни. Колесики глухо зашуршали по ламинату.
— Я не счетная машинка, Паша, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Я просто женщина, которая хочет, чтобы её муж покупал зимнюю одежду ей, а не спонсировал пьянки чужого мужика. И да, я найду лучше. Потому что хуже — это быть слугой у слуги.
Она вышла в коридор. Павел кинулся за ней, но остановился в дверях зала. Он видел, как она надевает ту самую старую куртку с рваным рукавом. Синтепон торчал из шва белым клочком, как символ их разрушенной жизни. Вика быстро застегнула молнию, которая, к счастью, в этот раз не заела, и намотала шарф.
— Ты пожалеешь! — крикнул он ей в спину, чувствуя, как страх одиночества начинает сдавливать горло. — Ты приползешь назад, когда деньги кончатся! А я не пущу! Слышишь? Я принципиальный!
Виктория взялась за ручку входной двери. Она на секунду замерла, словно хотела что-то сказать на прощание, может быть, вспомнить что-то хорошее. Но потом она вспомнила смех Валеры из телефона и подобострастное хихиканье Павла. Хорошего не осталось. Всё было продано, заложено и пропито в «Золотом вепре».
— Ключи я оставлю в почтовом ящике, — сказала она сухо. — За комуналку в этом месяце плати сам. Если Валера разрешит тебе оставить себе хоть немного денег.
Дверь открылась, впуская в квартиру ледяной воздух подъезда. Виктория шагнула за порог, и тяжелая металлическая дверь захлопнулась за ней с финальным, глухим звуком. Щелкнул замок.
Павел остался один.
В квартире повисла тишина, но она не была звенящей. Она была душной, плотной, пахнущей пылью и старыми обоями. Он стоял посреди коридора, глядя на пустую вешалку, где еще минуту назад висели её вещи. Его взгляд упал на коврик у двери — грязный, стоптанный. Он вдруг почувствовал себя именно этим ковриком.
Телефон в его кармане снова пискнул. Павел дернулся, выхватил его дрожащими руками. На экране светилось сообщение от Валеры: «Братан, скинь еще косарь на такси, карта не проходит. Выручай, Пах!»
Павел смотрел на эти буквы. Впервые за много лет они не вызвали у него желания немедленно открыть приложение банка. Он смотрел на экран, и в груди поднималась волна тошнотворной пустоты. Он поднял глаза и посмотрел в зеркало в прихожей. Оттуда на него глядел помятый, лысеющий мужчина с красными пятнами на лице и бегающими глазами. Мужчина, который только что променял семью на «косарь на такси» для паразита.
Он размахнулся и со всей силы швырнул телефон в стену. Гаджет с хрустом ударился о бетон, отлетел и упал на пол экраном вниз, разлетевшись на куски.
— Да пошли вы все! — заорал Павел в пустоту квартиры, и его голос сорвался на визг. — Я мужик! Я сам решаю!
Он осел на пол, прижавшись спиной к тумбочке для обуви. Ему было холодно. Из-под двери дуло. Он обхватил колени руками и уставился на разбитый телефон. Ни жены, ни денег, ни друга. Только кредит за «дружбу» и холодная зима впереди.
Где-то далеко, на улице, взревел мотор такси, увозящего Викторию в новую жизнь. А Павел остался сидеть в темной прихожей, точно зная, что завтра он поднимет этот телефон, вставит сим-карту в старый аппарат и переведет Валере этот проклятый косарь. Потому что больше у него никого не осталось…
